Лунный свет, проливающийся сквозь пространство между черепицей, мягко и щедро ложился на плечи Мо Чжу, упражнявшегося с мечом под навесом галереи, неся в себе остаточное тепло заката.
Тихо, плавно, тепло.
В этом было немало поэзии.
Его меч замер.
Потому что он услышал приближающиеся почти десяток шагов — едва уловимо тревожные, с запахом крови.
Между бровей Мо Чжу пролегла легкая складка, но он неторопливо убрал меч в ножны.
Его жизненная философия проста: каким бы ни был результат — хорошим или плохим, раз уж он есть, с ним можно работать.
Хорошее решай хорошими методами, плохое — плохими, не предаваясь излишней радости или тревоге.
Всё лишнее — просто лишнее.
Этому научил его Чжун Айюэ, однако, судя по всему, сам Мо Чжу справлялся с этим куда лучше, чем предполагал Чжун Айюэ, пожалуй, даже превосходя самого учителя.
Он знал: приближался Циша. А с Чжун Айюэ что-то случилось.
Он кивнул.
Шаги тут же затихли по всем углам двора.
Тогда Мо Чжу повернулся и зашагал по крытой галерее вглубь дома.
Миновав несколько средних залов, он остановился перед одной из дверей и легко постучал.
Ответа не последовало, и он без лишних церемоний толкнул дверь и вошел.
С первого взгляда было заметно, что человек внутри с головой укутался в одеяло, так что торчала лишь темная макушка.
Одежда была в беспорядке сброшена у края кровати.
Улегся так рано?
Мо Чжу с легким недоумением подошел, сел, толкнул сверток, потом толкнул еще раз.
Однако тот, кто так сладко спал, завернувшись в одеяло, не подавал ни малейших признаков жизни.
Подождав немного, Мо Чжу тихо выдохнул и произнес:
— Ну и пусть.
Протянув руку, он немного оттянул одеяло, закрывавшее нос и рот спящего, открыв раскрасневшееся и разгоряченное лицо Цзю Сяо, после чего поднялся и направился к выходу.
Дверь тихо притворилась, шаги стихли вдали, и лишь тогда человек под одеялом чуть шевельнулся и медленно откинул покрывало.
На белоснежной ткани постели отчетливо темнели два багровых пятна.
— Ох-ох, не то чтобы я не хотел помочь тебе спасти человека, просто у меня тут, похоже, куда опаснее… К счастью, от той ватаги, что явилась чуть раньше, разило кровью, так что мне удалось всех обмануть.
Цзю Сяо сел, подпер подбородок рукой и вдруг весело усмехнулся:
— Мой милый Мо Чжу такой сострадательный: вздумай он дернуть за одеяло посильнее — и я бы тут же провалился.
Пока он смеялся, на его аккуратном одеяле в районе поясницы зловещая алая полоса расплылась еще на несколько оттенков ярче, источая капли крови. От этого место под только что согретым одеялом стало даже теплее обычного.
Словно вовсе ничего не замечая, Цзю Сяо продолжал улыбаться. Его взгляд скользнул по лежавшей у кровати одежде:
— И впрямь такой застенчивый. Даже заподозрив неладное, постеснялся проверить — ну до чего же прелестен.
Бормоча это, он неторопливо свесил ноги с кровати, приподнял бровь, но вмиг сурово глянул на узкую щель в окне. Его лукавые глаза блеснули хитринкой, в которой на три части читалось властолюбие, на три — свирепость и еще на три — холод, а оставшаяся доля пришлась на насмешливую улыбку. Протянув интонации, он вздохнул:
— Так неужели этот молчаливый гость не менее застенчив? В разгар зимы выламывать чужие окна и впускать ледяной ветер — это совсем не мило...
***
Следом за стремительно мчащимся Ян Фэйгаем Чжун Вэйкун тоже выложился в полную силу. То ли они соревновались друг с другом, то ли сказывалось что-то еще, но оба летели по верхушкам деревьев, с каждой секундой прибавляя в скорости, и спустя меньше половины чжэня уже преодолели полпути.
— Такая неуклюжая возня при нашей первой встрече, а притворялся-то мастерски, — бросил насмешку Чжун Вэйкун.
— Ой-ой-ой, ты это сейчас сам себя хвалишь? — не остался в долгу Ян Фэйгай.
— Прекрасный мастер, который даже не заметил, как человек оказался в смертельной ловушке прямо у него под носом? — холодно усмехнулся тот.
— И снова ты говоришь о себе? — хмыкнул Ян Фэйгай.
— Последним Чжун Айюэ видел ты, а вовсе не я, — прищурился Чжун Вэйкун.
— Их разговор слышал ты, а не я, — вздернул бровь Ян Фэйгай.
— Когда видел его в последний раз, почему не забил тревогу?
— А ты слышал и тоже не стал преследовать.
— Да кто вас разберет, с кем вы там связались! Я хотел обсудить всё с тобой, а ты и слушать не стал.
— Что, завидно? — усмехнулся Ян Фэйгай.
— Завидно! Такая красавица, как Мо Мэнлин, досталась тебе, как тут не завидовать? — тоже ухмыльнулся Чжун Вэйкун.
Лицо Ян Фэйгая мгновенно помрачнело, и перепалка вышла на новый уровень.
Цепляясь за всякую сущую чепуху, они припомнили друг другу всё: кто сколько съел, кто что получше отобрал, кто свалил на другого чужую вину, кто над кем подшутил; они спорили о том, какая женщина красивее, чей мужчина пишет лучшие тексты и какой чиновник усерднее всех ведет дела, а заодно выясняли, у какого виноторговца больше разбавлен напиток и кто продает худшие свиные головы. Словом, разговор пестрел деталями, они пикировались без передышки, скрестив шпаги языков.
Финальный обмен репликами:
— Иди своей широкой дорогой!
— А я пойду по своей одинокой кладке!
И они разошлись в разные стороны.
— Ну… Му Лаода, что скажем? — тихо произнес глубокий бас в близлежащей роще.
Они следовали по пятам за Чжун Вэйкуном и Ян Фэйгаем, став свидетелями форменной детской возни и низкопробной свары.
— А что тут скажешь, — отозвался старческий голос, внезапно повышая тон. — К бою!
Шесть человек за его спиной вздрогнули и, мгновенно сообразив, в один миг перестроились, окружив Му Лаода и образовав причудливую формацию.
— Ван Цзинчжан выбрал вас в противники для Циша, и должен признать — у него отменный вкус.
Голос донесся извне.
Ни холодный, ни злой, без насмешки или вызова — казалось, в нем звучало лишь чистое уважение и восхищение.
Обладатель этого голоса наконец появился в поле зрения Му Лаода.
Появился прямо перед ними.
Иначе говоря, в тот самый момент, когда все семеро были целиком сосредоточены на периметре, этот человек медленно выступил из темноты прямо у них перед носом.
Му Лаода слегка приоткрыл старческие, но по-прежнему проницательные глаза, и его напряженные мышцы невольно окаменели.
— Ты… Мо Чжу? — заговорил Му Лаода, впрочем, без тени сомнения в голосе.
— Какая честь, что вы помните мое скромное имя.
Человек, все еще ступавший в тени, наконец переступил границу ямы и оказался в лунном свете.
Му Лаода, разумеется, не ошибся.
Да в этом и нельзя было ошибиться.
Каким бы собранным, искушенным и скрытным ни казался человек, для того, кто видит его впервые, сильнее всего врезается в память — и проще всего запоминается — внешность.
На вид ему было около пятнадцати лет; рядом с Му Лаода он казался и вовсе ребенком.
Но глаза… Глубокие, угольно-черные, исполненные такой тяжелой, непоколебимой солидности, которая совершенно не вязалась с его возрастом.
Притвориться можно чем угодно, но только не душевным складом. А глаза — это то, что ближе всего к сердцу.
Му Лаода не увидел в нем ни свойственной пятнадцатилетним наивности, ни зеленой юношеской легкомысленной дерзости и слепого пыла — лишь тяжелую, непоколебимую солидность, струящуюся, подобно темному нефриту.
Это озадачило Му Лаода и одновременно заставило испытать невольное уважение.
За всю жизнь он встречал лишь троих людей с такими угольно-черными глазами.
Взгляд Чжун Айюэ — несгибаемый и широкий, его удавалось увидеть лишь в моменты истинного гнева; взгляд Ван Цзинчжана — надменный и одинокий, являющий себя в миг вынесения приговора; и наконец, этот — совершенно чистый, прозрачный, угольно-черный, в котором, казалось, не было ни гнева, ни радости, ни любви, ни ненависти, порождая невыразимое, странное чувство.
Ничего лишнего, лишь зловещая пустота и первозданная чернота.
Мо Чжу по-прежнему не улыбался. Его фарфоровая кожа казалась под луной мертвенно-бледной и прекрасной, но от нее веяло таким холодом и отчуждением, что казалось, будто он отгораживается от всего мира.
Он просто стоял там, молча глядя на Му Лаода.
— Где Чжун Айюэ? — наконец произнес он.
Услышав это, Му Лаода на мгновение сузил глаза, а затем с улыбкой принялся крутить седую бороду:
— Разве не тебе следует знать это лучше всех? К чему спрашивать старика?
Ответа не последовало.
Луна замерла в небе, ветер свистел в ветвях. Когда какая-то птица испуганно пронзительно вскрикнула, пространство разорвали два внезапных белых луча, скрестившись на лету!
Один луч исходил от оружия в руке Мо Чжу, второй — от белоснежной бороды Му Лаода.
Его борода то вытягивалась, то сокращалась, бесконечно меняя длину: в одно мгновение она становилась тверже металла, а в следующее — мягче шелковой нити. Отражения, захваты, столкновения, кружения следовали непрерывно, ослепляя глаза и не оставляя никакой возможности для защиты!
Что же до оружия в руках юноши, то после секундного колебания и разведки оно обрело невероятную размеренность и свободу движений: где нужно — отступало в жестком парировании, где требовалось — сдавалось мягкостью, скользя и лавируя между взмахами ухоженной, ослепительно блестящей бороды.
Оружие было коротким, средним между клинком и мечом, выкованное из редкого белого металла, лишенное каких-либо узоров и чеканки. Лезвие слегка изогнуто, рукоять толстая и округлая, а на ее конце болталась связка черных бусин. Их тускловатый, насыщенный блеск не имел ничего общего с обычным нефритом; бусины крепились на серебряной ленте и при каждом выпаде издавали едва слышный шелестящий звук трения.
За исключением этой связки черных бусин, оружие было на редкость непримечательным.
Пожалуй, даже неуклюжим и простоватым.
Но в руках Мо Чжу оно обретало удивительную подвижность и изящество, источая ореол скорби и тоски. Рассекая воздух толстым, но прочным клинком, он сплетал вокруг себя туманные, вздыхающие потоки воздуха, столь холодные и ослепительные, что от увиденного захватывало дух!
Цветы сухих деревьев.
Так назывался меч.
И так же назывался стиль владения им.
Столь противоречивое название как нельзя лучше отражало характер самого юноши.
Отражение, столкновение, противостояние, вращение, касание, удар, зацеп, упор — череда звонких металлических лязгов вперемешку с пронзительным свистом ветра сливалась в единый поток то мягких, то резких, то стремительных, то неторопливых звуков, кружащихся в смертельном танце.
Фигура Му Лаода вихрем кружилась вслед за взлетающей белой бородой. Его ладони били наотмашь — стремительно, мощно и безжалостно; находя малейшие просветы в паутине из волос, они сплетали сокрушительное, цепкое наступление, остановить которое не представлялось возможным!
А Мо Чжу неумолимо приближался.
Неумолимо, с силой обрушивающегося вала!
— Неужели Му Лаода и впрямь не сможет сдержать Мо Чжу?!
— Жизнь за жизнь! — раздался внезапный низкий оклик, и черная тень, взметнувшись ураганом, ворвалась в самую гущу схватки!
Шестеро бойцов, до этого стоявших в стороне и наблюдавших со стороны, слаженно и одновременно подались вперед, слившись в единую темную фигуру, словно превратившись в одного человека.
Но не успели они подойти близко, как вдруг резко рассыпались в стороны!
И вовсе не ради атаки или попытки запутать противника.
Потому что один из них взревел во весь голос.
И это был Му Лаода!
— Почему? Почему он атакует собственных людей?!
Двое серобородых бойцов в растерянности отлетели назад, отброшенные ответным ударом ладони Му Лаода; еще двоих отбросило мощной воздушной волной на несколько чжанов, а оставшихся двоих…
Оставшихся двоих крепкие пальцы схватили за горла!
— Му Лаода пытался их спасти!
Только было уже поздно.
Разумеется, те две руки принадлежали вовсе не одному человеку.
Одна — гладкая и белоснежная, другая — черная и грубая.
Общим у них было лишь то, что пальцы на обеих руках казались вылитыми из стали — окоченевшие, ледяные, лишенные признаков жизни, словно затянутые в кожаные перчатки, а ногти отливали иссиня-черным цветом.
Женщина в белом и мужчина в черном словно из ниоткуда возникли на месте схватки.
Однако пальцы этой странной парочки так и не сомкнулись на горлах врагов.
Потому что стоило им лишь на мгновение приблизиться, как они тут же разомкнули пальцы и вихрем отскочили назад.
Им оставалось только отступать!
Ибо в тот самый миг, когда они появились из ниоткуда, с тыла на них обрушились две другие, еще более мощные волны жажды убийства!
От одной этой ауры в момент разворота у них слегка задрожали суставы!
Не от страха или гнева.
А от того предвкушения, которое так жаждет любой боец: встретить достойного соперника.
Соперника равного себе, а то и превосходящего!
Но вокруг не было видно ни души.
Те двое сероодеждочника, что едва не заглянули в врата ада, мгновенно развернулись и бросились в атаку на мужчину и женщину!
Удар был нанесен в тот самый момент, когда те только приземлились. И пусть в силе был разрыв, внезапность позволила перехватить инициативу и сбить противников с толку. Но главное — в момент движения сероодеждочников несколько тончайших светящихся полос, не издавших ни единого звука рассекаемого воздуха, вылетели у них из-за спин прямо в лицо парочке!
Ледяной металлический холод вперемешку с ночной стужей источал зловещее зеленое свечение — красивое и яркое, подобно звездам.
Это означало одно: если бы сероодеждочники не контратаковали, их бы насквозь пронизали эти серебряные иглы.
Они были вынуждены перейти в контратаку.
Вынуждены собственными союзниками!
В то же самое время, когда сверкнули иглы, две тени, используя момент, бросились на тех двоих мужчину и женщину!!
— Мерзость! — выругалась женщина.
Она отступила!
Но было уже поздно отступать!!
Однако отступила же.
Продолжала отступать.
Женщина в белом издала изумленный возглас.
Их жизни ничто не угрожало.
Потому что отступали не они, а те двое, что вихрем неслись следом за иглами, пытаясь зайти с флангов!
Молодой человек в роскошных одеждах и нарядной обуви, атаковавший женщину в белом, целился нефритовой сяо прямо ей в горло, но чей-то меч грубо вторгся в схватку, прервав выпад и попутно сметя все ядовитые иглы!
Всё в один приём!
Этот меч нес в себе три части безжалостности увядающих цветов, три части осенней тоски, три части древней, звенящей дали флейты сяо, а последняя часть полыхала ослепительным пламенем.
Ослепительным, как огонь — яростный, беспощадный, пронзительный.
И именно эта последняя доля подняла волну алого тумана, превратив всю технику владения мечом в бурлящего, извивающегося огненного дракона, изрыгающего пламя!
Потоки огня!
Лицо юноши в роскошных одеждах слегка побледнело; перехватив сяо поудобнее, он приготовился к новой атаке, лихорадочно меняя стойку, но мог лишь отступать, отступать и снова отступать!
Быстро!
Слишком быстро!
Столь стремительного натиска ему еще не доводилось встречать за всю жизнь: не успел он завершить и один прием, как парня в богатых одеждах уже отбросило на несколько чжанов!
Притом что в руках у противника был вовсе не меч!
Обычная ветка дерева!
В ночной темноте молодой человек видел лишь легкомысленные, но чистые глаза противника, уголки приподнятых в сдержанной, надменной усмешке губ и то, как играючи тот медленно вращает и перекручивает в пальцах ветку!
С невообразимой скоростью пробивая его защиту прямо у самого лба!
Его охватил ужас.
Казалось бы, в этом небрежном вращении не было никакой угрозы, но с каждым шагом назад ему приходилось отражать по меньшей мере десяток ударов, при том что его собственная техника передвижения принадлежала к числу лучших среди Цисо!
Так быстро, что он едва успевал уследить глазами.
Но он был обязан отбиваться. Иначе одна лишь ци меча рассекла бы его плоть до костей.
Это были смертоносные движения, убийственное намерение.
Меч не стремился победить или послужить делу самосовершенствования — он существовал лишь для того, чтобы убивать.
При этом лишенный всякой жажды крови.
Но молодой человек прекрасно понимал: в этом-то и заключалась истинная, самая пугающая суть смертоносного мастерства!
Гибкие и нежные ветви ивы колышутся в потоках ветра, ни к чему не привязанные — вовсе не потому, что само ивовое дерево слабо или жаждет этой слабости, и уж тем более не из-за того, что дуновение ветра или созерцание пейзажа пробуждают в нем грусть.
Именно эта первозданная, естественная, лишенная показной фальши, умысла или упрямства суть сильнее всего проникает в человеческие сердца.
То же касалось и техники меча.
Когда жажда убийства мечника перестает быть его личным желанием, растворяясь в чистой сути самого меча и его движениях, мастер достигает самой ужасающей, мощной, но при этом скрытой и безмолвной вершины мастерства.
Он не понимал, как юноша столь малых лет мог достичь столь высокого уровня боевых искусств и недоступной в его возрасте высоты в искусстве убийства, но отчетливо сознавал: цель этого человека по-прежнему неизменна — убить его!
Осознав это, на волевом лице юноши впервые промелькнул слабый испуг, но когда он откинул голову назад, уворачиваясь от смертельного удара, перед глазами всё качнулось.
Ветка исчезла, фигура противника отпрянула, и в следующее мгновение перед ним предзостало лишь чистое, безмятежное лунное небо.
Но тут же сердце его сжалось, и с предельной силой и скоростью он отбросил себя прочь с прежнего места.
Практически одновременно с тем, как его носок коснулся земли, раздался оглушительный грохот!
Лунное небо заволокло мутью.
Целое облако взлетевших камней и пыли затянуло всю округу.
Среди поднимающегося хаоса пыли постепенно проступили восемь неподвижно стоявших, прямых, как копья, силуэтов.
Когда лунный свет вновь пролился на землю, недавняя схватка не на жизнь а на смерть уже осталась позади, уступив место тяжелой, давящей атмосфере, ставшей еще удушливее прежней.
Они стояли лицом к лицу, окружив гигантскую воронку, разросшуюся до пяти чжанов в диаметре.
Женщина в белом и мужчина в черном неподвижно замерли на самом краю, ближе к центру расположились с беззаботным видом Чжун Вэйкун и Ян Фэйгай, а в самом сердце круга стоял Мо Чжу, убирающий меч в ножны.
По другую сторону Му Лаода поддерживали владелец сяо и человек в иноземных одеждах.
Один рукав Чжун Вэйкуна был разорван на четыре лоскута, во втором же еще клубилась мощная ци; бросив взгляд на противника с сяо, он полностью развеял её.
Ян Фэйгай небрежным движением швырнул в сторону иноземца круглый металлический предмет, напоминавший то ли гонг, то ли бубенцы.
Мужчина в иноземных одеждах справа наотмашь поймал снаряд, и при столкновении с точно таким же оружием в его руке раздался звонкий металлический звук.
На нем был довольно странный наряд, напоминавший национальный костюм: квадратное лицо, густые брови, смуглая кожа и при этом неестественно бледное лицо.
Иноземец с любопытством разглядывал Ян Фэйгая, который в ответ криво ухмылялся, склонив голову набок — в глазах Чжун Вэйкуна это выглядело беспросветной глупостью; тем временем владелец флейты с недоумением вглядывался в эксцентричного и безучастного ко всему Чжун Вэйкуна. Выражения лиц и настроение у обоих были на редкость схожими.
— Неплохо.
Чжун Вэйкун и Ян Фэйгай, безусловно, привлекали к себе все взгляды, но стоявший между ними Мо Чжу был моложе всех и обладал самой яркой внешностью.
В этот момент на его лице появилась улыбка, после чего он произнес:
— Он улыбался редко и говорил еще реже — об этом знали лишь самые близкие. Именно поэтому Чжун Вэйкун и Ян Фэйгай были озадачены.
А сидевший напротив Му Лаода вдруг почувствовал беспричинное напряжение нервов: ему показалось, будто в голове промелькнула какая-то жуткая догадка, после чего к горлу подступила волна крови и он едва не рухнул на землю, если бы его вовремя не подхватили по бокам двое соратников.
— Сначала притвориться слабым, выманивая Цинь Юйшан и Цинь Юйфан, а затем сыграть роль зоркого ястреба, поджидающего за спиной — вы разыграли это мастерски, — перевел взгляд на Му Лаода Мо Чжу и продолжил.
— Признаю свое поражение, — выпрямившись, Му Лаода по-прежнему держался с гордым видом. — Я полагал, что выманив Циша, мы обеспечим перевес Семи Блокировок, но никак не ожидал появления столь мощных помощников.
На мгновение повисло молчание.
— Разве ты не шел по своей широкой дороге?
— Разве ты не переходил по своей одинокой кладке?
Два голоса прозвучали одновременно; Чжун Вэйкун и Ян Фэйгай обменялись косыми взглядами.
Мо Чжу безмятежно скользнул по ним взглядом, и оба тут же свернули свой воинственный пыл.
Чжун Вэйкун потрепал себя по подбородку и кашлянул:
— Разве ты не слышал про перекрестки?
Ян Фэйгай вздернул бровь и тоже коснулся подбородка:
— Я просто боялся, что кое-кто все испортит, вот и пришел присмотреть.
Их взгляды снова заискрили молниями.
Даже находясь на изрядном расстоянии, Му Лаода невольно усмехнулся и бросил ту же фразу:
— Неплохо.
Если бы не возвращение, кто еще мог, услышав взрыв, стряхнуть с хвоста преследователей и вовремя вернуться сюда?
— Спасти свои жизни — и впрямь неплохо, — холодно фыркнула женщина в белом, стоявшая рядом с Чжун Вэйкуном.
Сейчас, когда звезды редко мерцали в небе, а пыль осела, можно было разглядеть саму женщину: черты лица ее были тонкими и прекрасными, но их скрывал тяжелый ореол жажды убийства. Чуть вздернув подбородок, она казалась холодной, как изваяние из белого камня.
Юйхэн из семи сподвижников Чжун Айюэ Циша, Белая Одежда по имени Цинь Юйшан.
— Верно. Если бы не этот юный благородный господин, вернувший мне лишь толику ци своим рукавом, я бы уже распрощался с жизнью, — кивнул Му Лаода.
Та мощная ци, которую Чжун Вэйкун выпустил обратным движением рукава, изначально принадлежала самому Му Лаода.
Ее мощи хватило бы, чтобы разнести всё в радиусе пяти чжанов; однако Чжун Вэйкун, отступая, подхватил удар обоими рукавами и в момент, когда Му Лаода только что обрушил сильнейшую атаку и был полностью беззащитен, использовал чужую силу против нее самой, вернув удар старику да еще и добавив к исходной мощи три доли собственной ци!
И всё это — лишь одним движением рукава.
Этого мимолетного промежутка хватило Му Лаода, чтобы на волне чудовищного взрыва отлететь к своим и чудом вырваться из лап смерти.
Правда, его грудь была тяжело ранена, сухожилия и кости смещены, и держался он исключительно на силе воли.
— Жаль, что черным и белым из Циша так и не довелось сойтись в честном поединке, — внезапно промолвил владелец сяо, глядя на женщину.
— Разве у Западной Блокировки Лин Фусяо и Южной Блокировки Куй Наньхина из Семи Блокировок не представится еще шанс? — холодно отозвался черный мужчина, стоявший рядом с Ян Фэйгаем. Его выражение лица точь-в-точь копировало выражение лица женщины в белом.
Кайян из Семи Циша, Черная Одежда по имени Цинь Юйфан.
Он был прав.
Потому что в этот самый момент, когда ситуация складывалась столь благоприятно, послышался приближающийся шум шагов.
Шагов, у которых словно не было звука.
И при этом все услышали звяканье цепей.
Сердца каждого тут же ушли в пятки.
Циша прекрасно знали поступь своих соратников. А значит, они понимали — прибыло подкрепление Семи Блокировок.
Семь Блокировок под началом Ван Цзинчжана и Мо Цюланя — каждый из них обладал мастерством, ничуть не уступающим Циша.
Иными словами, Мо Цюлань отобрал их в качестве личной гвардии именно для того, чтобы противостоять Чжун Айюэ как числом, так и силой.
Небесная Блокировка Чжан Тайюань, Земная Блокировка Ли Сюэхе, Восточная Блокировка Чжэн Люяо, Южная Блокировка Куй Наньхин, Западная Блокировка Лин Фусяо, Северная Блокировка Цзинь Хан, Центральная Блокировка Му Шэнь.
Среди Семи Блокировок Небесная занимала первое место, Земная — второе, а остальные пять восточная, южная, западная, северная и центральная шли следом, причем западная и восточная отличались сильнейшим боевым искусством. Тот, кто носил цепи и использовал их в качестве оружия, был не кто иной, как Небесная Блокировка Чжан Тайюань.
Му Лаода звали старшим лишь в силу возраста, а в иерархии Семи Блокировок он занимал лишь третье место с конца, будучи Центральной Блокировкой.
Двое других, владелец сяо и иноземец — Западная Блокировка Лин Фусяо и Южная Блокировка Куй Наньхин.
Раз явилась Небесная Блокировка, следом непременно должна была прибыть и Земная.
Даже один из них представлял собой крайне сложную проблему, что уж говорить о том, когда их явилось по меньшей мере двое!
А в сборе здесь их оказывалось уже пятеро!
— Вам пора идти, — с прежней улыбкой произнес Мо Чжу, словно рассуждая сам с собой. — Вас кое-кто ждет.
Чжун Вэйкун и Ян Фэйгай переглянулись.
Разумеется, они поняли, к кому это относится.
И оба знали: редкая улыбка Мо Чжу по-прежнему не сходила с его губ.
Блеск в его глазах тоже не угас.
Глядя на приближающиеся силуэты, этот блеск становился лишь ярче, соперничая с сиянием звезд и луны.
На самом деле это было странное ощущение.
Словно человек, с которым ты делишь повседневную жизнь, вдруг обретает подлинную, живую суть — не просто существует, а по-настоящему живет изнутри наружу в самые неординарные моменты.
Прямо как сейчас.
Впрочем, они не слишком беспокоились.
Потому что в тот самый момент, когда Мо Чжу произнес эти слова, они услышали шаги за своими спинами.
Лица людей в черном и белом смягчились. И заметив эту перемену, Чжун Вэйкун и Ян Фэйгай сразу поняли, кто именно появился.
Остальные Циша тоже прибыли.
Поэтому они ответили:
— Хорошо.
http://bllate.org/book/24177/2796416
Готово:
