До этого он никогда не понимал, что такое ненависть. Даже когда его бросили, он не испытал никакой грусти.
Но после этого дня он, еще не успевший познать, что такое любовь, постиг чувство ненависти.
— Хочется их убить.
— Хочется, чтобы они сдохли.
Сдереть кожу, вытянуть жилы, нарезать мясо, истолочь кости, сожрать их плоть, проглотить их кости.
В самую глухую, темную и холодную ночь он принял решение.
Он повернул назад и спустился с горы. Проходя мимо ручья у подножия, он опустил голову и заглянул в воду, но в его глазах больше не было огня.
Он наконец-то стал выглядеть как обычный ребенок.
Спустя четыре года после того, как его бросили из-за непохожести на остальных людей.
Или, вернее сказать, он стал еще более ненормальным, ведь он мог заставить полыхать ярко-красное пламя на собственной ладони, не причиняя себе ни малейшего вреда.
Но эта аномалия помогла ему.
Он пришел в одну крестьянскую усадьбу — это было место, где жил тот самый улыбавщийся во весь рот охотник, тот самый охотник, чья стрела оборвала жизнь белой волчицы.
Здесь жила большая семья: два крепких охотника-кормильца, четверо стариков, две крестьянки и четверо детей его возраста.
Он знал, что должен делать.
Он поджег задний двор этого дома.
Пламя разгорелось быстро, ночной ветер дул вовсю.
Когда свирепое пламя окружило весь дом, охватив всех двенадцать человек — от мала до велика, раздались крики ужаса и детский плач.
Они громко и безумно молили о помощи, но это пламя ни за что не выпустило бы их. Даже сбежавшиеся снаружи люди пытались оттеснить огонь, но все их попытки вылить внутрь огромное количество воды оказались тщетны.
И тогда они воочию увидели, как все двенадцать человек полностью сгорели дотла. В конце концов они обхватили головы руками и горько заплакали над руинами, а он, стоя на самом краю толпы, улыбался.
Его пустые легкие и сердце наконец-то заполнило это пламя. Зародилось странное чувство, в котором смешались боль и радость: от боли перехватывало дыхание, но губы помимо воли расплывались в улыбке.
Огонь.
Сильный пожар.
Какое же красивое пламя!
Он улыбался безмолвно, чувствуя, как что-то горячее катится из его глазниц.
— Матушка...
— Я их всех убил, вернись ко мне, хорошо?
Заунывно завывал ветер, не было ни звезд, ни луны, ни света, ни звука.
В четыре года он впервые увидел большой пожар — до того чарующий, что захватывало дух, приносящий такое дикое облегчение, что хотелось смеяться, и такую боль, что хотелось рыдать.
В течение следующего года он действовал по точно такому же шаблону, превратив в пепел всех остальных охотников.
А когда толпа расходилась, он пробирался в эти превратившиеся в руины дома, чтобы отыскать следы, оставленные матерью.
— Эта кость, с острыми зубами, не человеческая, значит, она должна была остаться от матушки.
— А эта шкура, хоть и обуглилась, но все еще позволяет разглядеть ее былую белизну.
— А еще...
Он одного за другим убил тех людей и по кусочку собрал кости и шкуру, оставленные матерью.
В конце концов он закопал все это у ручья у подножия задней горы, потому что помнил: его матушка больше всего на свете любила воду.
Будь она человеком, родись он от нее, она наверняка стала бы жить вместе с ним у воды?
Он всегда так думал.
Позже, когда ему исполнилось шесть лет, тот даос снова пришел.
И на этот раз, помимо него, в деревню прибыл еще один человек.
Поскольку мальчик с рождения обладал пятью чувствами, намного превосходящими человеческие, он услышал, как тот даос что-то объясняет другому. Не добившись толку уговорами, даос рассердился и прикрикнул:
— Не думай, что раз ты приемный сын Цзочжо Даомоцзюня, так я тебя испугаюсь! Даос Сюаньцин тоже не из тех, с кем шутки плохи! Я же давно тебе говорил, что не знаю, где тот человек, о котором ты толкуешь, почему же ты цепляешься ко мне столько времени?
Лицо другого человека было цветом с красную медь, жесткие усы торчали во все стороны, как железная проволока, и сам он смахивал на мясника. Услышав слова даоса Сюаньцина, этот похожий на мясника человек завопил:
— Если ты не знаешь, где он, почему шесть лет назад бежал от меня?! Наверняка это ты его спрятал! Тьфу! Старик, если ты выдашь мне этого человека, я еще оставлю твою собачью жизнь, а иначе...
— Да неужто я испугаюсь тебя?!
Даос Сюаньцин тоже разозлился и тут же увлек мясника подальше, заявив, что они должны сойтись в поединке.
Мясник не заподозрил подвоха и тут же последовал за ним, но мальчик увидел, что даос Сюаньцин не прошло и минуты тайком ускользнул обратно и направился в глубь деревни.
В то время мальчик еще не осознавал, что этот даос — тот самый человек, который некогда с абсолютной уверенностью назвал его зловещей звездой.
Он просто издалека наблюдал за даосом, глядя, как тот заходит в знакомый дом.
Это было жилище женщины, родившей его.Вскоре после того, как он убил своего кровного отца, она собрала вещи и вышла замуж во второй раз, взяв с собой четырёхлетнего сына. Теперь в новой семье она жила мирно и счастливо.
Он видел, как даос разыскал эту женщину, и слышал, как тот расспрашивал её о местонахождении проклятой звезды.
На мгновение на лице женщины промелькнул страх, но она тут же взяла себя в руки, подтолкнула четырёхлетнего мальчика, стоявшего у её колен, прямо к даосу и произнесла:
— Бессмертный наставник, это мой сын, забирай его!
Даос подозрительно переспросил:
— Он?
Женщина уверенно подтвердила:
— Он у меня единственный сын, как я могу ошибиться?
Даос кивнул, подвёл ничего не понимающего четырёхлетнего малыша к себе, потрепал его по щеке и с сожалением вздохнул:
— Тот, за кем гонятся миры и кого никому не суждено заполучить, в конце концов достался мне. Я думал, это сама судьба свела нас, но теперь, когда я сам едва ли выживу, вместо того чтобы оставлять тебя кому-то другому, лучше покончить со всем прямо здесь.
Договорив, даослыхнул ладонь, и голова стоявшего перед ним четырёхлетнего ребёнка разорвалась на куски. Алые и белые брызги разлетелись по земле, забрызгав остолбеневшее лицо женщины.
Даос беззаботно удалился, а спустя мгновение примчался мясник и сошёлся с ним в жестокой схватке. Лёд, огонь и ветер закружили вокруг, охватив пламенем всю деревню.
Мальчик смотрел на происходящее. По идее, ему не стоило вмешиваться, ведь всё в этой деревне не имело к нему никакого отношения, но ему вдруг захотелось взглянуть на эту женщину.
Когда-то он дорожил ею. Поскольку он помнил себя с самого рождения и обладал выдающимся умом, он прекрасно понимал всё, что с ним происходило, а потому в его сердце таилась обида: почему она бросила его? Разве он не был её сыном?
Но после смерти белого волка он больше никогда не задавался этим вопросом.
И всё же сейчас ему внезапно захотелось прийти и посмотреть, какой будет её реакция.
Сожаление?
Или боль?
Или что-то ещё?
Он вошёл в огонь, и пламя само расступалось перед его ногами, позволяя беспрепятственно подойти к женщине.
Стоило ей увидеть его, как она тут же узнала его.
Мускулы на лице женщины задергались, выражая непередаваемую гамму чувств, после чего она рухнула на колени и горько зарыдала.
— Это действительно ты, исчадие! Во всём виновата твоя зловещая звезда! — истошно вопила женщина, разрываясь от рыданий. — Почему ты не сдох?! Почему ты не умер?! Почему погиб не ты?! Мой сынок! Ему же было всего четыре года!!
Женщина безумно кричала, даже не замечая, что пламя уже подбирается к подолу её одежды.
— Действительно, именно такой реакции я и ждал.
Он равнодушно посмотрел на неё.
— Какая же скука.
Он повернулся, собираясь уйти, но женщина внезапно бросилась на него. Лицо её исказилось, превратившись в личину злого духа, она растопырила длинные пальцы и завизжала:
— Они все мертвы! Почему ты, исчадие, всё ещё жив?! Почему ты не сдохнешь?!
Женщина попыталась задушить его, но разве мог он позволить ей это?
Он увернулся, и женщина рухнула на землю, заливаясь слезами, но тут же мёртвой хваткой вцепилась обеими руками в его щиколотку и прокричала:
— Я не прощу тебя! Даже в смерти я не прощу тебя! У тебя хватило духу погубить меня, так почему ты сам до сих пор жив?! Почему ты не сдох? Если ты не умрёшь, то убей меня! Я хочу, чтобы из поколения в поколение на тебе висел грех отцеубийства! Я хочу, чтобы ты провалился на восемнадцатый уровень ада и никогда больше не переродился!
— Убей меня!
— Убей меня!!
Он бесстрастно смотрел на женщину.
— Что ж, раз ты сама этого просишь.
Он опустил руку на её голову, и из его ладони вырвалось пламя, полностью поглотившее женщину.
Когда она обратилась в последнюю горстку пепла, он почувствовал, что в его сердце стало ещё пуще пусто и холодно, однако теперь он мог управлять куда большим количеством пламени, а сам огонь приобрёл глубокий, мрачно-чёрный оттенок.
Исчадие?
Пусть будет так.
Люди никогда не считали его своим сородичем, так с какой стати ему самому притворяться человеком?
Что ж, останется жить дальше в обличье чудовища.
С этими мыслями он стоял на задней горе и равнодушно наблюдал, как деревня и река превращаются в высокие горы, а холмы оседают на дно долин. Он смотрел, как могила его матери обращается в прах и исчезает без следа.
Даос Сюаньцин и приёмный сын демонического владыки Чжодао...
Если он, будучи порождением зла, пожелает забрать жизни этих двоих, сколько времени ему придётся ждать?
Он смотрел на пожарище, и казалось, что это пламя обладает собственной волей — оно изда S*Wлека глядело на него в ответ.
И именно в этот момент кто-то спустился с небес, окинул взглядом деревню, от которой остались лишь пепел и руины, и сочувственно потрепал его по голове.
— Малыш, тебе есть куда идти?
— Если некуда, хочешь пойти со мной?Ты не имеешь имени? Так и быть, смотрю, в твоей судьбе тяжело пламя огненного бедствия, пусть твоё имя будет Цзэ. А эту землю называют Лусян, так что пусть твоей фамилией будет Лу.
— Лу Сюэцзэ, как тебе?
·
По мнению Лу Сюэцзэ, всё, что произошло с ним до шести лет, не стоило и упоминания.
Будь то изгнание и ненависть со стороны собственных родителей, которых он в конце концов убил своими руками, или спасение белой волчицей, чью плоть и кости ему потом пришлось выдирать из чужих желудков... обо всём этом нечего было рассказывать, да и не стоило.
Помимо нескольких человеческих лиц, которые он уже смутно помнил, в его памяти остались лишь те два потрясших душу пожара.
Но раз Вэнь Цзин сказал, что хочет узнать его лучше, Лу Сюэцзэ не возражал поведать обо всём этом, лишь опасаясь, что столь скучное прошлое покажется А-Цзину слишком утомительным.
Однако Лу Сюэцзэ ошибся. Едва он упомянул, как собственными глазами видел гибель белой волчицы, прильнувший к его плечу Вэнь Цзин горько зарыдал, насквозь пропитав слезами одежду на его плече.
Лу Сюэцзэ ничего не оставалось, как умолкнуть. Он беспомощно похлопал Вэнь Цзина по спите и произнёс:
— О чём ты плачешь? Я даже не плакал.
За всю свою жизнь Лу Сюэцзэ плакал лишь однажды, и с тех пор больше не проронил ни слезинки.
Но Вэнь Цзин вечно плакал рядом с ним.
— Плакса, — усмехнулся Лу Сюэцзэ.
Всхлипывая, Вэнь Цзин возразил:
— Я ведь... я ведь вовсе не такой плакса!
Вэнь Цзин отнюдь не был любителем поплакать и прежде никогда не лил слёз из-за собственных бед.
Упал — поднимайся; ранен — отдыхай, пока не заживёт. В этом мире для него, казалось, не существовало непреодолимых преград или поводов для слез.
Но рядом с Лу Сюэцзэ он то и дело плакал.
Раньше Вэнь Цзин никак не мог понять почему, но теперь он знал: пожалуй, он плакал ради Лу Сюэцзэ.
Поскольку его старший сородич никогда не плакал о себе самом, он не мог не плакать за него.
Оказывается, всё, что тот говорил ему прежде — правда.
Оказывается, вся та ненависть была настоящей.
Почему же столь добрый человек, как его старший брат, столкнулся с подобным?
Почему никто не любил такого замечательного старшего брата? Почему стоило ему что-то обрести, как он неизменно это терял?
Его старший брат так многого заслуживал — за что с ним так поступали?
Вэнь Цзин плакал так безутешно, что Лу Сюэцзэ пришлось прервать свой рассказ и приняться со всеми нежностями утешать этого капризного малыша.
Вэнь Цзин сквозь слёзы запротестовал:
— Я совсем не капризный!
Лу Сюэцзэ улыбнулся:
— Хорошо-хорошо.
Всхлипывая, Вэнь Цзин выдавил:
— Я просто слишком сильно люблю старшего брата!
Лу Сюэцзэ на мгновение замер, и его голос помимо воли стал мягче:
— Я знаю.
Раз он придавал ему столь огромное значение, то и боль его чувствовал как свою собственную, и раны чужие переносил тяжело.
Пусть сам Лу Сюэцзэ и не придавал значения подобным увечьям, Вэнь Цзин носил его в сердце, а потому и проливал слёзы над его ранами.
Какая прелесть.
Как мог он не любить такого милого А-Цзина?
Разве мог он его не любить?
— Я ведь тоже люблю А-Цзина, — произнёс Лу Сюэцзэ.
Вэнь Цзин внезапно замолк посередине плача, словно о чём-то вспомнив. Он резким движением приподнялся и уставился на Лу Сюэцзэ покрасневшими глазами, буркнув с обиженным видом:
— Старший брат только что сказал, что любит меня, верно?
Глаза Вэнь Цзина всё ещё были красными, но по одному лишь его выражению лица Лу Сюэцзэ понял, что тот замышляет какую-то каверзу. Ничуть не рассердившись, а напротив, находя Вэнь Цзина в этот момент ещё более очаровательным, он намеренно поддразнил его:
— Если А-Цзин хочет услышать это снова, я могу повторить. Зачем же задавать такие вопросы?
Лицо Вэнь Цзина вновь вспыхнуло, но он изо всех сил попытался принять независимый вид, стремясь вернуть разговор в прежнее русло:
— Значит, старший брат дал мне обещание? Пообещал, что больше не будет без разбору убивать людей, верно?
Встретившись взглядом с полным надежды выражением лица Вэнь Цзина, Лу Сюэцзэ почувствовал, как сердце его смягчилось:
— У меня есть враги.
Вэнь Цзин тотчас отозвался:
— Конечно! Если это те, кто обижал старшего брата, я и сам разберусь с ними, даже если ты не станешь марать руки!
Хотя Лу Сюэцзэ понимал, что Вэнь Цзин, скорее всего, совершенно иначе понял слово «враги», на душе у него всё равно стало теплее, и он с улыбкой потрепал Вэнь Цзина по голове.
Вэнь Цзин лучезарно улыбнулся, и на его щеках проступили крошечные ямочки.
Глядя на эту улыбку, Лу Сюэцзэ ощутил лёгкий трепет в груди и тихо произнёс:
— А-Цзин, улыбайся почаще. Тебе очень идут улыбки, мне это нравится.
Теклик.
Тихий звук раздался у пояса Вэнь Цзина.
Лу Сюэцзэ опустил взгляд и выудил из-за пояса Вэнь Цзина круглый нефритовый кулон, украшенный шёлковыми кистями и бусинами.
— Это...
Взглянув на него, Вэнь Цзин протянул:
— Это мне двоюродный брат дал, говорил... о точно, для чего он там пригодится?
Лу Сюэцзэ узнал в нём двусторонний талисман связи. Тот странный звук, должно быть, означал активацию, но по какой-то причине на том конце связь сразу же оборвалась, поэтому Лу Сюэцзэ не придала этому значения и вернул талисман на место.
А на другом конце Е Лингшу, который до этого сбился с ног в поиски Вэнь Цзина, теперь с отрешённым от мирской суеты видом опустил талисман связи.
Цинь Тинчжи:
— Ну как? Нашёл человека?
Е Лингшу:
— О, нашёл.
Цинь Тинчжи:
— Тогда почему у тебя... — какое выражение лица?
Е Лингшу:
— Просто мне немного одиноко и пусто на душе.
Пусто, одиноко и тоскливо?!
Цинь Тинчжи подумал, что этот младший сородич из секты Иньюнь поистине невыносим в своей безалаберности.
Впрочем, раз уж этот младший брат Е приходился Вэнь Цзину двоюродным братом, Цинь Тинчжи не сомневался, что тот не станет причинять вреда младшему соученику, а потому успокоился и временно отбросил эту мысль.
Тем временем Сюй Хуайшуй и наставник Хуэйюнь, ожесточённо сражавшиеся неподалёку, кажется, наконец вспомнили, что находятся на территории секты Дансюань, либо же осознали, что без смертельной схватки никто из них не сможет одолеть соперника. Как бы сильно ни кипело их недовольство, им пришлось прекратить бой и удалиться, взмахнув рукавами.
Однако к этому моменту секта Дансюань изменилась до неузнаваемости. Бывшие горы и реки превратились в зияющие трещины и обломки вершин, русла рек изменили течения, а на некогда ровных равнинах выросли разномастные скалы и утесы, режущие глаз. Великолепные дворцы, выстроенные вдоль склонов гор, и вовсе обратились в прах, превратившись в груду руин.
Наблюдать подобный пейзаж было больно даже постороннему человеку вроде Цинь Тинчжи, что уж говорить о главе секты Дансюань.
Но даже если сердце разрывалось от боли, что тут поделаешь?
Сюй Хуайшуй — молодой господин Небесного Меча, одной из пяти великих сект праведного пути, а наставник Хуэйюнь — старейшина пика Шэньу, на чью поддержку опиралась секта Дансюань. Как бы ни терзался глава секты Дансюань, разве мог он что-то изменить?
Потеряв за один день и старейшину, и все постройки секты, глава Дансюаня глядел на эти руины и на бездыханное тело даоса Сюаньцина. Выражение его лица было столь причудливым, что невозможно было понять, плачет он или страдает, отчего оно казалось искаженным.
Прилетевший на ветру Сюй Хуайшуй выглядел безупречно: за исключением нескольких разрывов на манжетах и подоле, его белые одежды оставались чистыми от малейшей пылинки, а стоящий на ветру силуэт был необыкновенно хорош собой. Однако стоило ему раскрыть рот, как у окружающих тотчас возникало непреодолимое желание врезать ему. Бросив лёгкий взгляд на лицо главы секты Дансюань, Сюй Хуайшуй презрительно усмехнулся и произнёс:
— Чему это главе секты так убиваться? Старое уйдёт — новое придёт, хотя ваши постройки в Дансюане и были хороши, но их не обновляли уже несколько сотен лет, так что пора бы взглянуть на что-то новенькое.
Легко сказать! Все эти горы, озёра, духовные растения и дворцы внутри обители — разве хоть что-то из этого не было спроектировано с величайшим искусством и не стоило баснословных денег?
Глава секты Дансюань едва сдерживал выражение своего лица, и даже окружающие невольно бросали на молодого господина неодобрительные взгляды.
Лениво поигрывая веером и делая вид, что не замечает этих взглядов, Сюй Хуайшуй заносчиво заявил:
— Просто составьте список. Отправьте его в Небесный Меч, и вам обязательно всё возместят. Можете не сомневаться, мы в Небесном Мече всегда щедры!
С этими словами он сломал веер и указал на запоздавшего наставника Хуэйюня:
— По справедливости, это возмещение мы должны были разделить пополам с этим ст·а·р·ы·м п·р·е·д·к·о·м, но не стесняйтесь — раз уж этот м·л·а·д·ш·и·й сегодня в хорошем настроении, все расходы я беру на себя!
Закончив говорить, Сюй Хуайшуй бросил на наставника Хуэйюня насмешливую улыбку, выглядевшую донельзя вызывающе.
Лицо главы секты Дансюань мгновенно просветлело, засияв так, будто тучи рассеялись, и он даже перестал обращать внимание на мрачного наставника Хуэйюня. С медовой улыбкой он поспешил навстречу Сюй Хуайшую, рассыпаясь в лести направо и налево, так что даже мысль активировать защитную формацию секты вылетела у него из головы.
А может статься, глава секты Дансюань просто намеренно забыл об этом.
Он прекрасно знал, что даос Сюаньцин и наставник Хуэйюнь были близкими друзьями. Теперь же, когда даос Сюаньцин погиб на этом празднике по случаю дня рождения, наставник Хуэйюнь наверняка не спустит это дело на тормозах и непременно заставит главу Дансюаня открыть защитную формацию, чтобы запереть злодея внутри секты, а затем методично прочесать горы и выследить негодяя.
Но гостей на банте присутствовало столь много, а территория секты Дансюаня была так обширна — разве можно было обыскать всё в мгновение ока? Те культиваторы явились в гости, а в итоге оказались заперты в Дансюане из-за какого-то злодея — станут ли они радоваться этому? Глава же секты Дансюань, придерживавшийся принципа «мир приносит богатство», и так уже лишился даоса Сюаньцина, искусного мастера алхимии, — с какой стати ему брать на себя роль злодея и наживать врагов среди будущих щедрых покровителей?
Но разве мог находящийся под защитой пика Шэньу Дансюань так запросто отклонить требования наставника Хуэйюня?
http://bllate.org/book/23011/2458308
Готово:
