Переродившись, Хуа Чжао осознала, что её близкие, которых она безвозвратно потеряла, всё ещё живы в этом мире. Тогда она поклялась себе, что в этой жизни сама пойдёт на примирение с Хуа Лянмином и станет послушной, любящей дочерью.
Но она даже не успела проявить себя пай-девочкой, как её тут же застали с поличным!
Какая же послушная дочь приведёт в дом мужчину и станет кувыркаться с ним в собственной девичьей спальне, приготовленной отцом!
А-а-а-а!
Хуа Чжао испытывала одновременно стыд и панику, её лицо залила густая краска, а ци в меридианах, казалось, вот-вот начнет циркулировать в обратном направлении.
К счастью, Хуа Лянмин снаружи всё же щадил чувства дочери: хоть он и то и дело звал её по прозвищу Дачжуан, но врываться внутрь не стал и даже не осмелился направить духовное восприятие в комнату, чтобы осмотреть всё с помощью ментального сканирования.
У его драгоценной дочурки имелось бесчисленное множество правил. Она так трепетно оберегала свою репутацию, будто каждую косточку в своём теле заколотила гвоздями, лишь бы соответствовать безупречному образу небожительницы.
Она дорожила лицом и собственным достоинством.
Впрочем, Хуа Лянмину не требовалось использовать духовное восприятие, чтобы ощутить в комнате дыхание двоих людей. Сопоставив это с невнятным пьяным бредом, которым поделился с ним старейшина Хунбо, он уже кипел от ярости.
Внутри комнаты Хуа Чжао судорожно тянула Ши Ушэ за одежду, пытаясь затолкнуть под кровать.
Ши Ушэ выглядел растерянным и совершенно невинным. Его подняли на ноги с растрепанным нарядом, а на груди проступала обвязанная полосой ткани широкая и мускулистая мужская грудь.
Он с трудом присел на корточки, покорно подчиняясь желанию Хуа Чжао и изображая попытку залезть под кровать, а заодно ухитрялся придерживать её за руку, направляя в её тело духовную силу, чтобы унять страх и тревогу девушки и помочь ей успокоиться.
Хуа Чжао закрыла ему рот ладонью, требуя замолчать, и он послушно умолк, лишь успокаивая её взглядом: мол, не переживай.
Снаружи стоял Хуа Лянмин. Лицо у него было столь же изящным и безупречным, как у Хуа Чжао, но с заметной примесью свободолюбивого и легкомысленного очарования. Обычно, когда он улыбался, даже простые служанки во двореречились шутить с ним, но сейчас, во гневе, от него исходило поистине устрашающее величие мастера Стадии Зарождающейся Души.
— Дачжуан, открой папеньке дверь. — Ему не терпелось взглянуть на того наглого мальчишку с десятком голов на плечах, который в его отсутствие посмел так нагло заявиться в чужой дом и хозяйничать здесь!
Винить в происходившем стоило старейшину Хунбо, который этой ночью поминал усопших жену и детей. Перебрав лишнего, он изрядно наговорил лишнего внезапно вернувшемуся Хуа Лянмину.
Тот услышал много чего, но Хуа Лянмин отлично умел вычленять главное из речей пьянчуги: суть сводилась к тому, что его дочь обижают, а в секте нашёлся негодник, который принуждает её к покорности!
Неудивительно, что старейшина Хунбо по несколько раз на дню засыпал его посланиями через птиц-вестников, требуя немедленно вернуться на гору!
— Дачжуан! — Хуа Лянмин провёл снаружи всего несколько мгновений, но терпение его уже лопнуло.
Он не вламывался напрямую лишь из страха застать дочь в неловком положении, что еще больше отдалило бы их друг от друга и создало неловкость между отцом и ребенком.
Однако мгновением позже из комнаты донесся испуганный вскрик Хуа Чжао:
— Ой! Кровь, перестань двигаться, вылезай!
Обладая невероятно чутким слухом, Хуа Лянмин услышал эти слова, и тут же его терпение окончательно иссякло. Опоясав комнату волной духовного восприятия и мгновенно всё оценив, он взмахнул рукавом, и свирепый порыв свистящего ветра сорвался с его одежд, с грохотом разнеся входную дверь в щепки.
Хуа Чжао как раз пыталась распахнуть одежду Ши Ушэ, чтобы осмотреть его раны. Ши Ушэ только что выбрался из-под кровати и сидел на краю матраса; Хуа Лянмин сорвал с него одежду ниже локтей, а рана на груди снова кровоточила от трения о постель.
Хуа Чжао стояла прямо между его раздвинутых колен, смертельно испуганная, в поту, да к тому же в растрепанном наряде.
Картина была такой, на которую не осмелишься смотреть дольше секунды.
К счастью, чувства практикующих невероятно остры: хоть Хуа Лянмин не входил внутрь, лёгкого взмаха духовного восприятия ему хватило, чтобы понять — непотребств между ними не происходило, иначе он бы не стал выносить дверь.
Хуа Чжао от грохота разлетающейся во все стороны двери оцепенела всем телом.
Словно деревянная кукла, она с хрустом повернула шею к выходу, а лицо её побелело как мел.
Хуа Лянмин с мрачным выражением лица, держа в одной руке сложенный складной веер, на котором мерцал холодный ослепительный свет, перешагнул порог.
Он вернулся на гору после долгого и трудного путешествия под покровом ночи, но в его облике не было ни малейшего следа усталости: на нём красовался яркий и роскошный струящийся шелковый халат — белый с красной росписью, увенчанный венцом с золотом, яшмой и покачивающимися подвесками из жемчуга. На поясе покачивались две искусно вырезанные подвески из жирного нефрита, а в довершение всего к нему крепился мешочек для благовоний в виде пары неразлучных уток-мандаринок, с любовью вышитый неизвестно какой легкомысленной девицей.
Он ни капли не походил на измождённых, одухотворённых и простых культиваторов пилюль из мира заклинателей. Выглядел он лет на двадцать, излучая благородство и богатство — вылитый молодой господин из знатного столичного рода.
И мало того, что его избыточно роскошный и изощренный наряд идеально гармонировал с его внешностью, он ещё и не спешил скрывать ауру духовной силы, едва переступив порог. Желая подавить этого наглого мальчишку, он выпустил наружу давление Стадии Зарождающейся Души, смешанное со всплесками духовного давления.
Ши Ушэ слегка повёл носом, и положенное по этикету приветствие застряло у него на губах.
Хуа Чжао же и вовсе перехватило дыхание от хлынувшего в нос аромата, и она наконец пришла в себя.
В одно мгновение вся комната словно заполнилась буйным цветением персиковых садов, и густой запах, смешанный с давлением ци, волнами расплескался во все стороны. Сам по себе аромат не был резким — в нём даже чувствовалась какая-то чарующая, проникающая до мозга костей глубина, но обоняние культиваторов слишком остро, а личные границы прописаны четко, поэтому столь неразборчиво источаемый Хуа Лянмином запах заставлял окружающих опасаться даже сделать лишний вдох.
Хуа Чжао уже не впервой доводилось страдать от благовоний собственного отца: в прошлой жизни она не раз ссорилась с ним из-за этой особенности.
Она запрещала ему пользоваться парфюмом и требовала, чтобы при его появлении люди не таращились на них с таким странным выражением лица.
Споря с ним снова и снова, Хуа Чжао лишь после смерти Хуа Лянмина узнала, что тот никогда в жизни не пользовался никакими благовониями.
Он ступил на путь постижения Дао через цветы, будучи некогда облагодетельствован духом персикового дерева. Его кости состояли из персиковых ветвей, а сам он обладал древесным духовным корнем, что позволяло ему варить лекарства, но из-за этого по всему его телу непрерывно струился этот глубокий, проникающий сквозь кожу аромат, сдержать который было просто невозможно.
Хуа Чжао разжала руки на плечах Ши Ушэ, развернулась и, шагая с одинаковых ног, сделала пару шагов навстречу Хуа Лянмину, после чего замерла на месте, охваченная страхом перед долгожданной встречей — точь-в-точь неповоротливая деревяшка.
Для Хуа Лянмина прошло всего несколько месяцев разлуки с дочерью, но для самой Хуа Чжао минуло уже много сотен лет с тех пор, как она в последний раз видела отца.
Её уголки губ дрогнули, и слёзы брызнули из глаз, словно пересушенные на солнце стручки фасоли, которые лопаются от малейшего тепла — сдержать их оказалось абсолютно невозможно.
Хуа Лянмин уже шагнул мимо Хуа Чжао и заметил полуголого наглого мальчишку, сидевшего на краю кровати — это оказался он!
Да это же сокровище старого вора Люиня из Зала Правосудия, второй ученик Хунбо, которым тот так гордился за его выдающийся талант!
Увидев его, Хуа Лянмин разъярился еще сильнее.
Разве Зал Правосудия не славился соблюдением строгих правил секты и строжайшей дисциплиной? Почему же сам Мастер Зала Правосудия преступил закон и смел распускать руки перед его дочерью?!
Хуа Лянмин сжал в руке веер, собираясь сперва снести макушку этому сопляку с еще не окрепшими волосами, чтобы посмотреть, сколько у того мозгов в голове, а потом пойти к старому прохвосту Люиню, разбить его цитру и отрезвить этого пьянчугу Хунбо!
Но тут Хуа Чжао внезапно всхлипнула. От неожиданности атака Хуа Лянмина застопорилась, он качнулся вперед и замер, глядя на заплаканное лицо дочери.
Ши Ушэ уже поднялся с постели, запахнул воротник и опустился на одно колено, почтительно приветствуя:
— Ученик Ши Ушэ приветствует старейшину Минъюэ.
Хуа Лянмин даже не скосил на него глаз — он быстрыми шагами подбежал к своей драгоценной дочурке, засунул веер за пояс и протянул руки, намереваясь коснуться Хуа Чжао, но тут же замер, растерянно зависнув в воздухе.
Разве боялась встречи только Хуа Чжао?
Все эти годы... с тех пор как она подросла и перестала быть малышкой, она больше не сближалась с Хуа Лянмином.
Всё, чему он пытался ее научить, ей было неинтересно, а любые подарки и заботу она презрительно отвергала.
Они не разговаривали по душам уже несколько десятилетий, не говоря уж о каких-то нежных прикосновениях.
Хуа Чжао даже запрещала ему оставаться в её владениях. Хуа Лянмин с легкостью находил выход из любой ситуации и справлялся с любыми трудностями, но перед собственной дочерью он неизменно оказывался беспомощен.
Её характер был так похож на характер её покойной матери, что Хуа Лянмин смертельно боялся сказать лишнее слово или совершить неверный поступок, из-за которого она, подобно матери, упрямо удалилась бы от него подальше.
Но даже когда он молчал и ничего не предпринимал, Хуа Лянмин отчётливо чувствовал, как его дочь отдаляется от него.
В комнате воцарилась странная, зловещая тишина. Хуа Чжао всхлипывала, отчаянно пытаясь подавить рыдания, но слезы лились безудержным потоком.
Она ведь всё продумала заранее: решив, что при новой встрече с Хуа Лянмином обязательно скажет нужные слова и постарается непринужденно сократить между ними дистанцию.
Хуа Чжао даже тренировалась перед зеркалом, выверяя улыбку — такую, чтобы не выглядеть излишне навязчиво, но в то же время дать отцу понять всю глубину её привязанности и стремления к примирению.
Но сейчас у неё не получилось ровным счётом ничего, потому что Хуа Лянмин вернулся слишком внезапно!
В эту минуту она одновременно жалела о том, что поддалась слабости и оставила Ши Ушэ на ночь, и проклинавала собственную никчемность: стоя перед человеком, чьё присутствие она половину своей второй жизни видела лишь в недосягаемых снах, она сейчас была не в силах вымолвить ни единого связного слова.
Всё, что вырывалось из её горла, было лишь бессмысленными всхлипываниями.
Хуа Лянмин совершенно растерялся от плача дочери. Его руки кружили в воздухе вокруг головы, плечей и лица Хуа Чжао, пока наконец не опустились на её макушку, и он глухо произвел:
— Дачжуан, не плачь. Посмотри, как папенька отомстит за тебя.
С этими словами он вытащил веер и с треском раскрыл его. Края и рёбра веера оказались сделаны из остро заточенной стали, и стоило ему раскрыться, как от легкомысленного обаяния Хуа Лянмина не осталось и следа — его место заняло безграничное убийственное намерение мастера Стадии Зарождающейся Души.
Он сделал шаг вперед, намереваясь прямо здесь снести Ши Ушэ макушку. От обрушившейся на него со всех сторон убийственной ауры и давления Ши Ушэ почувствовал во рту сладковатый привкус крови и рухнул ничком на землю.
Для культиватора Стадии Зарождающейся Души убить того, кто находится на Стадии Закладки Основания — всё равно что раздавить насекомое пальцем или достать вещь из собственного кармана.
Леденящая душу кровожадность сдавила грудь Хуа Чжао. Перед глазами у неё всё расплылось, но стоило размытой фигуре Хуа Лянминалыхнуться сквозь пелену слёз, как она тут же двинулась следом.Она не пыталась остановить убийственный замысел и мощную ауру, вырвавшиеся из Хуа Лянмина — с её уровнем культивации всё равно ничего бы не вышло.
У Ши Ушэ, даже будь у него силы на сопротивление, и в мыслях не было бы давать отпор. На мгновение в его голове даже промелькнула мрачная мысль: если Старейшина Минъюэ и впрямь покалечит его, то теперь-то он уже точно никогда не сможет расстаться с Хуа Чжао.
Поэтому Ши Ушэ ничком лежал на земле, и даже под сокрушительным давлением Зарождающейся Души его спина оставалась расслабленной.
В этот момент Хуа Чжао влила духовную силу в кончики пальцев и, когда острие боевого веера Хуа Лянмина уже занеслось над головой Ши Ушэ, крепко обняла отца.
— Папа, не надо!
Хуа Лянмин ошеломленно замер, опустил голову и взглянул на тонкие руки, обвившиеся вокруг его талии. Впору было подумать, будто время повернулось вспять лет на тридцать с лишним.
Бушующая вокруг него яростная аура на мгновение замерла, а затем бесшумно рассеялась и угасла, словно угольки костра.
Складной стальной веер опустился и сложился. Казалось, будто все те кости в теле Хуа Лянмина, что норовили расти в разные стороны, под этим объятиями хрупких женских рук встали на свои места.
Когда Хуа Чжао была совсем крохой и едва доставала отцу до груди, она еще не ступила на путь культивации и была обычной девчонкой, выросшей на бессмертных вершинах. Хуа Лянмин вырастил её ласковой, живой, избалованной и до безумия милой.
Стоило ему возвратиться во Двор Фэйлю, как маленькая дочка вечно поджидала у ворот: едва завидев его, она неизменно выскакивала из какого-нибудь укрытия, обвивала его за талию и, сплетя пухлые ручки-булочки, повисала на поясе, раскачиваясь из стороны в сторону.
Тогда от одного вида Хуа Чжао сердце у Хуа Лянмина таяло. Он думал, что все эти стремления к постижению Дао, бессмертию и вечной жизни не шли ни в какое сравнение с ласковым и звонким зовом папа, который доносился до него дома.
Но… позже Хуа Чжао выросла, отдалилась от него, вечно всем была недовольна и в конце концов дошла до того, что запретила ему появляться в горах и даже скрывала от окружающих, что он её отец.
Спустя три с лишним десятка лет Хуа Лянмин вновь ощутил эти доверчивые детские объятия дочери. У него даже покраснели глаза, а растерянный взгляд долго блуждал по сторонам, пока наконец не уперся в затылок лежащего на земле Ши Ушэ — с таким свирепым видом, будто он готов того сожрать.
Хуа Чжао сначала слишком сильно волновалась и не могла вымолвить ни слова, но теперь, вдоволь выплакавшись, она наконец успокоилась.
Она обняла Хуа Лянмина и оттащила его на пару шагов назад, чтобы он ненароком снова не проломил Ши Ушэ голову, после чего разжала руки.
Обойдя отца спереди, она загородила ему обзор, чтобы он больше не сверлил Ши Ушэ свирепым взглядом, и радостно воскликнула:
— Папа, почему ты вернулся так быстро?!
— Нет, погоди, почему ты вернулся только спустя столько дней?! Разве Наставник не отправил тебе весть еще месяц назад?
Хуа Чжао была так счастлива, что даже путалась в словах.
Хуа Лянмин и в самом деле вернулся нескоро — просто появился внезапно.
По идее, стоило ему оказаться в пределах Государства Гуанлань, как уровня культивации Хуа Лянмина хватило бы, чтобы добраться до гор на летящем мече всего за три-пять дней, и задерживаться так надолго было не положено.
Глядя на заплаканную, мокрую от слёз Хуа Чжао, Хуа Лянмин достал из рукава платок. Тот так долго лежал у него на груди, что стоило поднести его к лицу девушки, как повеяло слабым ароматом.
Хуа Чжао взяла платок и торопливо вытерла лицо.
Только тогда Хуа Лянмин произнес:
— Кое-какие дела задержали, я расскажу тебе всё позже в подробностях.
Он вытащил еще один платок и принялся неторопливо вытирать руки. Не прекращая этого занятия, он указал на Ши Ушэ, который по-прежнему стоял на коленях, но уже поднял голову:
— Сначала расскажи-ка папе, что это за парень!
— Он силком… — Хуа Лянмин нахмурился, замолчал на секунду и продолжил: — Он что, обидел тебя? Не бойся: даже если он любимчик старого пса Люиня из Зала Правосудия, если этот негодяй посмел тебя обидеть, твой отец живо сдерет с него шкура и вытянет жилы!
Произнося слова сдерет шкура и вытянет жилы, Хуа Лянмин свысока посмотрел на Ши Ушэ, и в его обычно ветреных, влюбленных и бесконечно мягких глазах проступила леденящая душу холодность.
Ши Ушэ покорно стоял на коленях, не произнося ни звука и не шевелясь. Он даже не пытался оправдаться, терпеливо дожидаясь слов Хуа Чжао.
Тут Хуа Лянмин что-то вспомнил и резко спросил:
— Разве ты не была с Се Фу? Если тебя обидели, то где же Се Фу? Он что, сдох?!
Хуа Чжао редко доводилось видеть Хуа Лянмина в такой ярости. В прошлый раз она наблюдала это в прошлой жизни, когда объявила отцу, что собирается стать даосской спутницей Се Фу. Хуа Лянмин изо всех сил отговаривал её, но, не добившись своего, сорвался на неё впервые в жизни.
Эту бесплатную похлебку я выпью за ваше здоровье! (39)
Хуа Лянмин откровенно презирал Се Фу.
В конце концов, он вырос среди земной роскоши, повидал немало зла и отлично разбирался в людских душах. Он давным-давно раскусил, что у Се Фу были огромные амбиции и немалые тайные замыслы, а вовсе не намерения стать достойной парой для Хуа Чжао.
Но молодежь устроена иначе: если чувствам никто не препятствует, они порой увядают сами собой, но стоит кому-то встать на пути — и клятва верности до гроба становится делом решенным.
Конечно, в итоге Хуа Лянмин так и не смог совладать с Хуа Чжао, ведь он был из тех отцов, которые готовы на всё ради дочки, но при этом вечно не могут спокойно сидеть дома.
Вспомнив об этом, Хуа Чжао невольно улыбнулась. На глазах еще блестели невысохшие слёзы, и она, улыбаясь, выдавила из себя остатки влаги — одновременно забавная, жалкая и невероятно милая. За сегодняшний вечер она плакала уже дважды, и теперь её покрасневшие глаза напоминали две спелые персики, выглядя весьма комично.
Но стоило взглянуть на эти влажные, полные нежности глаза, как у любого бы оттаяло сердце.
Как же чудесно, когда отец тебя защищает. Почему же в прошлой жизни она была такой упрямой?
— Папа, перестань сердиться, я рассталась с Се Фу.
Обойдя Хуа Лянмина, Хуа Чжао помогла Ши Ушэ подняться и мельком глянула на его рану — заметив, что кровь больше не сочится, она немного успокоилась.
Ловя на себе пристальный взгляд отца, она смущенно потерла нос.
Но раз уж всё зашло так далеко, скрывать было нечего. Крепко взяв Ши Ушэ за запястье, она произнесла:
— Папа, теперь я вместе со Вторым старшим братом.
— Второй старший брат меня не обижает, он очень хорошо ко мне относится.
Услышав это, Ши Ушэ наконец тихо и прерывисто выдохнул воздух, который всё это время застрял у него в горле.
То, что при виде возвращения Старейшины Минъюэ первой реакцией Хуа Чжао было спрятать его, оставило в сердце Ши Ушэ смутное, неопределенное чувство.
Но к счастью.
Ши Ушэ вновь отвесил Хуа Лянмину глубокий поклон, чинно сложив руки перед грудью.
Держась с безупречным достоинством и ни капли не тушуясь, он повторил свои прежние слова:
— Ученик Ши Ушэ приветствует Старейшину Минъюэ.
Выглядел он предельно сдержанно и солидно, однако ладони, которыми он прижимал друг к другу руки для поклона, были насквозь мокрыми от пота. Дыхание удавалось сдерживать силой духовной энергии, но сердце колотилось в бешеном ритме, неподвластное никакому контролю.
Глава 22. Расставание
Признав открыто, что они с Ши Ушэ теперь вместе, Хуа Чжао крепко взяла его за руку и посмотрела на Хуа Лянмина.
Ей было крайне важно отношение отца к Ши Ушэ, ведь в прошлой жизни Хуа Лянмин люто ненавидел Се Фу и каждый раз при встрече делал вид, будто того вовсе не существует.
И точно: стоило Хуа Лянмину услышать её слова, как его глаза слегка сузились, и он окинул Ши Ушэ невероятно острым, придирчивым взглядом.
Эти прекрасные, завораживающие глаза с изогнутыми бровями, напоминавшими изящные полумесяцы, в этот миг превратились в настоящий клинок, который полоснул Ши Ушэ от растрепанных волос до самых пят.
Затем он холодно усмехнулся.
Сердце Хуа Лянмина сжалось, и она торопливо выпустила руку Ши Ушэ.
Ладонь Ши Ушэ опустела, и в груди шевельнулся испуг — он инстинктивно попытался снова схватить Хуа Чжао за руку, но пальцы рассекли воздух.
В тот же миг Хуа Лянмин взмахнул рукавом, складной веер с резким звуком раскрылся, и он взмахнул им на Ши Ушэ, словно отгоняя какую-то грязную муху.
Бушующая, словно океан, духовная сила культиватора Зарождающейся Души сгустилась в вихрь, подхватила Ши Ушэ и выбросила прямо в оконный проем комнаты Хуа Чжао, в мгновение ока вышвырнув его за пределы защитного массива Двора Фэйлю.
Окно осталось распахнутым, на улице занимался брезгливый рассвет, а Ши Ушэ с совершенно пустым лицом лежал на земле за барьером Двора Фэйлю.
Хуа Чжао бросила взгляд наружу, приоткрыла рот, но тут же захлопнула его.
Она покосилась на Хуа Лянмина и не посмела издать ни звука.
Точнее, она знала, что Хуа Лянмин не причинит Ши Ушэ серьезного вреда, да и сама она вовсе не жаждала сейчас что-либо объяснять.
В этой жизни не было ничего важнее вновь обретенных родных.
Хуа Лянмин просто не смог вовремя совладать с собственным нравом. В конце концов, он был избалованным богатеем, всю жизнь прожившим без единой задоринки: не обладая духовными корнями, он чудом добился перерождения костей с помощью Земного бессмертного, и как бы изысканно и утонченно ни выглядел, оставался бунтарем с замашками гордеца, который никого вокруг не ставил в грош.
Если уж он презирал Се Фу, то неужели мог смириться с Ши Ушэ, который был лишь чуть-чуть лучше этого мерзавца?
В сердце Хуа Лянмина его дочь, даже без всяких церемоний, оставалась настоящей небесной феей, и по его мнению, никто в мире не был достоин её.
Однако, вышвырнув парня вон, Хуа Лянмин не сразу обернулся.
Его спина слегка затвердела, потому что с опозданием до него дошло: он перешел черту.
У Хуа Чжао с ним когда-то было заключено не меньше сотни уговоров, и каждый отдельный пункт сводился к одной-единственной фразе: «Не лезь не в своё дело».
Обычно Хуа Лянмин не совершал подобных ошибок, но нынче ночью дочь проявила к нему столько ласки, что он просто потерял голову от радости.
И начисто забыл, что дочь терпеть не может, когда он вмешивается в её жизнь.
Вся его врожденная строптивость пока залегла на дно. Медленно обернувшись, он украдкой заглянул в лицо Хуа Чжао.
Хуа Чжао улыбнулась ему.
Хуа Лянмин тут же воспрянул духом, задрав нос, и возмущенно затараторил:
— Среди ночи, растрепанный, да еще смеет оставаться на ночлег в покоях незамужней девицы! Столь наглый, легкомысленный и с умыслом на всё готовый негодяй... Если я и не прибил его на месте, то исключительно ради твоего спокойствия!
Он ловко отыскал себе повод для отступления.
Услышав это, Хуа Чжао неожиданно кивнула в знак согласия, снова легко улыбнулась, подошла к столу, принялась разливать чай и произнесла:
— Папа, ты вернулся среди ночи, такой уставший и пыльный. Садись скорее, отдохни.
Хуа Чжао вела себя настолько непривычно, что Хуа Лянмин даже растерялся.
С подозрением взглянув на неё, он на мгновение позволил своим глазам вспыхнуть золотым светом: Печать рун Куньянь заструилась золотыми узорами, с головы до ног сканируя Хуа Чжао, и только после этого он облегченно выдохнул.
Душа её была спокойна, никаких следов чужеродного вмешательства.
http://bllate.org/book/22424/2354345
Готово:
