На следующий день Чэнь Суйхуай, приняв душ и вернувшись в комнату с мокрыми волосами, сразу почувствовал, что что-то не так.
Каждое утро он аккуратно складывал одеяло в идеальный квадрат: во-первых, оно никоим образом не должно было быть разложено в полный рост, а во-вторых, под ним не должен был таиться странный бугорок.
Чэнь Суйхуай без церемоний откинул одеяло и холодно посмотрел на Цяо Цзина: — Ты что здесь делаешь?
Цяо Цзин указал на окно: — Сегодня такой сильный дождь, а с окном в моей комнате вечно какие-то проблемы, оно плотно не закрывается, стоит ливню начаться — сразу протекает. Летом еще куда ни шло, но сейчас зима, если зальет, будет слишком холодно, так и заболеть недолго.
Чэнь Суйхуай нахмурился и тут же собрался выйти за дверь: — Я пойду починю.
— Его не починить, я уже несколько раз звал мастера, там проблемы с конструкцией дома, замена стекла и оконной рамы не поможет, — поспешно окликнул его Цяо Цзин. То, что с окном в кабинете были проблемы — чистая правда, но все же не до такой степени, чтобы вода заливала комнату. Чтобы все выглядело правдоподобно, он даже брызнул немного воды на подоконник. И все же лучше было не позволять Чэнь Суйхуаю идти туда и проверять: если этот педантичный человек вдруг действительно заметит что-то неладное, объясняться будет трудно.
— В моем кабинете сейчас и вправду совсем неудобно, можно я отныне буду спать у тебя?
Цяо Цзин бросил эту легкую, непринужденную фразу, и Чэнь Суйхуай действительно остановился.
Он повернулся, недобрым взглядом уставился на складку на простыне у изножья кровати, образовавшуюся из-за движений Цяо Цзина, и произнес: — Ты сам напросился сюда спать.
Цяо Цзин кивнул: — Угу, я сам напросился спать здесь.
Чэнь Суйхуай: — Нет, и что?
— Просто возьму еще заказов, заработаю побольше денег и постараюсь поскорее купить кровать побольше.
Так вот почему в то время Чэнь Суйхуай и Чэнь Сюйфэн бежали от мирской суеты в далекий глухой городок? неужели они хотели сбежать именно потому, что боялись бередить старые раны?
— Они познакомились, когда были волонтерами в каком-то бедном месте вроде гор Циньшань, и то, что они решили обосноваться в горах, можно сказать, было проявлением ностальгии.
— Я же не ты, у меня волосы вон какие длинные, — Чэнь Суйхуай сорвал полотенце и небрежно бросил его на письменный стол: — Спать.
Однако, лежа плечом к плечу на одной кровати, они никак не могли уснуть.
Он невольно гадал, не шутит ли с ним Чэнь Суйхуай.
Хотя Чэнь Суйхуай и не ворочался с боку на бок, Цяо Цзин слышал, как его дыхание то удлинялось, то укорачивалось, а временами он шумно втягивал нос — по этому было ясно, что тот вовсе не заснул крепко.
Чэнь Суйхуай прервал Цяо Цзина: — Я пошутил.
Немного подождав, он повернулся набок, легла лицом к Цяо Цзину и только тогда медленно заговорил: — Избивал меня до крови из ушей, обзывал ублюдком? Перед наступлением темноты намеренно затаскивал в глухие горы и оставлял меня наедине с воем волков на вершине до самого утра? В самый разгар зимних холодов заставлял пешком топать за тридцать ли к соседу за уксусом, а если отказывался — заставлял стоять на коленях в снегу… Ты считаешь, он хорошо ко мне относился?
Цяо Цзин:……
— Неудивительно, — Цяо Цзин извинился за то, что завел этот разговор, а затем, желая утешить Чэнь Суйхуая, упомянул Цяо Яня: — Говорят, дядя Чэнь был очень мягким человеком, наверное, он прекрасно к тебе относился? Вот мой отец — совсем другое дело: лишившись экономки и управляющего, он даже о себе позаботиться не в силах, и уж точно ни разу в жизни не сменил мне пеленку, не говоря уже о том, чтобы растить меня.
Когда Цяо Цзин вел себя так, тот тоже не мог уснуть.
Блуждавший взгляд Чэнь Суйхуая внезапно вернулся на место и сосредоточился на Цяо Цзине.
Пролежав целый час уставившись в потолок, Цяо Цзин наконец не выдержал: — Ты спишь?
— Туда-сюда перебираться хлопотно, но хотя эта кровать и большая, если Суйхуай ты думаешь, что я буду тебе мешать, то я…
Чэнь Суйхуай снова замолчал.
— Я просто… немного соскучился по маме.
Чэнь Суйхуай: — Есть дело — говори, у меня утренние занятия.
И всё же… почему?
Цяо Цзин тоже повернулся на бок и посмотрел на Чэнь Суйхуая.
Доброта к нему была настоящей, но и жестокость — тоже.
Цяо Цзин тактично произнес: — Уже поздно, давай я высушу тебе волосы.
Чэнь Суйхуай чуть приподнял подбородок: — Так ты собираешься всё время спать здесь или вернешься к себе, как только закончится дождь?
Цяо Цзин откашлялся и еще немного помедлил.
Они находились так близко друг к другу, что лица Чэнь Суйхуая он толком не видел, но почему-то Цяо Цзин чувствовал: то, что Чэнь Суйхуай говорил чуть раньше, совсем не было шуткой, как он утверждал.
Этот человек совершенно не походил на того Чэнь Сюйфэна, о котором он слышал: тот повсюду занимался благотворительным преподаванием, экономил на всем, чтобы дать детям из бедных горных районов возможность поступить в университет, и тащил на себе больного соседа-старика пешком вниз с горы в уездную больницу.
— Я…
— …… — Чэнь Суйхуай потеребил сухое полотенце в руках, а затем принялся вытирать капли воды на голове.
Да и Чэнь Сюйфэн вовсе не был самодовольным барином, который лишь раздает указания. Он был занят на работе, но стоило ему оказаться дома, как он непременно брал на себя часть домашних дел. Он почти во всем шел навстречу жене, умел дать ей необходимую эмоциональную поддержку, им всегда было о чем поговорить друг с другом, и у них никогда не возникало конфликтов ни в быту, ни в вопросах ухода за Чэнь Суйхуаем.
После минутного молчания, когда Цяо Цзин уже решил, что Чэнь Суйхуай больше ничего не ответит, тот произнес: — Она не болела, в год, когда мне исполнилось три, она покончила с собой.
Например, он помнил, что его мама вовсе не страдала от послеродовой депрессии, как думали окружающие. Она была такой мягкой, тихой женщиной, которая всегда встречала любого с улыбкой на лице.
— Он относился ко мне очень хорошо, — сказал Чэнь Суйхуай. — Если одежда рвалась — зашивал ее, стоило обуви стать мала — тут же покупал новую. Сам он частенько забывал поесть, при росте под метр восемьдесят весил едва больше ста фунтов, но в период моего бурного роста выкраивал деньги и готов был покупать мясо чуть ли не на каждый обед.
— Отец говорил, что ты тоже с детства остался без матери, она умерла от болезни, как и моя мама?
— Он действительно очень хорошо ко мне относился, — снова подчеркнул Чэнь Суйхуай, искренне так считая. В противном случае в прошлой жизни он бы после смерти Чэнь Сюйфэна не отказался добровольно от возможности учиться в большом городе. Если бы в то время Цяо Янь не взял на себя всё в горах Циньшань, он, скорее всего, унаследовал бы дело Чэнь Сюйфэна и до конца дней остался бы там нищим горным учителем.
В детстве с Чэнь Суйхуаем было несложно ладить, большую часть времени он мог целый день тихо играть сам с собой. Поэтому у матери-домохозяйки, содержавшей весь дом в идеальном порядке, оставалось достаточно времени для собственных хобби, общения с соседями и друзьями.
Цяо Цзин широко раскрыл глаза. Он понятия не имел об этом, иначе ни за что не задал бы такой вопрос.
Чэнь Суйхуай начал осознавать себя очень рано: хотя некоторые мелкие детали стерлись из памяти, ключевые события своего раннего детства он помнил отчетливо.
Чэнь Суйхуай: — …… — Он-то думал, что скажет Цяо Цзин, а тот ведет себя как трехлетний ребенок, который среди ночи плачет и требует маму.
Цяо Цзин: — ……
Волосы у него были короткие, поэтому он вечно ленился их сушить: стоило стереть излишки влаги, как через некоторое время они высыхали сами. Но сегодня Чэнь Суйхуай вытирал голову подозрительно долго, словно никак не мог избавиться от воды.
Этот вопрос долгое время не давал покоя Чэнь Суйхуаю — с тех пор, как он был трехлетним малышом, ревущим из-за того, что не хочет жить впроголодь в горах, и до тех пор, пока он не вырос в молчаливого взрослого мужчину, способного в одиночку нести груз забот.
Больше всего Чэнь Суйхуаю запомнилось то, как перед сном родители оставляли по легкому поцелую на каждой его щеке и говорили: — Папа и мама всегда любят тебя.
Никто и помыслить не мог, что в один прекрасный день эта счастливая и дружная семья полностью разрушится, а столь нежная и жизнерадостная женщина шагнет с моста через реку и бросится вниз на глазах у всех.
Перед прыжком она бросила собравшейся толпе: — Пожалуйста, позаботьтесь о моем сыне, — и навсегда попрощалась с этим миром.
Все решили, что эти слова были ее предсмертным завещанием мужу, и сам Чэнь Сюйфэн думал точно так же, а потому впоследствии утроил ту любовь, что испытывал к жене, перенеся ее на Чэнь Суйхуай.
В то же время он понимал, что не должен оказывать на Чэнь Суйхуая слишком сильного давления, поэтому Чэнь Суйхуай сполна ощутил со стороны отца обе эти казалось бы противоположные грани родительской любви — и прямоту, и скрытое терпение.
Хотя жизнь в горах Циньшань в те ранние годы была тяжелой, Чэнь Сюйфэн подарил Чэнь Суйхуаю лучшее детство.
Пока тот наконец не осознал, что слова жены в тот день были адресованы вовсе не ему.
Чэнь Суйхуай понятия не имел, догадался ли его отец, что он не был его родным сыном, но с его точки зрения лучший отец на свете просто в один миг исчез.
В то утро Чэнь Суйхуай, которому едва исполнилось десять лет, отворил дверь комнаты и увидел во дворе среди усеявшего землю окурков Чэнь Сюйфэна, чьи волосы за одну ночь стали совершенно седыми.
Всего за несколько дней до этого бывшая подруга его матери обмолвилась, что при переезде обнаружила кое-какие ее вещи, и Чэнь Сюйфэн, недолго думая, сломя голову помчался в город S. Всего за неделю тот худой, но полный энергии мужчина средних лет постарел до неузнаваемости.
Испуганный Чэнь Суйхуай поспешил достать старое пальто и бросился накинуть его на плечи Чэнь Сюйфэну.
Кто бы мог подумать, что его отец, который прежде никогда не повышал голос, вдруг дико взревет, оттолкнет его, схватит стул, на котором только что сидел, и швырнет его прямо в Чэнь Суйхуая.Каким бы не по годам развитым ни был Чэнь Суйхуай среди сверстников, он оставался всего лишь десятилетним ребенком. Столкнувшись с резкой переменой в характере отца, он замер на месте, даже не пытаясь увернуться. Ему лишь казалось: раз папа — такой замечательный человек, и у него, должно быть, накопилось что-то невыносимое, от чего нужно избавиться, то помочь ему разделить эту ношу в качестве сына — вполне естественно.
И Чэнь Суйхуай закрыл глаза, позволяя Чэнь Сюйфэну безумствуя избивать себя.
Стукнув стулом пару раз, Чэнь Сюйфэн остановился сам. Он оцепенело стоял, глядя на свернувшегося калачиком на полу Чэнь Суйхуая, словно лишь спустя какое-то время осознал, что натворил. Затем он спотыкаясь опустился перед Чэнь Суйхуаем на корточки, поднял его и молча прижал к груди.
— Папа… — черная пелена перед глазами Чэнь Суйхуая рассеялась. Он потрогал свои ребра, затем — локти. Только что, увидев летящий на него стул, его тело рефлекторно прикрыло туловище руками.
Хорошо еще, что сил у Чэнь Сюйфэна отродясь было немного: хоть прикосновения и отзывались болью, до переломов дело вряд ли дошло, ничего страшного. Иначе, если бы в ближайшие дни его тело было повреждено, кто стал бы готовить Чэнь Сюйфэну обед и ужин?
Задерживаясь в школе из-за дел, он и вовсе не успевал поесть. В среднем возрасте здоровье и так оставляло желать лучшего, разве можно было вынести такие трепки?
Ночью Чэнь Суйхуай проснулся от ощущения холода — это Чэнь Сюйфэн мазал ушибы от ударов целебной мазью. Во время этой процедуры несколько горячих капель упали Чэнь Суйхуаю на голень.
Это были слезы Чэнь Сюйфэна.
Чэнь Суйхуай думал: пока папа его любит, он готов ради него на всё. Подумаешь, пару раз ударили — какого мальчика в детстве не лупили? Его папа был с ним так нежен, что сильно отличался от отцов деревенских ребят — тех курящих, злоупотребляющих алкоголем и нестабильных мужиков, которые могли сорваться в безумие в любую секунду.
Но он никак не ожидал, что после того случая подобное будет повторяться каждые три дня.
На людях Чэнь Сюйфэн по-прежнему оставался застенчивым, интеллигентным и неизменно вежливым отзывчивым учителем, но стоило ему вернуться домой и увидеть Чэнь Суйхуая, как он в любой момент мог сменит личину.
Иногда он прижигал Чэнь Суйхуая окурками, иногда внезапно принимался рвать на нем одежду, а чаще всего — просто хватал табурет или бамбуковую палку и принимался хлестать сына.
Чэнь Суйхуай молча сносил всё подряд: стоило ему сжать зубы покрепче и не издать ни единого стона, как, потерпев немного, Чэнь Сюйфэн очень скоро приходил в себя.Затем он обнимал его и плакал, раз за разом повторяя: Папа был неправ, папа просит у тебя прощения, это не твоя вина, это папа не смог тебя защитить.
С десяти лет и до восемнадцати, когда Чэнь Сюйфэн скончался, Чэнь Суйхуай жил в этой искаженной реальности. Из маленького мальчика, который радостно пританцовывал, глядя на восходы и закаты, и плакал, когда заболевал и умирал его цыпленок, он превратился в угрюмого, молчаливого подростка, чей взгляд заставлял прохожих в ужасе обращаться в бегство.
Его жизнь была наполнена густыми летними лесами и нетающими зимними снегами, а на границе этих двух миров стоял Чэнь Сюйфэн, взиравший на него с каждым днем всё более чуждым взглядом.
Чэнь Суйхуай мог лишь убеждать себя, что Чэнь Сюйфэн любит его. Разве то, что он не был столь же строг ни с кем другим, не доказывало, что именно он — единственный и неповторимый человек в глазах отца?
Возможно, раньше он слишком поверхностно понимал любовь отца. Быть может, именно так и проявляются искренняя забота и привязанность, и именно так должны вести себя по-настоящему близкие отец и сын.
Он был обязан в это верить.
Однако позже, когда Чэнь Суйхуаю исполнилось семнадцать, он спас семи-восьмилетнего мальчишку, едва не утонувшего в горном ручье, а затем отвесил ему звонкую пощечину.
Мальчик, рыдая, рассказал обо всем своим родителям и старшим, но сам Чэнь Суйхуай не видел в своих действиях ничего предосудительного.
У него не было злых намерений, когда он наносил этот удар. Напротив, он искренне беспокоился за ребенка, желая, чтобы тот навсегда запомнил эту опасность, впредь слушался родителей, держался подальше от неведомых глубоких ручьев и прожил жизнь в безопасности.
После долгих лет самовнушения побои стали для нынешнего Чэнь Суйхуая лишь способом выражения заботы.
Но когда он вернулся домой, Чэнь Сюйфэн нашел его и преподал ему урок, какого не было прежде.
К тому времени Чэнь Суйхуай уже почти на голову перерос отца. Какими бы предметами ни пользовался Чэнь Сюйфэн, даже если сын не пытался уклоняться, это не могло причинить ему серьезного вреда.
Только после того, как обычная порция побоев закончилась, Чэнь Сюйфэн произнес слова, которые Чэнь Суйхуай не смог забыть:
Так легко поднял руку на такого маленького ребенка. И правда, в твоих жилах течет кровь, унаследованная от зверя.
Когда Чэнь Сюйфэн ушел, Чэнь Суйхуай еще долго лежал на полу, не в силах подняться.Сначала он не понимал, что именно Чэнь Сюйфэн имел в виду под фразой «кровь твари». Но вскоре это непонимание сменилось другим недоумением.
Чэнь Суйхуай думал о том, что, когда его впервые ударил отец, ему как раз исполнилось десять лет.
Разве десять лет сильно отличаются от семи-восьми?
Если бить людей — это правильно, то почему отец отчитывал его, а родители маленького мальчика смотрели на него с таким страхом и ненавистью?
Если же это неправильно, то почему… почему тогдашний отец мог так жестоко с ним обойтись?
Много-много времени спустя Чэнь Суйхуай наконец узнал всю правду.
Потому что он не был родным сыном Чэнь Сюйфэна, и в его венах действительно текла кровь твари. Чэнь Сюйфэн не был неправ, когда бил его, и не ошибался, когда ругал.
Но разве его собственный сын — такой уж добрый и безобидный человек? Если бы Цяо Цзин с детства воспитывался рядом с Чэнь Сюйфэном, стал ли бы он рассудительнее самого Чэнь Суйхуая, научился бы лучше переносить тяготы и лишения?
С таким нежным и капризным телом он, пожалуй, даже на террасные поля спускаться не захотел бы; деревенские жители люди прямые и простодушные, а болтливость и пустословие — главный грех для каждого, так что Цяо Цзину здесь точно не пришлось бы сладко.
Даже если отступить на десять тысяч шагов назад, даже если Цяо Цзин мог принести Чэнь Сюйфэну больше радости, даже если бы всё встало на свои места и его матери не пришлось бы умирать — в конце концов, во всех этих грехах был виноват Цяо Янь, какое отношение ко всему этому имел он, Чэнь Суйхуай?
С какой стати…
С какой стати ничего не ведающий Цяо Цзин рос счастливым и радостным, в то время как он сам нёс на своих плечах всю тяжесть и расплачивался за всё страшной ценой?
Чэнь Суйхуай напряг тело и слегка задрожал.
Но вдруг чья-то рука протянулась вперёд и принялась неторопливо хлопать его по плечу.
Цяо Цзин всё это время смотрел на Чэнь Суйхуая, давая ему достаточно времени подумать, стоит ли изливать свою душу и рассказывать о прошлом.
Прождав долгое время, он дождался лишь того, что дыхание Чэнь Суйхуая стало совсем частым. Цяо Цзин подумал, что для такого человека, как Чэнь Суйхуай, рассказывать вслух о слишком болезненных вещах — пожалуй, не лучший способ выплеснуть эмоции.
Для того кто похож на Чэнь Суйхуай, навсегда зарыть эти воспоминания в землю и даже не пытаться раскапывать мягкую почву поверх них — наверное, самое правильное решение.
Лишь когда настанет день, когда весенний ветер принесёт семена с той стороны облаков, и они укоренятся и пойдут в рост на этой почве, черпая питательные вещества из сгнивших тайн, а затем покроют горы и долины цветами — только тогда он сможет с легким сердцем рассказать кое-что из своего прошлого.
Что же касается настоящего, то вспоминать об этом пока не стоит.
Подражая тому, как молодые родители на улице убаюкивали детей, Цяо Цзин мягко застучал пальцами по плечу Чэнь Суйхуая, задавая ритм.
— С этого момента я буду хорошо к тебе относиться — и совсем не так, как твой отец, так что… перестань думать об этом.
Чэнь Суйхуай не стал останавливать Цяо Цзина и хриплым голосом произнёс:
— Люди имеют свойство меняться.
Цяо Цзин уговаривал:
— Даже если я изменлюсь, я всё равно всегда буду рядом с тобой и всегда буду хорошо к тебе относиться.
Чэнь Суйхуай молча поглядел на Цяо Цзина какое-то время, а спустя мгновение повернулся к нему спиной и закрыл глаза:
— Спать.
И подумал про себя: лжец.
Чэнь Сюйфэн бесчисленное количество раз говорил ему, что будет любить его вечно.
Цяо Цзин тоже обещал всегда быть рядом и всегда хорошо к нему относиться.
Но и Чэнь Сюйфэн, и Цяо Цзин — все они бросили его.
Среди ночи Чэнь Суйхуай проснулся от странного кудахтанья.
В тот миг ему показалось, будто он вернулся в то утро в горах Циньшань, где среди густых, не рассеивающихся клубов тумана просыпался под перекличку петушиных криков.
Однако этот петушиный голос был каким-то неправильным.
И дело было не только в самом звуке.
Чэнь Суйхуай с усилием зажмурился, а затем снова открыл глаза, окончательно убедившись, что неуклюже улыбающийся ему Цяо Цзин вовсе не плод его воображения.
Затем он опустил взгляд и обнаружил источник продолжающего звучать петушиного крика — тот доносился из-под одеяла, которым они укрывались вместе с Цяо Цзином.
Чэнь Суйхуай шевельнул рукой и тут же окаменел.
Потому что он отчётливо почувствовал, как его рука крепко обнимает Цяо Цзина.
Чэнь Суйхуай торопливо оттолкнул Цяо Цзина, и пока тот тряс онемевшей от сжатия рукой, откинул одеяло, обнаружив между ними целую связку…
кричащих резиновых петухов.
— …Что это за гадость?
— Не гадость, не гадость, я их помыл, — поспешно оправдался Цяо Цзин. — Помнишь, как мы с тобой однажды уже ночевали вместе, помнишь? Среди ночи ты тоже… в общем, сжимал меня примерно так же, вот я и придумал один способ…
Голос Цяо Цзина становился всё тише, но Чэнь Суйхуай прекрасно расслышал каждое его слово.
В его голове всё встало на свои места.
Почему Цяо Цзин, переночевав всего одну ночь, так подозрительно и спешно купил кровать, почему так упорно пытался подарить ему игрушку и просил никому об этом не рассказывать.
Но почему же Цяо Цзин вдруг передумал и решился лечь с ним в одну постель столь глупым способом?
Побледнев от гнева, Чэнь Суйхуай спросил:
— Ты узнал?
http://bllate.org/book/22420/2354057
Готово:
