Чи Мэй слегка приподнял веки, прищурившись, посмотрел на Тао Шаньцзэ и издал: — Мр-р... — В его сладострастном стоне он превратился в кота размером с пельмешек-туаньцзы, затянул мурчание, прыгнул Тао Шаньцзэ на руки и даже пободался своей рогатой головой о его руку.
В тот момент Тао Шаньцзэ не смог побороть желание потискать кота и поцеловал его в мордочку, отчего тот замурчал еще громче.
Тао Шаньцзэ наполнил ванну водой и, убедившись, что температура подходящая, бережно опустил туда Бай Цзэ. Он мягко поливал его из душа, а временами протирал его маленькие лапки гелем для душа.
Правда, сейчас дом Тао Шаньцзэ превратился в зону бедствия. В его голове роились лишь мысли о подсчете убытков на ремонт дома, да и самого себя он корил за то, неведомо какого предка притащил к себе. Сейчас тот выглядел маленьким и изящным, но было трудно представить, в какого поразительного гигантского зверя превратится это божественное создание, если покажет свой истинный облик.
— Чи Мэй, тебе так нормально? — Тао Шаньцзэ вытер его мордочку полотенцем.
Тот блаженствовал с закрытыми глазами, не прекращая мурчать, а его маленькие лапки лежали на руке Тао Шаньцзэ.
Движения рук Тао Шаньцзэ не останавливались, вода в ванне утекала в слив, однако сегодня он заметил странность: в северном полушарии вода закручивается против часовой стрелки, но сегодня в ванне она причудливым образом разделилась на два потока, образовав встречное движение.
Тао Шаньцзэ поспешно подхватил Чи Мэй на руки и вернулся в спальню. Кулон на груди слабо теплел, но расспросить Чи Мэя о причине странного поведения воды он уже не успевал.
Он увидел, как вода из ванной начинает растекаться по спальне, превращаясь в огромную водяную стену. Бушующая стена воды с отчетливым запахом тины неслась на них, все вокруг плыло. Картина перед глазами напоминала внезапное цунами, и у него совершенно не оставалось пространства для бегства.
Он крепко прижал к себе Чи Мэя, чувствуя, как все тело словно сковало параличом, и в самом конце ощутил лишь удушье.
— Старший брат, не забудь принести мне по возвращении бутылочку османтусового вина.
Тао Шаньцзэ судорожно глотнул воздуха и увидел, как чай пролился на его одежду. Сидящий перед ним мужчина закинул ногу на ногу, держа в руках книгу, и с серьезным видом бормотал конфуцианские тексты.
Этот мужчина выглядел совершенно заурядно — такое лицо затеряется в любой толпе.
В висках у Тао Шаньцзэ кольнуло. Глядя, как сидящий перед ним человек начинает искажаться, его собственные руки и ноги помимо воли двинулись вперед, и он на ходу произнес: — Понял, по возвращении проверю твое усердие.
Тао Шаньцзэ понял, что они попали внутрь. Но где же Чи Мэй? Неужели тот человек только что был Чи Мэем? Однако ему не оставили времени на вопросы: он двигался вперед, словно марионетка на ниточках, и лишь оказавшись снаружи, почувствовал, как дыхание стало свободным, а тело вновь подчинилось его собственной воле.
Оглянувшись, он увидел усадьбу средних размеров с вывеской «Поместье Тао». Тот человек назвал его старшим братом, значит, сам он, судя по всему, был хозяином поместья Тао.
Окружающая архитектура в древнем стиле находилась где-то на стыке эпох Тан и Сун, но улица бурлила жизнью, отовсюду доносились зазывающие крики торговцев. При этом Тао Шаньцзэ испытывал невероятное облегчение от того, что в этом мире у него сохранились воспоминания о собственном «я», и его больше не тащил за собой Чи Мэй.
Сейчас первейшей задачей было отыскать Чи Мэя.
Благодарю за чтение!
Единственный и неповторимый
Глаза Сун То были завязаны повязкой из марли, что, впрочем, ничуть не мешало ему общаться с сидящим перед ним мальчиком:
— Ты каждый день бегаешь сюда, неужели не боишься, что мама не сможет тебя найти?
По логике вещей, Сун То сейчас носил френч в стиле маоцзэдуна, от него так и веяло духом старого партийного работника, а в кабинете царила затхлая атмосфера, не предполагавшая никаких детских книг, которые могли бы привлечь ребенка. И тем не менее этот мальчик изо дня в день прибегал именно сюда.
Мальчик ростом около метра, хрупкого телосложения, с катетером на запястье и бледным лицом, в котором не было детского румянца.
Мальчик снял шапку, обнажив копну серебристых волос. Погладив себя по голове, он детским голоском произнес:
— Моя мама занята на работе, ей нет до меня дела.
— Тогда можешь чаще приходить поиграть со мной, — улыбнулся Сун То, восседая на кресле басянь. Когда он впервые встретил мальчика, тот сидел на земле — его толкнула группа других детей, обозвав уродцем.
Хотя глаза были скрыты повязкой, мальчик все же чувствовал его взгляд, словно тот обладал материальной плотностью.
— Что с твоими глазами? — мальчик подошел ближе, желая дотронуться до его глаз, но тут же отдернул руку и робко спросил.
— Ничего, ожог.
Сун То безошибочно нащупал его маленькую ручку, подвел к повязке и аккуратно развязал ее. Зрачков под марлей не оказалось — сплошная пелена серо-белого цвета.
Обычный человек пришел бы в ужас, увидев такое, но мальчик ничуть не испугался. Воскликнув от удивления, он радостно произнес:
— У моей бабушки точно так же! У нее тяжелая катаракта, она плохо видит. — В конце он добавил, решив, видимо, утешить собеседника: — Ничего страшного, все люди разные. Вот как мои белые волосы — по-моему, это невероятно круто.
— Верно, очень круто, — Сун То присел на корточки, сравнявшись с ним ростом, и мягко погладил по волосам. — Так что ты — это ты, и я тебя не перепутаю.
***
Тао Шаньцзэ осторожно пробирался сквозь рыночную толку. Прохожие были одеты в грубые холщовые одежды — чем-то это напоминало исторические сериалы. На Небесной улице стояли расписные экипажи, а издалека до него доносился аромат кунжутных лепешек. Яркое солнце заливало всё вокруг золотом и зеленью, а пестрые шелка шуршали на ветру, заставляя Тао Шаньцзэ задерживать на них взгляд. Постепенно он пришел к выводу, что ничего страшного не произошло — просто сменилась обстановка, и придется провести здесь несколько дней.
Вдали как раз виднелась винокурня. Вспомнив, что второй братец просил принести ему османтусового вина, он направился туда, расплатился серебром и не заметил ничего необычного, разве что аромат вина был поистине манящим.
Сжав в руке кувшин с вином и только переступив порог лавки, он в следующее мгновение увидел на улице толпу зевак, которые тыкали пальцами в какую-то сторону. Время от времени раздавались звуки ударов хлыста о землю и чей-то хриплый окрик.
Руководствуясь инстинктом не ввязываться в лишние неприятности, Тао Шаньцзэ уже собирался уходить, как вдруг сзади донесся жалобный сдавленный стон.
Шаги Тао Шаньцзэ оборвались, после чего он словно безумный принялся расталкивать толпу, пробиваясь вперед. Перед его глазами предстал худой мужчина, который, съежившись и прижав плечи к ушкам, лежал на земле и непрерывно стонал, в то время как другой мужчина с жестоким и свирепым выражением лица охаживал его плетью:
— Бегать вздумал? А ну бегай!
Звук хлыста был резким, и каждый удар оставлял на теле кровавые полосы.
— Эту дрянь уже продали в наложники, а он еще смеет бегать, совсем жить надоело.
— Наверное, сбежал к новому хозяину...
— Куда там! В нынешние времена кругом одни мошенники — обдерут людей до нитки и норовят сбежать.
Посреди града ударов мужчина слегка приподнял голову. Тао Шаньцзэ встретился с ним взглядом и содрогнулся всем телом: слегка голубоватые глаза Чи Мэя смотрели на него со слезами на краешках век, однако телосложение было значительно более тощим, ворот одежды широко распахнут, а на шее алел пугающий кровавый след.
— Хватит бить! — дыхание Тао Шаньцзэ замерло. Кувшин с вином рухнул на землю, осколки разлетелись в разные стороны, а по окружности разлился густой винный аромат. Сделав молниеносный рывок вперед, он ударил палача ногой в грудь, выхватил у него плеть и в следующее мгновение заслонил собой Чи Мэя. — Я покупаю его! Сколько нужно серебра, хоть сколько!
Благодарю за чтение!
Бесстыдник
Услышав это, палач сначала страшно разозлился, но затем расплылся в усмешке:
— Тебе стоит хорошенько подумать. Это тебе не нежная девчонца, от дубовых мужиков у обычных людей только одни проблемы. Скажу тебе правду: мой господин покупал его с тем умыслом, чтобы сделать наложником, но он упрям как бревно, да еще и вывозить нечистоты теперь отказывается! — Он было попытался подойти и схватить Чи Мэя за шиворот, но Тао Шаньцзэ стоял перед ним стеной, так что о приближении не могло быть и речи.
Тао Шаньцзэ в упор уставился на него суровым взглядом:
— Не болтай лишнего, сколько?
Собеседник скривил губы и растопырил пять пальцев:
— Пять лянов. Как раз хватит сегодня вечером на выпивку.
Стоявший позади пятиляновый Чи Мэй горько плакал, заливаясь слезами. Обладай он крепким телосложением, его лицо сошло бы за эталон мужественного красавца-наложника, но сейчас в его облике проступала невыразимая утонченность, добавлявшая капельку соблазнительности. Правда, насчет того, что он похож на бревно, Тао Шаньцзэ пока ничего подобного не заметил.
Куда больше он испытывал немое изумление: в его сердце Чи Мэй был бесценен, а в устах этого человека он стоил всего пять лянов. Интересно, сохранилось ли у Чи Мэя сейчас сознание из реального мира? Не покажется ли ему по возвращении домой всё это невероятно унизительным?
Но Тао Шаньцзэ не мог позволить себе бросаться словами о доплате:
— Хорошо, вот тебе пять лянов, я забираю человека.
Окружающие перешептывались, но долетевшие до ушей Тао Шаньцзэ обрывки фраз позволили ему составить общая картину. Хотя этот город назывался Чанъань, с историей у него не было ничего общего: женщин здесь водилось крайне мало, замуж они выходили редко, зато поголовно сдавали императорские экзамены на ученые степени. Большинство составляли мужчины, и немало бедняков продавали себя в услужение — это был самый дешевый товар. Во многих поместьях мужчины содержались в качестве наложников, и не было ни единой женщины.
Чи Мэй со слезами и всхлипываниями семенил следом за Тао Шаньцзэ, поминутно благодаря благодетеля, а его походка разительно отличалась от обычной — во всем теле ощущалось какое-то жуткое несоответствие. Наконец они добрались до безлюдного угла, и Тао Шаньцзэ остановился. Чи Мэй с размаху врезался ему в спину, принялся потирать ушибленный лоб и сладеньким голоском пожаловался на боль.
Тао Шаньцзэ обернулся:
— Никого вокруг нет, хватит притворяться. Ты знаешь, где книжные страницы?
— О чем это вы говорите, господин? — Чи Мэй поднял голову и посмотрел на него полным нежности и тоски взглядом.
От такого взгляда Чи Мэя Тао Шаньцзэ почувствовал себя крайне неуютно. В тех зрачках отражался только он сам, создавая ощущение, будто на всем белом свете существуют лишь они двое. Вот только сейчас Чи Мэй выглядел так, будто полностью лишился памяти. В предыдущем мире у Тао Шаньцзэ не было воспоминаний о реальности, но Чи Мэй разговаривал с ним ласково и вежливо, изо всех сил стараясь вытащить его из Мира Ляочжая. Теперь же роли поменялись, и он, разумеется, должен был относиться к Чи Мэю должным образом.
— Ничего. Сперва давай вернемся домой.
Чи Мэй кивнул и самым естественным образом попытался просунуть руку под локоть Тао Шаньцзэ. Такая манера, больше свойственная девушке, заставила Тао Шаньцзэ содрогнуться до глубины души. Он торопливо отдернул руку, отступив на шаг, и внезапно вспомнил слова, сказанные ему некогда Чи Мэем: если не сможешь узнать его, называй секретный пароль. Но сейчас у Чи Мэя не было даже воспоминаний, так что о каком пароле могла идти речь?
Чи Мэй неотступно следовал за ним по пятам, словно уловив раздражение в его мимике, и даже разговаривал теперь тоненьким голоском, страшно боясь неосторожным словом разгневать своего господина.
— Супруг мой, а это кто?
Добравшись наконец до поместья Тао, Тао Шаньцзэ увидел незнакомого мужчину, который стоял посреди парадных ворот, уперев руки в боки. Облаченный в парчовые одежды, он во всеуслышание звал его мужем.
— Второименник сказал, что ты ушел сегодня покупать ему османтусовое вино, но в итоге вместо вина приволок какого-то наложника? — продолжал этот мужчина, искоса поглядывая на стоявшего позади Чи Мэя. Лицо у говорившего было самым обыкновенным — такое в толпе с первого раза не разглядишь, однако под глазом красовалась родинка в виде слезинки, придававшая его облику особую, волнующую выразительность.
— Господин, госпожа просто не знала, что это вы спасли меня, и потому так рассердилась. Не вините ее, — Чи Мэй подломился в коленях и рухнул перед Тао Шаньцзэ на колени. Слезы мгновенно брызнули из его глаз, после чего он тут же перенесся на колени перед тем мужчиной и всхлипнул: — Во всем виноват я. Я и помыслить не смел, что господин меня спасет, я готов служить вам верой и правдой как раб или служанка, и никогда не посмею зариться на место того, кто делит с господином ложе.
Видя Чи Мэя в таком состоянии, Тао Шаньцзэ чувствовал себя тяжело:
— Не нужно так, встань.
Но Чи Мэй заплакал еще сильнее:
— Господин, отныне вы — мой благодетель. Я лишь хочу быть вашей служанкой, что моет ноги, и день и ночь служить рядом с вами.
Не успел Тао Шаньцзэ и слова сказать, как мужчина, назвавшийся госпожой, подал голос, и тон его был леденящим душу:
— Ну у тебя и замашки, прямо как у Сыма Чжао! Какая еще служанка для мытья ног? Почему бы тебе сразу не пойти чистить ночные горшки? И служить день и ночь... Тьфу!
— Как ты разговариваешь! — вспылил Тао Шаньцзэ. Разумеется, он не собирался позволять кому-либо так обращаться с Чи Мэем. Он рывком поднял Чи Мэя на ноги и заслонил собой: — Раз так, я официально беру его в наложники, пусть прислуживает.
Благодарю за чтение!
Письмо о разводе
Тао Шаньцзэ и сам не понимал, почему его так проняло. Вид этого самопровозглашенного мужа-супруга вызывал у него жуткий внутренний дискомфорт и тревогу. Сжав кулаки, он по идее должен был взять Чи Мэя за руку и вместе войти в усадьбу, но все его тело крупно дрожало. Ни на кого не глядя, он шагнул внутрь и лишь тогда немного отпустило, когда он уселся в кресло и сделал глоток холодного чая.
Как странно: все эмоции в этом мире словно были усилены в сто раз. Ему казалось, что вздумай он — и он запросто смог бы отлупить этого зарвавшегося мужа-супруга, а Чи Мэй мог бы наслаждаться этим вволю.
От столь зловещей мысли по его спине пробежал мороз. Он прожил больше двадцати лет, и хотя в его голове порой мелькали дурные мысли, они длились лишь долю секунды. Но чтобы у него рождались планы конкретных действий, да еще и тело само рвалось в бой помимо его воли — с таким он сталкивался впервые.
Он вспомнил детские сказки Чжэн Юаньцзе: если человек перестает контролировать себя и начинает творить всё, что вздумается, преступления польются рекой, и в этом мире не останется ни единого живого существа.
К счастью, кулон на груди все еще был при нем, даря прохладное и успокаивающее ощущение. Тао Шаньцзэ глубоко вздохнул и закрыл глаза: если бы Чи Мэй носил этот кулон, смог бы он узнать его с первого взгляда?
И думал он об этом во многом потому, что человек с лицом Чи Мэя казался ему чем дальше, тем более странным и жутковатым.
Ранее в реальности Чи Мэй сам говорил, что встречал человека, точь-в-точь похожего на Тао Шаньцзэ.
Чи Мэй также упоминал, что при встрече с ним нужно назвать секретный пароль. Но поможет ли это, если у него стерта память?
Более того, в предыдущем мире он точно так же столкнулся с человеком, обладавшим лицом Чи Мэя.
Если в этом мире произошел сбой, и тому, кто должен был быть Чи Мэем, досталось чужое лицо, а тот, кто им быть не должен был, разгуливает с его лицом — дело принимало куда более сложный оборот.
И в прошлом, и в настоящем судить по внешности и знакомиться с людьми через их облик — самый базовый способ.
Тао Шаньцзэ закрыл глаза и принялся массировать виски, которые немилосердно раскалывались. Пройдя через два мира, он уже смутно усвоил: если хочешь выбраться, участие Чи Мэя абсолютно незаменимо.
Сам же он — всего лишь обычный смертный, в то время как истинная сущность Чи Мэя — божественный зверь, обладающий хоть какой-то магией, способной выручить в самых разных ситуациях. Положись он исключительно на себя, он бы и черта от человека не отличил.
— Господин, давайте я вам помассирую.
В следующую секунду мягкие пальцы легли поверх его собственных пальцев, массировавших виски. Открыв глаза, Тао Шаньцзэ увидел до предела приблизизившееся лицо Чи Мэя.
Не сопротивляясь его манипуляциям, Тао Шаньцзэ поинтересовался:
— Как тебя зовут?
— Чи Мэй.
— А, — кивнул Тао Шаньцзэ. — Я в порядке. Раз уж ты пришел, попроси управляющего выделить тебе комнату. Через какое-то время ты сможешь уйти, нельзя вечно сидеть в поместье.
— Разве господин не взял меня в наложники? — промолвил Чи Мэй, и из его глаз брызнули слезы.
— Я так просто сказал, не принимай всерьез.
Краем глаза Тао Шаньцзэ заметил приближающегося супруга, в руке которого был зажат какой-то листок бумаги.
Супруг подошел к Тао Шаньцзэ, даже не взглянув на Чи Мэя:
— У меня есть разговор с тобой с глазу на глаз. Пусть он уйдет.
— Ступай пока, — Тао Шаньцзэ увидел, что в руках того зажат конверт, на котором чернели два крупных иероглифа — [Письмо о разводе].
Благодарю за чтение!
Любовь к новому и отвращение к старому
Несмотря на увиденные на бумаге иероглифы, Тао Шаньцзэ продолжал сидеть в кресле из палисандра, не выдавая своего волнения.
Попав в этот мир, он сначала повстречал человека, назвавшегося его вторым братцем, а затем — Чи Мэя на рынке и вот этого супруга. Наверное, в его Мире Ляочжая что-то сломалось: вместо красавиц-лисиц здесь водились вот такие заурядные мужья-супруги.
И пусть внешность была ничем не примечательной, осанка у мужчины оказалась царственной. Облаченный в белые парчовые одежды, он выглядел лихим и отважным, а носил при этом имя, совершенно не вячаешееся с его характером — Цинцин. И хотя звали его мужем-супругом, в нем не было ни капли женственности. Сейчас же, вперив в Тао Шаньцзэ взгляд, он походил скорее на воина на поле боя, готового зарубить врага, только вот разил он не неприятеля, а собственную ревность.
Внезапно в голове Тао Шаньцзэ всплыли чужие воспоминания, ему не принадлежавшие: звали этого супруга по фамилии Чэнь, они были знакомы с детства, росли вместе. Однако после свадьбы истинная натура Тао Шаньцзэ вылезла наружу — к другу детства он стал относиться прохладно, выказывая пренебрежение и холодность, и примеров тому было не счесть. Даже когда они ложились в одну постель, между ними словно пролегала незримая черта, и со дня свадьбы не было никаких близких отношений.
Мысли текли дальше, и, то ли из-за степени погружения в мир, то ли по какой-то иной причине, Тао Шаньцзэ смог смутно разглядеть ту сцену: они переплетены тела́ми, взгляды пересекаются, переполненные густой и страстной любовью.
Алое парчовое одеяло укрывало обоих, капли воска от резных свечей «Цветы и луна полны» падали на стол, а тусклый желтый свет свечей трепетал и манил, погружая комнату в зыбкую дымку.
Правда, позы у них были немного странными: Тао Шаньцзэ действительно находился сверху, но при этом с усилием выгибал грудь.
В тот раз Тао Шаньцзэ изрек с абсолютной уверенностью:
— Отныне у меня будешь только ты. Солнце и луна свидетельствуют, горы и реки подтверждают: я, Тао Шаньцзэ, никогда тебя не подведу.
Но те улыбчивые прежде брови и глаза теперь стали леденящими до предела — видимо, сердце этого негодяя Тао Шаньцзэ было разбито вдребезги. А уж увидев, что муж притащил домой еще и наложника, он воспылал такой яростью, что ее было не потушить. Оставалось лишь констатировать, что после моря воды иные водоемы уже не кажутся реками, и стоявший перед ним мужчина давно не был тем возлюбленным из прошлого.
Господин Чэнь положил листок с письмом о разводе на стол:
— Отныне мы пойдем разными дорогами: ты — по своей широкой дороге, я — по своему однодощатому мостику. Я больше не стану вмешиваться в твою жизнь, и ходишь ли ты по винным тавернам или веселым домам — мне нет до этого никакого дела. Свои слова о том, что ты никого не предашь, говори отныне кому-нибудь другому.
Высказавшись, господин Чэнь остался стоять на месте. По древним правилам, лишь с согласия Тао Шаньцзэ он мог сегодня покинуть поместье. Но Тао Шаньцзэ внутри уже сменил оболочку, к тому же был здесь новичком, которому во всем приходилось разбираться самостоятельно, и упускать столь явного персонажа вроде NPC было никак нельзя.
Поэтому он произнес:
— Какой же мужчина обходится без трех жен и четырех наложниц?
И тут же понял, что совершил ошибку — у Тао Шаньцзэ мелькнуло дурное предчувствие. Нельзя вот так напрямую использовать фразы из сериалов, подобное цитирование равносильно самоубийству.
Так и оказалось. Господин Чэнь холодно усмехнулся, разорвал письмо о разводе на мелкие кусочки и швырнул их на Тао Шаньцзэ словно россыпь лепестков небесных цветов:
— Раз уж муж все еще хочет поддерживать эту фальшивую видимость, мне больше нечего сказать. Могу лишь признать, что ошибся в человеке. Ты прав, мужчины могут иметь сколько угодно жен и наложниц, так что я сию же минуту отправлюсь на улицу высматривать кого-нибудь с табличкой «продам себя ради похорон отца», приведу его в дом и сделаю наложником.
Не удостоив его даже взглядом, господин Чэнь развернулся и зашагал прочь. Чи Мэй всё еще стоял снаружи с глуповатым выражением лица — судя по всему, он уже понял, что произошло, но продолжал притворяться несведущим.
— Каков из себя Тао Шаньцзэ, я знаю гораздо лучше тебя. Тебе лучше и дальше сохранять свою нынешнюю красоту, иначе рано или поздно придет твой час.
Дрожь
Тао Шаньцзэ проводил взглядом удаляющуюся спину господина Чэня. Кулон на его груди слабо теплел. Всё здесь оказалось совсем не таким, как он воображал: потерявший память Чи Мэй выглядел точно так же, но характером отличался кардинально — если попытаться охарактеризовать его одним словом, то это была бабская мягкотелость.
А вот этот господин Чэнь продемонстрировал поистине железную волю. И в его воспоминаниях, и сейчас взгляд, которым тот смотрел на него, был пропитан крупицей ненависти, показавшейся Тао Шаньцзэ странно знакомой.
http://bllate.org/book/22407/2352272
Готово:
