Цзи Сюэмянь погрузился в мертвенную тишину, пока не услышал снаружи шатра голоса Янь Мина и Лин Инь.
Выхода не оставалось. Кое-как завернувшись в одежду, он спрятался за поперечным шестом, на котором висел широкий киноварный халат с вышитыми золотыми нитями цилинями — с первого взгляда было ясно, что он принадлежит Дуань Цичи.
Цзи Сюэмянь опустился на колени, сжавшись в комок, и всем телом мелко дрожал. Он уже хотел развязать висевший на нем дудоу, боясь, что те вдруг ворвутся внутрь.
Но времени на раздумья не оставалось, и Цзи Сюэмянь был вынужден так и сидеть в алом дудоу, низко опустив голову — так низко, что, казалось, готов зарыться в землю.
Янь Мин, стоявший снаружи, совершенно не догадывался о том, что происходит внутри:
— Зачем регент вдруг потребовал серебряные иглы? В моей походной аптечке лекаря есть абсолютно всё, зачем утруждать заместителя Линя поисками?
Несколько дней они не виделись, и подбородок Янь Мина покрылся темной щетиной. Лин Инь бережно прижимал к груди баночку с лекарством — Лань Шэнь, судя по всему, поручил ему варить отвары. Лин Инь обладал проницательным умом: похлопав ресницами и переводя взгляд на каждого из погруженных в свои мысли спутников, он послушно хранил молчание.
Линь Юань тоже выглядел несколько смущенным:
— Благодарю господина Янь за доброту, иглы и тонкую ткань отыскать несложно, но вот эта штука — белая тушь...
Янь Мин слегка прищурился, и его сердце забилось тревожным барабанным боем:
— Белая тушь? Серебряные иглы? Неужели регент собрался... нанести Главе Цзи татуировку тушью в качестве наказания!
— Наказание тушью? — запоздало сообразил Линь Юань, вздрогнув от дурного предчувствия. Поразмыслив как следует, он все же решился предостеречь: — Ваша Светлость, прошу вас, трижды подумайте! Характер у Главы Цзи таков, что он скорее предпочтет погибнуть нефритовым осколком, чем остаться целым глиняным горшком. Если вы загоните его в угол... Впрочем, не мое дело болтать лишнего.
Дуань Цичи же перевел разговор на другую тему:
— Линь Юань, те бамбуковые плоты, что я велел связать пару дней назад, готовы?
Линь Юань торопливо опустил голову:
— Пока нет. В последние дни бамбук вымочило в воде, и мы опасались, что он потерял прочность, хотя собирались заняться ими как раз сегодня.
Цзи Сюэмянь слушал всё это изнутри, и на душе у него прояснилось. С приближением штурма Тяньхуачэна времени оставалось всё меньше. Солдата необходимо было обеспечивать питательными веществами, а рыба — это незаменимый источник мяса. К тому же в здешних краях Наньцзяна было полно рек, так что строительство плотов сулило сплошную выгоду и никаких убытков.
Янь Мин продолжал стоять на своем:
— Но это лекарство Глава Цзи выпить обязан!
С этими словами он зашагал к входу в шатер, но тут же замер на полуслове — кто-то преградил ему путь.
Это был Дуань Цичи:
— Господин Янь, погодите. В этот шатер вам входить нельзя.
Янь Мин на редкость уперся и отступать не собирался, не намереваясь попустительстовать подобному:
— Регент, что это значит?
Дуань Цичи, казалось, усмехнулся:
— Вы уверены, что хотите заглянуть внутрь? Если заглянете, не исключено, что Глава Цзи вырвет вам глаза.
Янь Мин заговорил резко и безапелляционно:
— Я не понимаю, прошу регента разъяснить: это воля Главы Цзи или ваша собственная прихоть?
Линь Юань поспешил вмешаться:
— Вы не так поняли, господин. Насколько мне известно, Глава Цзи сейчас спит после обеда. Не лучше ли вам вернуться перед ужином? А теперь ступайте назад.
Очевидно, Янь Мин с этим не соглашался, однако голоса снаружи постепенно стихли, и вскоре Цзи Сюэмянь перестал слышать хоть звуки.
Когда полог палатки откинулся и внутрь проник лучик света, Дуань Цичи сперва обвел шатер взглядом и удивленно произнес:
— Куда же он делся? Спрятался?
Цзи Сюэмянь хранил молчание. Подняв глаза, он увидел, что Дуань Цичи уже стоит прямо перед ним, склонив голову и с любопытством разглядывая его залитое краской лицо:
— А я уж думал, Сюэмянь, ты отрастил крылья и улетел. Как же трудно тебя отыскать.
Дуань Цичи от природы обладал привлекательной и благородной внешностью, а его влюбчивые, манящие глаза скользили по нему сверху донизу, пока он лениво прислонился плечом к опорному столбу.
От такого взгляда Цзи Сюэмяню стало неуютно сидеть, казалось, будто с него заживо сдирают кожу.
К счастью, у Цзи Сюэмяня от долгого стояния на коленях онемели ноги, и, ухватившись за опору, он с трудом поднялся на ноги:
— Шатер-то с ладонь величиной, куда я мог спрятаться, когда ты так издеваешься надо мной?
Дуань Цичи покачал головой, лениво наклонив голову набок и приподняв брови:
— Разве это издевательство? Я просто боялся, что ты сбежишь, поэтому и должен был оставить метки.
Цзи Сюэмянь нахмурился, и по краям его глаз и бровей разлился подозрительный нежный румянец, подчеркивающий его живописные черты и придающий ему особую, скрытую под напускной холодностью грацию:
— Ваша Светлость, тайное нанесение татуировок тушью — тягчайшее преступление, вы не можете не знать об этом.
— Знаю. И что с того? — Дуань Цичи закинул руку ему на шею, пальцами ухватился за две красные тесемки дудоу на его затылке и тихо произнес: — По мне, так это вовсе не наказание, а воплощение уникальной красоты.
Цзи Сюэмянь впервые слышил подобное определение и невольно нахмурился еще сильнее.
Дуань Цичи потянул за тесемки на его затылке. Цзи Сюэмянь инстинктивно отпрянул, но Дуань Цичи обвил рукой его тонкую, гибкую талию и притянул к себе:
— Сюэмянь такой послушный. Твой вид напоминает мне одного зверька.
Цзи Сюэмянь попытался вырваться, но все его усилия были тщетны:
— Отпусти, я сожгу это дудоу.
Дуань Цичи бросил на него косой взгляд:
— Зачем сжигать? Разве ты не знаешь, что за сжигание вещей во дворецких покоях можно лишиться головы?
Цзи Сюэмянь безжалостно наступил ему на ногу. Дуань Цичи стерпел это молча, а Цзи Сюэмянь холодно бросил:
— Здесь тебе не дворец.
Дуань Цичи наклонился вплоть до самого его уха:
— Раз уж сам говоришь, что это не дворец, то и законы императорского двора не указ — стану я наносить татуировку тушью или нет, оставлю метки или обойдусь без них, верно?
— Софистика. Не позволю, — Цзи Сюэмянь закрыл глаза.
— Не выйдет, — Дуань Цичи оказался совершенно не склонным к компромиссам человеком. Он запечатал точки ци Цзи Сюэмяня по всему телу. — Я ведь боюсь причинить тебе вред, но пара палочек благовоний — неужели не сможешь немного потерпеть?
Опрокинутый лицом вниз, Цзи Сюэмянь оказался прижат к ложу. Даже если бы он сумел прорвать печать, судя по времени, Дуань Цичи уже давно добился бы своего...
Цзи Сюэмянь почувствовал, как спину обдало холодом — одежда была полностью снята.
Только в этот момент он отчетливо ощутил, как две тонкие веревочки дудоу тянулись с боков от последних ребер назад, слабо и ненадежно завязанные на его пояснице.
Стоило дернуть — и они тут же развяжутся, повиснув на честном слове.
Он не мог произнести ни слова, лишь до боли стиснул зубы.
Когда первая игла, смоченная в белой туши, вонзилась в кожу, на подушке мгновенно выступили капли крови.
Серебряная игла мелькнула перед его глазами, и Цзи Сюэмянь изо всех сил впился пальцами в уголок мягкой подушки, снедаемый бессильной злобой.
— Раз собрался колоть — делай это быстрее. Терзать человека вот так, иглу за иглой — настоящее издевательство.
Рука Дуань Цичи не дрожала ни на секунду. Он колол быстро и точно, а голос его звучал мягко и успокаивающе:
— Сюэмянь, угадай, что я хочу вытатуировать на тебе?
Подождав немного, Дуань Цичи продолжил с еще большим удовольствием:
— Впрочем, неважно, ты всё равно не угадаешь, скажу сам: доводилось ли тебе слышать о белом фениксе?
Цзи Сюэмянь, разумеется, слышал — о белом фениксе, иначе именуемом лебедем-хунху.
— Знаю, ты горд и своенравен. Мне больше ничего не нужно, лишь одно заветное желание. Все в мире знают тебя как белоснежного и высокомерного лебедя, но я хочу, чтобы ты никогда не смог улететь из поля моего зрения.
Цзи Сюэмянь привык терпеть. Он из последних сил сдерживал рвущийся из груди крик — боль от пронзающих лопатки игл была совсем не тем, чего он желал.
Огромный участок нетронутой белой кожи налился кровью, став воспаленным и чувствительным. Две лопатки, что годами были скрыты от солнечного света, сделались донельзя тонкими и восприимчивыми — стоило дотронуться, и по телу пробегал разряд тока.
Это пронзающее до костей жжение лишало Цзи Сюэмяня дыхания, однако в глазах его по-прежнему горела непоколебимая решимость, не позволяющая издать ни стона.
Эти иглы были тонкими, ощущения не напоминали предсмертную агонию от удара широким мечом — скорее, человека сперва едва не забивали до смерти, а затем начинали тянуть жизнь по капле, причиняя боль снова и снова, не давая ни минуты долгожданного избавления.
Этого лебедя выкалывали очень, очень долго — так долго, что Цзи Сюэмянь почти онемел. Наконец сковывавшие его чары рассеялись, и он хриплым, еле слышным голосом произнес:
— Ваша Светлость, дело сделано, и я не могу содрать с себя кожу. В этом раунде я признаю твою победу. Но если в тебе осталась хоть капля человечности, выполни мою просьбу.
— Я исполню всё, что ни попросишь, — Дуань Цичи склонился над ним, целуя в область за ухом, затем перевернул Цзи Сюэмяня так, чтобы тот прижался лицом к его груди, и принялся втягивать носом исходивший от него теплый, нежный аромат. — Сюэмянь, почему от тебя с каждым разом пахнет всё сильнее? Это ведь не совсем нормально, верно?
Прижатый к нему и зацелованный со всех сторон, Цзи Сюэмянь никак не мог увернуться. Шея щекотно горела, а спина по-прежнему пылала огнем:
— Это не имеет к Вашей Светмости никакого отношения. Кто знает, быть может, твоя полевая кухня перепутала отвары? А теперь отпусти меня.
Стоило Дуань Цичи, выслушав его тираду, немного ослабить хватки, как Цзи Сюэмянь тут же рывком распахнул ворот его одежды, обнажая жуткую рану от стрелы.
Кровь уже запеклась, но Дуань Цичи даже не позаботился обработать ее. Судя по всему, он привык переносить удары клинков и мечей, и на его теле хватало старых шрамов — эта рана не стоила для него и малейшего внимания.
Цзи Сюэмянь прижал его к ложу, властно и безрассудно навалившись сверху. Их лица сблизились настолько, что лбы едва ли не соприкасались, а рассыпавшиеся пряди волос падали на брови и глаза Дуань Цичи.
Взгляд же самого Дуань Цичи блуждал по дудоу на теле Цзи Сюэмяня. Не имея возможности сорвать эту хлипкую вещицу, Цзи Сюэмянь, густо покраснев, свободной рукой притянул поближе стоявшую рядом подставку для свечи.
При свете пламени он выбрал в лекарственном ящичке еще одну иглу и принялся тщательно обжигать ее на огне.
Дуань Цичи сразу понял, что тот задумал. Напротив, он блаженно прищурился, полностью открывая себя взгляду Цзи Сюэмяня.
Его дерзкий, ничего не боявшийся взгляд лукаво изогнул губы, и он с сияющей на лице улыбкой уставился на Цзи Сюэмяня:
— Сылин, ты прекрасен.
Лицо Цзи Сюэмяня залилось густой краской, рука его дрогнула:
— Если Ваша Светлость продолжит болтать, я не ручаюсь, куда именно вонзится игла.
Дуань Цичи во все глаза наблюдал, как Цзи Сюэмянь принялся за работу, аккуратно обкалывая иглой края раны.
Тот действовал с предельной сосредоточенностью, искусно вплетая новый узор прямо в старые шрамы. Руки Цзи Сюэмяня двигались так же уверенно и быстро, как и у самого Дуань Цичи.
Тихо произнес Цзи Сюэмянь:
— Я знаю, что Ваша Светлость — это неугасимое пламя лесного пожара, но от всего сердца надеюсь, что однажды тебя растопчут так, что ты уже никогда не поднимешься.
Дуань Цичи воспринял его пожелание с равнодушной улыбкой, охотно принимая «благословение»:
— Жаль только, я согласен быть растоптанным лишь тобою. Даже если мне не суждено подняться во веки веков, оно того стоило.
Закончив последнюю стежковую игла, Цзи Сюэмянь из последних сил вернул инструменты в медицинский сундучок.
Тело Цзи Сюэмяня прошиб обильный пот, его бросало то в жар, то в холод — состояние было из ряда вон выходящим.
Лицо его порозовело, и этот вид казался пугающе знакомым.
Ничего не боясь, Дуань Цичи прижал его к своей груди, выписывая пальцами круги у него на спине, и окончательно развязал тесемки дудоу Цзи Сюэмяня.
На его лице играла невиннейшая улыбка:
— Что, этот проклятый чертов червь снова дает о себе знать?
http://bllate.org/book/21919/2277362
Готово:
