Старший принц лишь презрительно фыркнул, а затем повернулся и принялся вполголоса расспрашивать Налань Минчуаня о его делах, приняв вид заботливого брата. По его мнению, восьмой и четвертый братья сейчас были не более чем недоросшими щенками, ведь поручения при дворе получали только они вдвоем с наследным принцем. Единственным соперником, с которым ему приходилось считаться, оставался лишь сам наследник.
Возможно, в сердце старшего принца и теплилась доля искренней братской привязанности к седьмому брату Налань Минчуаню, который всегда был послушен и выказывал редкое уважение к старшему. В конце концов, будучи первенцем, он рос среди братьев, каждый из которых отличался своенравием и обособленностью. В детстве, глядя на милых и ласковых младших братьев и сестер в других семьях, старший принц порой горько завидовал им.
И хотя седьмой принц был несколько труслив, бездарен и лишен каких-либо выдающихся достоинств, на фоне остальных принцев и принцесс старший принц все же предпочитал относиться к нему с теплотой, как к самому обычному младшему брату.
Конечно, теперь, когда они выросли, эта забота неизменно строилась на одном условии: седьмой принц должен оставаться покорным и почтительным и не представлять для него ни малейшей угрозы.— Угу, уже всё в порядке, благодарю за заботу, старший брат.
Налань Минчуань слегка поджал губы, уголки его рта чуть приподнялись, а в глазах читалась искренняя радость.
— Позже я велю снова позвать императорского лекаря Пэна, чтобы он осмотрел твою ногу. С травмами ног шутить нельзя.
Императорский лекарь Пэн специализировался на лечении переломов и повреждений сухожилий. Старший принц заметил, как от пары его заботливых слов прекрасные фениксовы глаза седьмого братца засияли. В отличие от узких, продолговатых фениксовых глаз, традиционных для рода Налань, Налань Минчуань унаследовал от матери миндалевидные глаза, поэтому его фениксовый разрез был слегка тронут влажным блеском миндалевидных глаз. На фоне постепенно формирующихся черт лица и остатков детской пухлости весь его облик выглядел послушным, мягким и нежным.
Словом, где бы ты ни находился, приятная внешность всегда даёт определённые преимущества. Подобный образ типичного послушного младшего брата очень нравился старшему принцу, и он не удержался, снова протянув руку, чтобы погладить Налань Минчуаня по голове.Хотя этот младший брат обычно относился к наследному престолу весьма почтительно, в нем все же недоставало той искренней теплоты, которая неизменно радовала старшего царевича. Как бы ни свирепствовала борьба с наследником в будничные дни, старший царевич никогда не срывал злость на Налань Минчуане.
Стоило только подумать о наследнике, как он тут же появился. Время отдыха было ограничено, и старший царевич вместе с Налань Минчуанем, четвертым и восьмым царевичами небольшой группой подошел к входу в Тиншугэ, где раньше проходили занятия, как вдруг услышал приближающиеся голоса.
Шаншуфан был общим названием всего комплекса построек: место, где отдыхали раньше, называлось Минцзинцзю, место для занятий — Тиншугэ, кроме того, там имелись покои для обучения этикету, игре на цине, шахматам, каллиграфии и живописи, а также отдельный двухэтажный павильон, служивший книгохранилищем.
Тиншугэ предназначался специально для лекций по конфуцианским канонам и государственным трактатам.
Издалека доносился звонкий, громкий смех и разговор наследного принца, а другой голос, изредка поддакивавний ему, звучал мягко и учтиво, но без потери дружелюбия — от одного только звучания этого голоса в сердце невольно зарождалась симпатия, хотелось сблизиться с человеком и довериться ему.
Стоявшие у входа разом замолчали. Глаза старшего царевича даже засияли, он редкостно для себя сдержанно оправил одежды и рукава, а на лице появилась улыбка. Налань Минчуань встрепенулся, догадавшись, в чем дело, и его сердце забилось тревожно и часто, как барабанная дробь; он устремил пристальный взгляд к круглой арке в конце крытой галереи неподалеку.
Наследный принц с точеной фигурой и красивым лицом, чьи одежды из белого шелка были украшены вышитыми по нему крупными пятипалыми драконами ярко-желтого цвета, с волосами, собранными под нефритовым венцом, и опоясанный светло-желтым нефритовым кушаком, поднял руку и слегка откинул в сторону ветку плакучей ивы у входа в арку. Повернув голову, он с сосредоточенным выражением о чем-то говорил спутнику.
Шедший рядом с ним человек был облачен в простое бледно-зеленое одеяние. Половина его темных волос была забрана наверх и закреплена зелено-нефритовой шпилькой, а остальные свободно рассыпались по спине и груди. Черты его лица отличались изяществом, но вовсе не казались женственными — напротив, благодаря утонченному темпераменту он больше походил на безупречный белый нефрит. Весь его облик излучал мягкость и был совершенно лишен какой-либо агрессии. И хотя уголки его персиковых глаз слегка алели и взмывали вверх, придавая взгляду особую прелесть, в самих глазах читалась такая пряста и ясная чистота, что никто не осмелился бы даже помыслить о неуважении к нему.Налань Минчуань ошеломленно смотрел на этого ставшего еще прекраснее, чем прежде, старшего брата. Придя в себя под звуки приветственных поклонов остальных, он покраснел, отвесил почтительный поклон и смущенно выкрикнул:
— Господин Цзюнь!
Затем он мгновенно поднял ресницы, украдкой бросив взгляд на Цзюнь Буяня, и глаза его засияли.
Встретившись взглядом с полными надежды глазами Налань Минчуаня, Цзюнь Буянь лишь на миг вспыхнул взглядом, но на лице его по-прежнему сохранялась мягкая улыбка. Он сложил руки в приветственном жесте, отвесив принцам легкий полупоклон, а в конце не удержался и еще раз бросил взгляд на Налань Минчуаня. Столкнувшись с теми самыми сияющими глазами, в которых сквозило какое-то необъяснимое знакомое чувство, он чуть улыбнулся и первым вошел в Павильон сказителей.
Видя, что собеседник явно его не узнал, Налань Минчуань испытал глубокое разочарование. Однако тех двух дополнительных взглядов и улыбки было вполне достаточно, чтобы сердце Налань Минчуаня забилось от радости. Уголки его губ взметнулись вверх, и унять эту улыбку было невозможно. Он закусил губу, поднес руку к вороту одежды и, наконец, тихо опустив взгляд, последним последовал в Павильон сказителей.
Южное государство унаследовало лучшие традиции династии Тан: здесь всегда с глубоким уважением относились к наставникам, рассеивающим сомнения в океане знаний. Даже принцы и принцессы не смели проявлять неуважение к учителям. Пусть Цзюнь Буянь должен был вести у них лекции по политике и стратегии всего один год, не говоря уже о столь глубокой учительской благодарности, одного лишь звания маркиза Чжунъи, которое Цзюнь Буянь должен был получить по вступлении в кабинет министров год спустя, было более чем достаточно, чтобы эти принцы, тайне лелеявшие виды на драконий трон, выказывали ему должное почтение.
Более того, еще до того, как покойный старый маркиз последовал за прежним императором, семья Цзюнь уже была известным столичным кланом с многовековой историей, пользовавшимся немалым авторитетом среди литераторов трех государств. Впоследствии, следуя за родом Цзюнь и старым императором во всех северных и южных походах, клан понес неисчислимые потери, но по-прежнему обладал огромным влиянием в армейских кругах. Если бы старый маркиз не скончался десяток с лишним лет назад, даже старый генерал Дунго, держащий нынче в руках половину военной власти, вряд ли смог бы с ним сравниться.
Впрочем, даже теперь, когда от семьи Цзюнь остался лишь один Цзюнь Буянь, ее скрытая сила оставалась неисчислимой. Даже старый генерал Дунго то и дело наказывал домочадцам помнить о благодеяниях рода Цзюнь: если семье Цзюнь понадобится помощь, стоить ей лишь заявить об этом — и клан Дунго, если речь не идет о государственной измене, несомненно, тут же встанет у них за спиной, громогласно выражая поддержку.
К счастью, семья Цзюнь издавна славилась преданными слугами. Будь то столетие назад или в нынешние дни, ее члены никогда не создавали клик ради личной выгоды и не сбивались в политические группировки, храня верность лишь тому, кто восседал на драконьем троне. Слава о верности рода Цзюнь была одной из причин, почему литераторы так высоко превозносили эту семью.
На этом же зиждилось и доверие старого императора к Цзюнь Буяню. Именно благодаря вере в доброе имя рода Цзюнь он мог спокойно растить и продвигать Цзюнь Буяня, готовя из него способного сподвижника для помощи будущему императору.
Что же касается казни отца Цзюнь Буяня по приказу старого императора дюжину лет назад, то дело было вовсе не в доверии или недоверии, а в извечной беде всех основателей династий — заслугах, превосходящих власть монарха.
Цзюнь Буянь сидел за письменным столом, подняв глаза и с мягкой улыбкой окинув взглядом принцев. Он скрытно и пристально уделил внимание своей главной цели — седьмому принцу, — после чего, взяв за пример знаменитые сражения двадцатилетней давности, начал простыми словами объяснять суть военного искусства. Стратегия и политика охватывали две важнейшие сферы: военное дело и государственное управление. Прежде этот предмет приходилось поручать то одному, то другому лектору, теперь же все вел единолично Цзюнь Буянь, что красноречиво свидетельствовало о его безупречном мастерстве как в гражданских делах, так и в военном ремесле.
— Итак, что же стоит на первом месте: Путь, Небо, Земля, Полководец или Закон? — с улыбкой вопросил Цзюнь Буянь, по очереди опрашивая принцев.
Наследный принц, полный кипучей энергии и высокомерного величия, звучно и уверенно произнес:
— Разумеется, на первом месте полководец! Полководец — это вершитель судеб и распорядитель, отдающий приказы и побеждающий врагов за тысячи ли от поля боя.
Это было типичное мышление человека из высших кругов — к тому же идеалистичное мышление того, кто никогда не участвовал в реальных боевых действиях.
Старый первый принц нередко водился с солдатами, расквартированными по разным местам за пределами столицы, а потому обладал некоторым опытом. Тем не менее, у него не было целостного понимания ситуации: он считал важнейшими именно рядовых воинов. По его мнению, лишь когда приказы сверху внушают нижним чинам доверие, а сами они готовы жить и умирать бок о бок с военачальником, они смогут проявить бесстрашие на поле боя — а значит, на первом месте стоит Путь.Четвертый принц проявил изворотливость: объединив ответы первых двоих и добавив капельку собственных мыслей, он внес приятное разнообразие, не став слепо цепляться за вопрос абсолютной очередности. Пятый принц издавна был силен в конфуцианских науках, но во всем остальном оказался весьма зауряден. Восьмой же принц наперегонки с седьмым воодушевленно вскочил с места и выпалил ответ первым: он пылко и цветисто рассуждал о важности полководцев, но увлекся и свел всё к тем же мыслям наследного принца, уйдя в сторону от темы. Цзюнь Буянь лишь слегка улыбнулся в уголках рта и кивнул, воздержавшись от оценок и просто велев тому сесть. А сидевший в углу и неизменно державшийся в тени Седьмой принц — Налань Минчуань — вдруг сам того не заметив, выпрямил обычно сгорбленную спину, поднял вечно опущенную голову и прямо посмотрел на Цзюнь Буянь, который стоял во весь рост, заложив одну руку за спину, а другую прижав к животу. Слегка опустив взгляд и задумавшись, он произвел на свет:
— Путь — это то, что заставляет народ обрести единомыслие с правителем, позволяет ему разделять с ним жизнь и смерть, не ведая страха перед опасностью. Небо — это инь и ян, холод и жара, смену времен года. Земля — это расстояния: крутизна и пологость, дальность и близость, узость и простор, гибель и жизнь. Полководец — это мудрость, вера, человеколюбие, храбрость и строгость. Закон — это организация, устройство путей должностных лиц и управление расходами. Все полководцы слышали об этих пяти вещах, но побеждает тот, кто их познал, а кто не познал — не побеждает. Полководец хоть и распоряжается всем, но не может не учитывать Путь, Небо, Землю и Закон, вот и всё.
От столь исчерпывающего и подробного объяснения даже наследный принц и Первый принц невольно закивали, а Цзюнь Буянь одарил его одобрительным и восхищенным взглядом. Не успел он вымолвить похвалу, как из-за дверей раздался звук хлопков, и появился громко смеющийся старый император:
— Недурно, недурно! Если бы я не пришел сюда сегодня, то и не ведал бы, что среди моих детей есть столь талантливые люди. Это же...
Старый император окинул взглядом безмолвно стоявшего с опущенным взором и выражавшего почтение Налань Минчуаня, скосил глаза, и главный евнух при его дворе ловко подался вперед на полшага, почтительно подсказав шепотом. Только тогда старый император продолжил с одобрением:
— Седьмой? Да он уже так вырос! Недурно, недурно.
Одарив Налань Минчуаня похвальным взглядом, старый император перевел тему и между делом расспросил об успехах остальных.
Услышав похвалу от отца, которого не видел уже много лет, Налань Минчуань — человек, давно уже не питавший к старому императору особых чувств — невольно тронул уголками губ. Вспомнив одобрительный взгляд учителя Цзюня, он почувствовал себя еще чуть радостнее. И пусть после этого, вплоть до ухода старого императора, к нему больше не обратились ни единым словом, настроение у Налань Минчуаня оставалось прекрасным.
Урок выдался живым и увлекательным, а преподаватель обладал редкой красотой, говорил с улыбкой и веял мягким весенним теплом. Двухчасовое занятие пролетело мгновенно, и все присутствующие остались в восторге, желая продолжения. Даже вечно вялый на занятиях Восьмой принц удержался с трудом, чтобы не попросить Цзюнь Буяня рассказать подробнее о том сражении, где меньшим числом победили большее.
А Первый принц, питавший неизменную страсть к военному делу и государственной политике, презрев тайные насмешки наследного принца, неотступно следовал за Цзюнь Буянем до самого ухода, желая лишь задать несколько вопросов о точках, вызвавших сомнения во время урока.
Проводив взглядом Цзюнь Буяня, уходившего в беседе с Первым и наследным принцами, Налань Минчуань задержал глаза на руке наследника, которая легко и небрежно лежала на пояснице Цзюнь Буяня. Во взгляде юноши мелькнула мрачная тень, но спустя мгновение он развернулся и вместе с Фугуем покинул помещение.
Раз хозяина похвалили, Фугуй не мог скрыть радости, и всю дорогу слуга с господином шли в приподнятом настроении. Из-за травмированной лодыжки Налань Минчуаню пришлось провести урок верховой езды и стрельбы из лука лишь наблюдая со стороны, не садясь в седло.
Однако то, что уходивший Восьмой принц отделался парой насмешек и не предпринял ничего более, заставило Налань Минчуаня нахмуриться и ощутить беспокойство. Если случается нечто противоестественное, жди беды; и хотя мелкие пакости Восьмого принца еще не могли испугать Налань Минчуаня, оставалась наложница Вань...
Можно было легко представить характер любимой наложницы гарема, способной воспитать такого сына. Наложница Вань издавна отличалась заносчивостью, и именно поэтому стареющий император жаловал ее неизменной любовью на протяжении десятка с лишним лет. Даже если при дворе появлялись новые миловидные фаворитки, стоило наложнице Вань столкнуться с кем-то из них лбами, император и пальцем бы не пошевелил ради какой-нибудь девчонки-игрушки, рискуя уронить достоинство наложницы. Возможно, отчасти дело было в ее влиятельной родне, но за десятилетие с лишним привязанности император просто полюбил эту присущую наложнице Вань дерзкую и неукротимую живость.
Стоило им ступить на дорожку Императорского сада, как впереди показалась процессия наложницы Вань. Ее всегда сопровождало не меньше двух десятков служанок и евнухов — если бы не строгие предписания дворцового уклада, свита наверняка оказалась бы еще внушительнее, затмив даже ушедшую из жизни много лет назад императрицу. Впрочем, покойная императрица обладала высоким происхождением, родила сына и дочь, причем мальчик был объявлен наследником с самого рождения, к тому же она умела держать себя в руках. Пусть императорской любовью та не пользовалась, но зато снискала глубокое уважение, и положенные почести ей оказывали всегда.
Можно сказать, что до кончины законной супруги наложница Вань не могла позволить себе жить столь же вольно и безнаказанно, как в последние годы.
Годы роскошной и праздной жизни сделали свое дело: перешагнувшая рубеж тридцатилетия наложница Вань сохранила точеную фигуру и изысканные черты лица, а ее пухлые губы манили ярко-красным цветом. Вот только из-за властного и эгоистичного нрава ее брови, подобные тонким ивовым листьям, вечно взлетали к вискам, а уголки рта были сердито опущены вниз, делая все лицо чересчур резким и грозным.
Императорский сад раскинулся широко, да и место находилось близко к передним дворцам — разве мог Налань Минчуань поверить в случайную встречу? Оставалось лишь опустить глаза, согнуться в поклоне и произнести: «Приветствую вас, госпожа наложница Вань». Шелший позади Фугуй уже давно рухнул на колени, прижимаясь лбом к земле в знак глубочайшего почтения.
Увидев это, наложница Вань поджала губы, сбросила с лица легкое подобие улыбки и пронзительно прищурилась, слегка приподняв кончики пальцев правой руки, сложенной на животе:
— Ой, да это же Седьмой принц, которого так расхвалил сам император! Что же ты нынче выглядишь точь-в-точь как виляющая хвостом и выпрашивающая подачку шавка?
Налань Минчуань молча сжал губы, покорно застыв в почтительном поклоне.
Наложница Вань испокон веков презирала этого робкого и молчаливого юношу. Во дворце столько народу, и сжить со свету такого незаметного принца было проще простого, но поскольку ее собственный сын почему-то люто ненавидел Седьмого, наложница Вань решила использовать того в качестве точильного камня для своего чада. К тому же мальчишки еще малы, пусть сынок позабавится. Только вот сегодня это ничтожное создание вдруг затмило ее драгоценного наследника, и наложница Вань решила преподать муравью легкий урок, чтобы тот уразумел свое место и послушно склонил голову, превратившись в ступеньку для ее сына!
Не желая тратить время на лишние разговоры, наложница Вань едва заметно взмахнула пальцем, и шедшая рядом главная служанка тут же подалась вперед, сбросив с подноса нить жемчуга из восточных морей. В ожерелье насчитывалось сто восемь бусин — каждая с большой палец величиной, круглая, сияющая белизной и безупречного качества.
Нить порвалась еще раньше, и теперь, стоило ей коснуться земли, жемчужины с звонким цоканьем разлетелись по дорожке, а некоторые закатились в придорожные клумбы и траву.
Лицо наложницы Вань выражало презрение, а голос звучал холодно, однако слова она произносила совсем другие:
— Ой, какой же у Седьмого принца бурный нрав! Стоило мне пару слов сказать, а он уже дошел до такого бешенства. Это ожерелье мне только что пожаловал сам государь, я и прикоснуться к нему еще не успела, как ты взял и оборвал его! А ведь тут сто восемь жемчужин. Ну что же, Седьмой принц, вставай-ка на колени прямо здесь и собирай весь жемчуг до единого. Не досчитаешься хоть одной — так и стой на коленях, пока не найдешь. Только не смей потом говорить, будто я обижаю тебя! Жемчуг-то оборвался прямо здесь, нужно лишь приложить усердие, делов-то на полчашки чая.
Вот только сколько ни ищи, если не сыщешь всё, или просто провозишься слишком долго — всегда можно заявить, что он старался недостаточно!
http://bllate.org/book/21694/2237568
Готово:
