В словах режиссёра Стивена, несомненно, звучало здравое зерно (если, конечно, отбросить его пунктик насчёт акул). Но потребовать от юноши из бедствующей семьи отказаться от верного, солидного заработка ради туманной мечты, броситься в чужой город и начать всё с нуля — идея звучала красиво, но от реальности была бесконечно далека.
Поэтому, едва заметив на лице Шона тень колебания, Стивен сразу всё понял.
— Эх, поступай как знаешь, — он сочувственно и бессильно развёл руками. — В конце концов, я могу лишь дать совет.
Шон посмотрел на него с нескрываемым виноватым чувством.
Будь это самое начало, сразу после трансмиграции, он бы без лишних раздумий рванул в Голливуд.
Подумаешь, «Оскар»! В его системе этих обладателей статуэток было — пруд пруди!
Но совершенно бесполезный «золотой палец» быстро разбил его розовые очки. У Шона просто не хватало духу поверить, что в Голливуде он сумеет мгновенно добиться успеха своими силами.
А раз так, бросить с трудом завоёванные позиции и отправиться в незнакомое место на поиски призрачного шанса казалось слишком уж авантюрным шагом.
К тому же его не покидало страстное желание помочь братьям и снять с их плеч тяжесть забот о семье. Как третий ребёнок в доме Флосси, он чувствовал ту же ответственность, что Джеймс и Райан: оберегать младших, стать опорой и как можно скорее превратиться в полноценного добытчика. С таким грузом Шон просто не мог отказаться от щедрого оклада в театре ради неизвестности, где даже размер будущего заработка покрыт мраком.
Режиссёр Стивен не стал его уламывать.
У каждого свой путь и свои причины. Хорош результат или плох, сторонний человек не вправе лезть с непрошеными указаниями.
Однако, опираясь на прошлый опыт, Стивен с сожалением подумал, что в ближайшем будущем этот невероятно талантливый юноша из-за узких рамок театра и заложничества одной роли рискует оказаться лишь вспышкой-однодневкой. Он может потерять драгоценные годы, прежде чем судьба подбросит ему новый шанс.
Стивен искренне сочувствовал парню:
— Мне бы очень хотелось, чтобы ты всё хорошенько взвесил. Я не говорю, что театр — это плохо. Просто в твоём возрасте застревать здесь рановато.
Шон благодарно кивнул, давая понять, что обязательно подумает над его словами.
Стивен взъерошил его мягкие кудряшки и внезапно добавил:
— Я скоро ухожу из театра.
— Почему? Вас кто-то обидел? — удивлённо вытаращился Шон. — Если вы уйдёте, кто станет нашим режиссёром?
— Да никто меня не обижал, — усмехнулся Стивен. — Просто театр — не моя стихия. Я лишь помогал дяде Бёрману. Постановку вы уже отточили, дальше справитесь по инерции. А за режиссуру возьмётся дядя Бёрман. Он в этом деле разбирается куда лучше меня, я ведь, по сути, его ученик.
Шону было искренне жаль расставаться. Пусть у режиссера и проскальзывали странноватые замашки — чего только стоили постоянные разговоры об акулах, — но он всегда терпеливо учил Шона и опекал его.
— Вы правда не можете остаться? — с надеждой спросил юноша.
— Если выпадет случай, ещё увидимся, — без особой уверенности ответил Стивен.
Они синхронно вздохнули, опечаленные скорым расставанием.
Но судьба — штука непредсказуемая.
Как раз когда Шон, вполне довольный жизнью, вознамерился подписать долгосрочный контракт и окончательно обосноваться в Большом театре Смита... его затянувшаяся мутация голоса, о которой он уже и думать забыл, грянула как гром среди ясного неба.
Что ещё хуже...
Бешеные физические нагрузки и непрерывные выступления последних дней окончательно посадили связки. В одно не самое прекрасное утро он проснулся и обнаружил, что его голос звучит так, будто кто-то скребёт наждачкой по деревянному столу. Шон не мог вытолкнуть из себя ни слова.
Дом Флосси мгновенно погрузился в хаос.
Вопрос «куда девать деньги» отпал сам собой: собрав всю имеющуюся наличность, братья и сёстры потащили Шона к врачу.
Беднякам болеть строго воспрещалось.
В США с их развитой медициной страховка покрывала львиную долю расходов, но без неё банальное удаление аппендицита могло обойтись в тридцать-сорок тысяч долларов — сумма, способная пустить с молотка любое небогатое семейство.
И как на грех, ни у кого из детей Флосси медицинской страховки не было.
С одной стороны, регулярные (и весьма ощутимые для их бюджета) благотворительные взносы мадам Флосси лишали семью права на государственные социальные программы и бесплатный полис. С другой — все они были молоды, здоровы и к докторам отродясь не ходили, так что просто не задумывались об этом. Если Джеймс приносил с улицы разбитую голову, его перевязывал кто-нибудь из знакомых, а простуды переносились на ногах. О завтрашнем дне они не пеклись, свято веря, что больница им никогда не понадобится.
Но когда дело касалось потери голоса, они оказались абсолютно беспомощны. Оставалось одно — идти к врачам, визита к которым они надеялись избежать всю жизнь.
В неуютной клинике, пока Джеймс и Райан стояли в очереди в регистратуру, Шон послушно сидел на скамье в коридоре. Он уткнулся взглядом в собственные колени, длинные ресницы опустились; юноша замер, кротко и слегка недоумённо ожидая вердикта.
Кэти вцепилась в его руку и прижалась всем телом. На её лице читался такой ужас, словно происходило нечто катастрофическое.
Шон тогда ещё не понимал её страха. Но, как старший брат, инстинктивно погладил её по спине. Он хотел прошептать: «Не бойся», однако сорванные связки не издали ни звука. Ему оставалось лишь виновато улыбнуться.
Из покрасневших глаз Кэти тут же брызнули слёзы.
Шон всплеснул руками, засуетился, абсолютно не понимая, что происходит:
«Эй, да у меня просто горло першит, вы чего все так переполошились?!»
Слёзы Кэти утихли лишь тогда, когда вернулись старшие братья с талоном в руках. Ни Джеймс, ни Райан ничуть не удивились её плачу — их собственные лица были мрачнее тучи.
В гнетущем молчании они отсидели в очереди полных четыре часа, пока их наконец не пригласили в кабинет.
Они вошли к врачу всей гурьбой.
Едва доктор окончил беглый осмотр...
— Он... он что, останется немым? — сорвавшимся голосом выпалил Джеймс.
— Заткнись, Джеймс! Не смей наговаривать! — взорвалась Кэти.
Райан выглядел так, будто перенёс удар.
И только тут Шон осознал, почему у всех родных лица были серыми от страха. Он, не придавший хрипоте никакого значения, машинально дотронулся до горла — и до него с опозданием докатилась волна липкого ужаса.
К счастью, врач тут же их успокоил:
— Всё не так страшно. Обычный перегруз связок в период мутации. Посидит дома, побережёт голос — и всё пройдёт.
Все облегчённо перевели дух.
— А когда связки восстановятся, никаких осложнений не останется? — Кэти с надеждой уставилась на врача.
— В ближайшее время никакого крика, ничего острого или раздражающего… — буднично отчеканил доктор. — Когда мутация завершится и голосовые складки окрепнут, на обычной речи это никак не скажется. Максимум — изменится тембр.
— Не говорить громко? — Райан нахмурился. — А петь ему можно?
Доктор задумчиво пристукнул ручкой по столу:
— Разве что спокойные, размеренные партии. Без выкручивания связок.
— А что за изменения в голосе? — въедливо уточнила Кэти.
— Голос может утратить прежнюю звонкость. Станет немного глуше, ниже или появится лёгкая хрипотца. Для парней его возраста это абсолютно естественный процесс.
Обычному подростку подобный вердикт показался бы сущим пустяком. Но для вокалиста мюзикла — да ещё стоящего на пороге подписания долгосрочного контракта с театром — это звучало почти как приговор.
Шон замер с растерянным видом. Он открыл рот, желая что-то спросить, но вовремя вспомнил про немоту и лишь досадно опустил уголки губ.
Рядом бесшумно зашмыгала носом Кэти. Смышлёная девчонка после премьеры перерыла кучу книг и прекрасно понимала, что чистый голос для вокалиста — всё. Пусть она и не осознавала всех тонкостей, сердце у неё уже сжималось от страха за будущее брата.
Честно говоря, её слёзы повергли доктора в глубокое смущение: подобную скорбь родственники обычно демонстрируют у койки смертельно больного. А тут… обычная мутация голоса! Врач понятия не имел, как реагировать, и лишь мысленно вопил: «Да не реви ты, от мутации ещё никто не умирал! Честное слово, выживет ваш парень!»
То ли доктор заметил заношенные обноски семейства, то ли слёзы Кэти вымотали ему все нервы, но, засыпав их ворохом бесплатных советов по уходу за связками, он так и не выписал ни одного дорогого лекарства. В итоге Флосси покинули клинику с пустыми руками и молча побрели домой.
Едва переступив порог, Райан на нервах вытащил из кармана сигарету и прикусил фильтр. Но стоит чиркнуть зажигалкой, как в голове всплыло строгое врачебное «никакого дыма, алкоголя и раздражителей рядом с больным», и он молча щёлкнул крышкой, пряча огонёк обратно.
Шон переводил взгляд с одного брата на другого, сгорая от желания разрядить гнетущую обстановку. Но из сорванного горла всё равно не вырвалось бы ни звука, так что пришлось смириться с ролью молчаливого зрителя.
Они плелись по улице в полном молчании. Тяжёлая, давящая тишина отравляла воздух, и Шон постепенно начал нервничать: а не он ли во всём виноват?
Сам-то он особой трагедии в происходящем не видел. Шон отродясь не считал свой голос каким-то особенным даром и понятия не имел, насколько браво взял верхние ноты в дуэте с такой примой, как Сюзанна. Раз не онемел навеки — значит, жить можно. А то, что голос станет чуть ниже и глуше… Так это же здорово! Будет звучать куда мужественнее!
Вот только гробовое молчание родных давило на него немилосердным грузом. В голове, словно ядовитый сорняк, разрасталась липкая мысль: «Простите… я вас подвёл, да?» В груди поселился лихорадочный страх. А братья и сестра продолжали шагать молча, не роняя ни слова, отчего Шону становилось совсем тошно.
Когда они наконец добрались до порога, Джеймс звякнул ключами, отпер дверь и отступил в сторону, пропуская младших. Шон к этому моменту плёлся уже совсем повесив нос.
Но едва юноша, вжав голову в плечи, прошмыгнул мимо старшего брата, вечно вспыльчивый Джеймс неожиданно сгрёб его в охапку, крепко прижал к себе и погладил по кудрявому затылку:
— Не бзди, малый. Старший брат с тобой.
Шон вскинул голову и встретился взглядом с Джеймсом. В глазах старшего сквозила такая отчаянная, изводящая тоска, что парня осенило: они молчали вовсе не потому, что разочаровались в нём! Родные просто боялись задеть его чувства и в своём страхе испугались сказать хоть слово!
Гора с плеч!
Шон тут же расплылся в широченной, беспечной улыбке — на все тридцать два зуба, показывая всем видом, что у него всё проще некуда и горевать он не собирается.
Семейство опешило. Но кровные узы и неписаное понимание сработали мгновенно: давящий ком в воздухе лопнул как мыльный пузырь.
Все разом перевели дух. Скованность слетела, уступив место привычному домашнему укладу.
Кэти шмыгнула носом и с громким кликушеством «Так, а чем мы ужинаем?!» рванула к холодильнику. Райан с ленивой грацией развалился на диване, взгромоздил длинные ноги на журналку и развернул газету. А Джеймс буркнул, что пойдёт к соседям забрать Люка и Салли.
Шон вывел на листке блокнота сикось-накось: «Хочу ветчины!» — и сунул бумажку сестре под нос. Кэти милостиво кивнула, утверждая меню.
На следующее утро, отлежавшись за ночь, Шон обрёл способность издавать звуки. Правда, его голосок звучал мерзко — скрипел, как непромазанные петли.
В театре его встретили сочувственными расспросами. Прохрипев коллегам скромные благодарности, он направился прямиком в кабинет Мэри и с чистой совестью отказался от долгосрочного соглашения.
Со сжатыми связками о выходе на сцену в ближайшие месяцы нечего было и думать, так что контракт терял всякий смысл. Да и, если уж начистоту, верхушка театра сама начала давать заднюю. Никто не мог гарантировать, что после мутации парня не перестанут любить зрители.
И пусть режиссёр Бёрман вбивал им в головы, что Шон с его сценическим чутьём, дикой работоспособностью и талантом от Бога окупит себя с потрохами, даже если баритон у него получится посредственный, руководство мыслило категориями сухого расчёта.
В конце концов, ещё вчера парень прозябал в массовке. Не будь у театра пожара с кастом, главная роль ему бы и не снилась. Да, он блеснул, но пара недель триумфа — слишком короткий срок, чтобы рисковать деньгами. Так что решено было разбежаться по обоюдному согласию.
Режиссёру Бёрману оставалось лишь плюнуть на споры, хотя напоследок он с сердечной убеждённостью бросил им в лица:
— Вы ещё локти кусать будете, идиоты.
«Времена меняются… Может, Стивен прав, и пацану действительно прямая дорога в Голливуд?» — со вздохом подумал Бёрман и достал телефон, набивая сообщение своему непутёвому племянничку.
Изначально после сентябрьских показов к Дню труда постановка «Торжество Купидона» готовилась к ноябрьским гастролям на День благодарения. Теперь же главную роль придётся отдавать кому-то другому. К счастью для администрации, спектакль стал настоящим хитом. Желающих примерить роль Адониса выстроилась целая очередь, так что кадровая голодуха театру больше не грозила.
К тому же постановка изначально строилась вокруг главной героини. Часть руководства в своей наивности решила, что замена исполнителя мужской роли — сущий пустяк: пока Сюзанна на сцене, за судьбу мюзикла можно не опасаться.
Поэтому уламывать Шона остаться никто не стал, и он без лишних уговоров покинул театр.
Долгосрочный контракт так и остался нерасписанным прожектом. Единственными бумагами, связывавшими юношу с труппой, помимо соглашения о выходе в массовке, было временное обязательство на показы в День труда. Оба договора не имели реальной силы и ни к чему особо не обязывали ни артиста, ни дирекцию: отработал — свободен.
Захочет ли он вернуться в массовку позже? Театр, пожалуй, препятствовать не станет. Не захочет? Разыскивать его никто не побежит.
Так в короткой, но ослепительной карьере Шона на подмостках бродвейского мюзикла была поставлена вынужденная точка.
Заходить за кулисы и прощаться с Сюзанной или Алессио у него не хватило духу: он чувствовал себя позорным дезертиром, сбежавшим с поля боя.
Поэтому из здания театра он вышел в полном одиночестве.
На улице перед входом царило затишье — не то что в дни показов, хотя прохожие всё так же неторопливо сновали мимо. У дверей по-прежнему стоял огромный рекламный стенд. На плакате Сюзанна ослепляла красотой, а Алессио выглядел неподражаемым статным щёголем...
Шон замер, глядя на них с щемящей тоской. Осень в этом году казалась неожиданно промозглой. Он плотнее запахнул куртку и побрёл к привычной автобусной остановке.
***
Ближе к полудню в дверь дома Флосси кто-то настойчиво постучал.
Поскольку стоял рабочий день, дома находился только Шон, отбывавший принудительный режим тишины и берегший сорванные связки.
Озадаченный юноша поднялся, отпер замок и опешил: на пороге стоял режиссёр Стивен с сумкой для ноутбука в руках.
Завидев хозяина дома, Бёрман с сияющим видом поднял сумку над головой и с порога провозгласил:
— Пришёл позвать тебя на киносеанс!
Совместный просмотр?!
Шона мгновенно обдало воспоминаниями. Перед глазами проплыли кадры той самой «Акулы» и горькие обиды от режиссёрских насмешек...
Откреститься от этой затеи хотелось всем сердцем. Но Стивен Бёрман приглашений не делал — он ставил перед фактом. Не успел Шон и рта открыть, как гость уже хозяйским шагом перешагнул порог, сжимая в руках заветный портфель.
Не умея дать отпор, Шон лишь молча ткнул пальцем в сторону розетки, после чего поплёлся к холодильнику — наскрести каких-нибудь снеков и газировки для гостя.
Спустя минуту они снова, совсем как в день знакомства, устроились бок о бок на мягком диване перед мерцающим экраном.
Ощущение складывалось донельзя странное.
— Э-э... мистер Бёрман, вы по делу зашли? — не выдержал Шон, слегка сипя.
— Ни слова. Разговоры потом, сначала кино, — с предельно суровым видом отозвался режиссёр.
Шон смерил его прохладным взглядом.
«Если там опять треш про акулу — нашей дружбе конец».
Однако из динамиков ноутбука внезапно грянули первые аккорды увертюры — до боли знакомые, родные ноты...
— Погодите, это же... — Шон едва не подпрыгнул. — Наш мюзикл?!
— Тишина в зале, — снова осадил его Стивен.
Он приложил указательный палец к губам, загадочно улыбнулся и повторил:
— Смотри и не отвлекайся.
Когда на экране вспыхнули золотые буквы названия «Торжество Купидона», Шон окончательно опешил.
«Ничего себе! Так тоже можно было?!»
— Это действительно наша постановка! Стивен, когда вы успели её записать?! — Кабы не больное горло, Шон завыл бы от изумления во весь голос.
Режиссёр лишь отмахнулся и с серьёзной миной уставился в экран.
Не получив отклика на свой эмоциональный всплеск, Шон вздохнул и утихомирил любопытство, приготовившись к просмотру.
Надо признать, он впервые получил возможность взглянуть на спектакль со стороны — глазами рядового зрителя от начала и до конца.
Видеть, как сам он мечется по сцене, как неловко и наивно заигрывает с бароном, слышать собственные срывы и фальшивые ноты на верхних регистрах...
Шон сгорал от стыда и закрыл лицо ладонями.
«И эта мазня кому-то нравилась?! Я-то, дурак, уши развесил от оваций, решил, будто сыграл гениально...»
Вот только режиссёр Бёрман, похоже, видел совершенно другое кино.
В прошлый раз, когда Шон корчился от стыда перед аляповатым чучелом акулы и мечтал расколотить монитор, Стивен заходился в гомерическом хохоте. Теперь же, пока сам Шон проклинал свою неопытность и неуклюжесть, сидевший рядом режиссёр смотрел на экран с явным наслаждением. Он даже тихонько пристукивал ладонью по колену в такт музыке, ушедший в происходящее с головой.
Так продолжалось до тех пор, пока не отзвучал финальный хоровой аккорд и по экрану не поползли строчки титров.
Стивен подал голос лишь тогда, когда гаснущий экран озарил комнатную темноту:
— Я всегда был убеждён: успех актёра зависит вовсе не от багажа академических знаний и не от зазубренных до автоматизма сценических приёмов. Вся суть в наличии одной-единственной искры.
Он задумчиво вздохнул:
— Обучение и муштра способны сделать из человека ремесленника за считаные месяцы. Но если высшего дара нет, путь к успеху окажется невероятно тернистым и долгим. А шансы пробиться наверх останутся мизерными.
Шон недоуменно воззрился на собеседника.
— На подмостках могут стоять с десяток артистов. Если присмотреться, все они хороши собой, у каждого своя изюминка. Но лишь единицы способны мгновенно приковать к себе взгляд зала и удерживать его до самого занавеса. Обыватели называют это «звёздной харизмой». Мы же, профессионалы, говорим об эмпатическом магнетизме и глубине погружения.
Стивен продолжал размеренно, не спеша:
— Великий актёр не обязан быть безупречным красавцем. Он должен быть манящим. Созданный им образ затягивает зрителя без остатка, заставляя проживать каждую эмоцию вместе с героем. Это сродни врождённому колдовству. И если артист наделён такой искрой, любая теория и выучка становятся лишь огранкой для бриллианта.
Шон хлопал глазами, окончательно потеряв нить.
«Стивен, вы о чём вообще?»
Режиссёр взглянул на него — с глубокой, незыблемой уверенностью — и отчеканил:
— И в тебе эта искра есть.
Шон пару секунд сидел ни жив ни мёртв, а затем зашёлся заливистым хохотом:
— Колдовство?! Ха-ха-ха! Ой, не могу, колдовство!
Наученный горьким опытом, парень решил проявить максимум тёртого практицизма, дабы не дать снова обвести себя вокруг пальца:
— Отличный розыгрыш, мистер Бёрман! Перестали бы вы уже надо мной подшучивать! Надо же, прожить столько лет и только сегодня узнать, что я — волшебник среди маглов! Ха-ха-ха! Магия! Получай, Авада Кедавра!
Никогда не слышавший о Гарри Поттере магл... то есть режиссёр Стивен Бёрман молча смерил юношу взглядом и подумал:
«Похоже, на этот раз я ошибся. Парень не гений. Он просто сумасшедший».
http://bllate.org/book/20493/4666208
Готово:
