Когда режиссёр Бёрман подошёл к подмосткам, труппа как раз репетировала шекспировскую «Двенадцатую ночь».
Большинство театров, оказавшись в творческом тупике и не ведая, чем завлечь публику, без сговора выбирают именно Шекспира. В театральном мире это, пожалуй, самый беспроигрышный вариант. Сила классики проверена временем: её обаянию и по сей день невозможно противостоять. Пусть иногда актеры играли из рук вон плохо, огребая от публики оглушительный свист и проклятия, но стоило вывесить афишу, как преданные поклонники Великого Барда всё равно несли в кассу свои деньги. А потому всякий театр держит в запасе пару-тройку шекспировских пьес — так, для солидности.
Бёрман не стал мешать репетиции. Замерев в тени зрительного зала, он молча наблюдал за происходящим на сцене.
Там разворачивалась незамысловатая интермедия: двое праздных шалопаев и шут забавляли друг друга дурачеством. Один из снобов предлагал спеть по очереди, бахвалясь свойским вокалом, а шут тут же вставлял едкую реплику: «И то правда, милорд, у иных собак голос ничуть не хуже». В ответ второй богач затягивал: «Споём-ка лучше “Заткнись, мерзавец”! Начинай, шут, и первая строка — заткнись!», на что тот без запинки паясничал: «Кабы я заткнул рот, сударь, то и затянуть бы не смог!»
Обычная проходная сцена. Она требовалась лишь для того, чтобы дать зрителям передышку от напряжённого сюжета — кто-то в этот момент расслаблялся, а кто-то и вовсе успевал выскочить в уборную. Атмосфера на подмостках царила непринуждённая, и актеры играли без лишнего надрыва.
И всё же внимание Бёрмана приковал к себе Шон. В роли шута тот выглядел удивительно… живым.
Если судить беспристрастно, парень пока не обладал данными настоящего театрального актёра. Подмостки — не кинематограф, где низкорослому артисту подставляют ящик под ноги, а оператор берёт ракурс снизу, превращая заморыша в статного исполина. Театр жестоко относится к недостаткам фактуры: хрупкого актера гигантское пространство сцены поглощает без остатка, и зрители в дальних рядах попросту теряют его из виду.
Шон ещё только рос, его угловатая фигура уступала взрослым в широте и статности. К тому же из-за былой нищеты семейства Флосси юноша выглядел худощавым и истощённым — длинный, тонкий, ни капли мышц. С такой внешностью претендовать на главные роли не приходилось: парень бы попросту потерялся.
Однако Бёрман стоял у самого края сцены и мог в деталях разглядеть игру мальчишки.
Заострившиеся черты взрослеющего юноши отличались выразительностью, а мимика — удивительной живостью. Шон с легкостью снувал по подмосткам, и каждое его слово сопровождалось точным, выверенным жестом или мимической деталью. Принимая медяк, он изображал подобострастный восторг; в ответ на оскорбления демонстративно небрежно пожимал плечами; слушая перепалку господ, едва заметно насмехался, а при рявканье господина мгновенно сжимался от наигранного испуга.
Но главное затаилось глубже. За этой чехардой поверхностных эмоций, в самой глубине его глаз, проглядывал ядовитый, циничный оскал, присущий истинному шуту. «Вы тешитесь за мой счёт? Что ж, а я пошиширую над вами».
Заметный прогресс. В душе режиссёра теплилась тихая гордость. Пусть даже театр доживает последние дни, этот парнишка — хоть и самоучка, пробивающий путь через массовку, — шаг за шагом закаляет своё мастерство. Он не пропадет и сумеет найти себе место.
— А мальчишка играет любопытно, — раздался за спиной Бёрмана голос господина Смита-младшего. Тот подошёл неслышно и теперь тоже наблюдал за сценой. — Будь дела театра получше, я бы заключил с ним контракт уже сейчас и взялся за его обучение.
— Он старателен, — отозвался Бёрман. — Сидит на неоплачиваемых репетициях от звонка до звонка, да ещё и выкладывается каждый раз по полной.
— По поводу… по поводу нашего прежнего разговора, дядя Бёрман… Мне действительно жаль, — помявшись, вновь проронил господин Смит-младший. — Поверьте, я не хотел доводить до этого, но положение театра…
— Вам незачем извиняться, сударь, — Бёрман повернулся к собеседнику и тепло произнёс: — Мы прекрасно понимаем, как вам тяжело. Вы и так сделали всё возможное, удерживая на плаву это устаревшее заведение. А мы, старики, просто никак не смиримся. Вы дали нам ещё один шанс, и за это вам огромное спасибо.
Господин Смит-младший тяжело вздохнул, поникнув плечами. Окинув печальным взглядом знакомые стены, он тихо спросил:
— Дядя Бёрман, какую пьесу вы хотите поставить?
Однако старый режиссёр понимал: на самом деле хозяин хотел спросить другое. «Какая постановка способна спасти театр, стоящий на краю пропасти?»
Бёрман помедлил, собираясь с духом, и ответил:
— Я хочу привлечь Стивена.
— Стивена? Вы о вашем племяннике, Стивене Бёрмане? Который успел сделать себе имя в кино? — Смит-младший не скрывал изумления. — Но насколько я помню, он терпеть не может подмостки.
Бёрман лишь молча кивнул.
— Тогда зачем… зачем зазывать его? Вряд ли он согласится…
— Попробовать стоит.
Уверенности у Бёрмана не было ни на грош. И всё же он цеплялся за любую соломинку, за каждый безумный замысел, лишь бы спасти своё дитя. Даже если ничего не выйдет, он встретит конец без чувства вины.
***
Пока Шон впитывал основы актёрского мастерства, остальное семейство Флосси тоже не сидело без дела.
Старший из братьев, Джеймс, стоял в подворотне, подперев плечом обшарпанную стену. У его ног валялась гора окурков. Неподалёку от него отвалила от клиента и направилась в его сторону выряженная в откровенное шмотьё девица.
Встревоженно озираясь, она выудила из корсета смятые купюры и протянула Джеймсу:
— Вот… за этот месяц. За крышу.
— Новенькая? — Джеймс смерил её хмурым взглядом, сгребая деньги. — Что с рожей?
— В этом месяце встала… Бетти подогнала, — опустив глаза, пролепетала Джина. — А лицо… пустяки, он не со зла. Заигрался просто.
— Заигрался, значит? — Джеймс на мгновение замер.
Сплюнув, он швырнул окурок под ноги и размашисто раздавил его каблуком:
— Ну, сейчас я с ним тоже заиграюсь.
— Чего?.. — ойкнула Джина, попытавшись схватить его за рукав.
Поздно. Джеймс уже широким шагом пересёк улицу. Не успел лысый боров влезть в свою колымагу, как Джеймс сгреб его за отвороты пиджака и со всей дури впечатал кулак прямо в переносицу. Брызгнула кровь, клиент взвыл, перед глазами его закружились кровавые мальчики.
— Мать твоя пресвятая! — Джина чуть не лишилась чувств и, ломая каблуки, подбежала ближе: — Перестань! Он не хотел! Он извинился и даже двадцатку сверху накинул!
— Слышал?! — заверещал лысый, зажимая разбитое лицо. — Я доплатил! Я заплатил деньги!
— Пошел ты к черту со своей двадцаткой! — Джеймс вломил ему отмашисто по уху. — Твоя вшивая двадцатка даёт право девчонкам рожи бить, а?!
Он сшиб мужика с ног и начал вдохновенно втаптывать его в асфальт:
— Тебе правила не объясняли?! Сволочь, только на баб замахиваться умеешь! Девочки на этой улице — под моей крышей! Запомни, ублюдок, они дают тебе грудь помять, дадут отсосать или выебать их, если по кайфу, но бить их никто не разрешал! За битьё денег не берут! Нет у нас такой услуги, понял меня?! Нет такой услуги, мразь!
Лысый, сжавшись в комок на грязной мостовой, захлебывался соплями:
— Понял! Понял, пощади! Больше не буду, виноват!..
Джина стояла рядом, ни жива ни мертва от страха.
Наконец Джеймс тяжело перевёл дух. Лысый лежал пластом, боясь даже пикнуть.
— Проваливай. Ещё раз увижу, что поднял руку на бабу — кишки выпущу.
Выплюнув угрозу, Джеймс не забыл обшарить карманы пострадавшего, выгреб из бумажника всю наличность и только потом зашагал прочь.
***
В средней школе Кэти старалась урвать каждую минуту, чтобы сделать домашнее задание. Дома сосредоточиться было невозможно: Люк носился по комнатам как угорелый, а малышка Салли без конца закатывала истерики.
— Кэти, там твоя мать пришла! — крикнул кто-то из коридора.
— Чего? Мать?.. — Кэти оторвала взгляд от тетради.
В дверях стояла женщина. В её виноватой, мнущейся позе читалось заискивание, а на лице играла жалкая, просительная улыбка.
— Чёрт! — сквозь зубы процедила Кэти.
Она разом сгребла вещи, швырнула тетради в ранец и, даже не взглянув на мать, пронеслась мимо неё вихрем.
***
Неподалёку от дома Флосси разворачивалась иная драма.
Райан медленно поднимал руки, шаг за шагом отступая назад.
Перед ним стоял господин Фостер с взведённым револьвером в руках и орал во все горло:
— Это моя дочь! Она поступит в колледж и выйдет замуж за приличного человека! Она даже смотреть не должна на такое уличное отребье, как ты! Прочь от неё, не то я продырявлю твою дурную бошку!
— Папа, опусти пушку! — визжала Кэролайн. — Чёрт возьми, перестань!
— Заткнись, Кэролайн! Мне давно следовало взять тебя в ежовые рукавицы! Жалею, что не отправил тебя в закрытый пансион! — в неистовстве гремел Фостер. — Тебе уже восемнадцать! Я думал, ты образумилась, а ты ведёшь себя абсолютно бесстыдно!
— Извините, сударь, но романтические чувства и бесстыдство — немного разные вещи, — с невозмутимым видом заметил Райан.
— Свинца захотел, сопляк?! — взревел Фостер.
Райан лишь пожал плечами и сделал ещё шаг назад.
— И не думай крутить мне тут «Ромео и Джульетту»! Этому не бывать! — стволом револьвера Фостер указал на парня. — Вы расстанетесь! Я ни за что не отдам дочь за какого-то оборванца!
— Ни за что! — выпалила Кэролайн.
— Без проблем! — одновременно с ней отозвался Райан.
Кэролайн опешила и уставилась на него с диким изумлением:
— Ты… что ты сейчас сказал?!
— Ну… я согласен, — пожал плечами Райан. А потом, немного подумав, добавил: — А отступные полагаются?
Слёзы градом брызнули из глаз Кэролайн.
А господин Фостер, снова оглашая улицу диким рёвом, потряс револьвером:
— Ах ты щенок! Да как ты смеешь бросать мою дочь?! Как ты смеешь с ней расставаться, мразь?!
http://bllate.org/book/20493/4549604
Готово:
