— Какая ещё симпатия? Какая женитьба?
Голова Лу Цинчжэу шла кругом. Мысли путались, соображал он с трудом и, так и не уразумев смысла этих слов, лишь растерянно хлопал глазами, уставившись на юношу.
Нин Цзюань не сразу сообразил, что с обычно сдержанным и невозмутимым Наставником происходит что-то неладное. На мгновение застыв, он осторожно поддел пальцами подбородок Лу Цинчжэу и мягко спросил:
— Учитель?
Лу Цинчжэу ответил с непоколебимым спокойствием:
— М-м?
Вид у него был предельно серьёзный, вот только этот тихий гнусавый звук, вырвавшийся из носа, совершенно не вязался с его привычной манерой держать себя.
Нин Цзюань замешкался, а затем с сомнением переспросил:
— Вы... пьяны?
Лу Цинчжэу среагировал мгновенно, категорически отрезав:
— Ничуть.
Он смахнул руку Нин Цзюаня и с глубокомысленной важностью добавил:
— Смотри. Я могу идти строго по прямой.
С этим заявлением он упрямо шагнул на вымощенную галькой дорожку.
Опасаясь, что тот оступится, Нин Цзюань подался вперёд, намереваясь придержать его, но шаг Лу Цинчжэу казался удивительно твёрдым.
Однако, проследив за тем, как Лу Цинчжэу с невозмутимым видом трижды прошелся по кругу на одном месте, император больше не смог сдерживать досаду, вызванную прежними разговорами на пиршестве. Тёмные тучи в его душе рассеялись, и он тихо, искренне рассмеялся.
Совсем недавно на банкете, не дождавшись возвращения Наставника, он почувствовал неладноe и отправился на поиски сам.
И едва успел подойти, как услышал разговор заместителя министра ритуалов с Лу Цинчжэу. От этих речей в груди вспыхнуло глухое, обжигающее пламя, едва не сожравшее весь разум. Каждый вдох давался с трудом, словно кость застряла в горле, но Нин Цзюань и сам не мог понять причину этой ярости.
Кто бы мог подумать, что обычно холодному и собранному Лу Цинчжэу суждено показать такую невероятно милую сторону.
Нин Цзюань оглянулся и строгим взглядом приказал подоспевшим стражникам и Чаншуню отвернуться:
— Не глазеть.
Затем он подошёл ближе, мягко подхватил Лу Цинчжэу за руку и с улыбкой проговорил:
— Ладно-ладно, я верю, что вы не пьяны.
Лу Цинчжэу перестал кружить, с важным видом кивнул, поджав губы, но так и остался стоять на месте, не делая ни шагу.
Нин Цзюань наклонился ближе:
— Что случилось?
На самом деле сил у Лу Цинчжэу давно не осталось. Повглядывавшись некоторое время в лицо юноши и с трудом узнав в нём выпестованного им маленького Гого, он внезапно тяжело опустил голову и всем телом ткнулся Нин Цзюаню в грудь, невнятно пробормотав:
— Гого...
Нин Цзюань вырос.
Не то что в детстве, когда, прижавшись к Лу Цинчжэу, он доставал лишь до его худой груди.
Ныне же неустойчиво стоящий на ногах Лу Цинчжэу сам уткнулся ему в плечо, прижался щекой к шее, и его горячее, сладковатое от вина дыхание мерно каснулось кадыка юноши.
Ощутив это теплое прикосновение к чувствительной коже, Нин Цзюань мгновенно сжал висящие вдоль тела руки в кулаки. Всё его тело натянулось, словно струна, а мысли умчались прочь — осталась лишь эта невесомая, но одновременно невероятно тяжёлая ноша в объятиях. Кадык нервно дернулся, а голос прозвучал сдавленно и глухо:
—... Учитель?
Человек в его руках, казалось, почувствовал это напряжение. В точности как в детстве, он ласково похлопал юношу по спине, будто успокаивая ребенка, и лишь спустя пару мгновений вспомнил, что хотел сказать:
— Я устал, Гого.
Затем подумал ещё немного и добавил:
— Отвези меня обратно.
Вымолвив это, он израсходовал последние силы, сомкнул веки и с полным доверием перенёс весь свой вес на Нин Цзюаня.
Молоденький евнух из свиты, увидав, что господин Лу совсем захмелел, поспешил подскочить, чтобы помочь:
— Ваше Величество, позвольте слуге подержать господина Лу...
Не успел он договорить, как Чаншунь зажал ему рот и оттащил назад, тихо прошипев:
— Жизнь надоела?! Разве смеешь ты касаться господина Лу?!
Маленький евнух ошеломленно хлопал глазами, ещё не успев сообразить, в чём дело, как увидел, как Августейший Император слегка наклонился, с лёгкостью подхватил Лу Цинчжэу на руки и размашистым, ровным шагом направился к Дворцу Небесной Чистоты.
Евнух так и застыл с открытым ртом.
Даже у Чаншуня в душе закралось недоброе предчувствие.
Господин Лу обладал такой внешностью, что не то что среди мужчин — даже среди женщин трудно было найти кого-то прекраснее. К тому же он был слаб здоровьем, изящен и хрупок: порой дунет ветер посильнее, и за него уже страшно — как бы не сдуло.
Но при всём этом господин Лу оставался взрослым мужчиной!
И то, как Его Величество нес его на руках... выглядело до странности необычно.
Чаншунь посмотрел на спину Нин Цзюаня, и сердце его ушло в пятки. Он не посмел думать об этом дальше.
***
Весь путь прошёл в полном молчании.
Нин Цзюань молча и бережно нёс Лу Цинчжэу до самого Дворца Небесной Чистоты. Шёл он настолько плавно, что Лу Цинчжэу не только не проснулся от тряски, но, напротив, под убаюкивающее покачивание погрузился в ещё более глубокий сон.
Чаншунь беспокоился, как бы император не устал, и, дождавшись, пока тот бережно уложит Лу Цинчжэу на ложе, торопливо приблизился:
— Ваше Величество, позвольте слуге размять вам руки.
Нин Цзюань сдвинул брови и недовольно полоснул его взглядом.
Разве можно так шуметь? А если разбудит Лу Цинчжэу?
Чаншунь мгновенно всё понял и понизил голос до шепота:
— Ваши руки...
— Не нужно.
Нин Цзюань опустил взор, скрывая вспыхнувший в глубине глаз огонек. Посмотрев на свои ладони, он слегка сжал их, и голос его прозвучал так тихо, что, не стоял бы Чаншунь вплотную, ни за что бы не разобрал:
—... Он совсем невесомый.
В руках он ощущался словно перышко.
Тощий, точно из одних больных костей сложенный — аж страшно становилось, что от неосторожного движения он рассыплется.
Голос юного властелина звучал до того мягко и нежно, что невольно проскользнувшая интонация казалась адресованной вовсе не наставнику, а скорей...
«Ши-и... жить надоело, что ли?!»
У Чаншуня мурашки побежали по коже. Решив, что этим вечером он совсем лишился ума, он поспешно подавил незваные мысли и спросил:
— Ваше Величество, а как же пир впереди?
— Уже пора заканчивать. — Нин Цзюань сам укрыл Лу Цинчжэу тонким покрывалом, опустил полог кровати, вышел в наружный покой и сухо приказал: — Я пойду подведу итог. Пусть приготовят отвар от похмелья и горячую воду.
Чаншунь торопливо закивал, накинул на Нин Цзюаня верхнее платье, расправил каждую складку и последовал за ним обратно на пиршество.
Сановники ждали уже довольно долго. Увидев, что Нин Цзюань вернулся без Лу Цинчжэу, они принялись перешептываться.
Нин Цзюань же держался совершенно невозмутимо:
— Великий наставник ещё не вполне оправился от болезни и только что почувствовал недомогание. Я ходил навестить его. Время уже нераннее, а завтра с утра состоится дворцовый прием. На этом пир окончен.
Придворные переглянулись.
Ну надо же... Господин Лу опять занемог!
***
Разобравшись с делами на пиру, Нин Цзюань поспешил обратно во Дворец Небесной Чистоты. Он устремился прямо в тёплые покои, но, переступив порог спальни, мгновенно замедлил шаг и на цыпочках подошёл к кровати, осторожно приподняв полог.
Лу Цинчжэу спал очень аккуратно, чинно и спокойно: в какой позе его оставили, в такой он и лежал.
И тут Нин Цзюань вспомнил, что из-за спешки забыл снять с него серебряную маску, а другим касаться Лу Цинчжэу строго запрещалось.
Спать в маске, должно быть, весьма неудобно.
Он наклонился и бережно снял сохранявшую тепло тела серебряную маску, открывая истинный облик лежащего на ложе человека.
Ощутив во сне долгожданный комфорт, Лу Цинчжэу чуть разгладил брови.
У него были тонкие, благородные черты лица и чистый, отрешенный вид. Обычно бледные щеки сейчас пылали ярким, румяным хмельным заслоном, отчего весь его облик наполнялся бурлящей, неукротимой жизнью. А родинка в уголке глаза казалась точным штрихом, придающим облику изысканную красу.
Из-за выпитого вина бледные губы тоже налились сочной краснотой и выглядели невероятно мягкими.
В полумраке спальни каждый глоток воздуха, казалось, пропитался едва уловимым винным ароматом, переплетенным с прохладным благоуханием сливы. Этот букет опьянял, словно касание пера у самого носа, проникая в самое сердце.
Рука Нин Цзюаня, сжимавшая маску, внезапно напряглась. Он завороженно уставился на это воплощение живой красоты, а в голове не осталось ни единой мысли. Кадык судорожно дернулся, словно пытался подавить нахлынувшие чувства.
Затаив дыхание, он медленно протянул руку и, не касаясь кожи, принялся обводить в воздухе контуры лица лежащего человека.
От межбровья — к ресницам, спинке носа, губам...
В тёплых покоях царила глубокая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием нагара на фитиле свечи.
Нин Цзюань и сам не понимал, зачем делает это.
Не смея прикоснуться, но страстно жаждая этого.
Забывшись на мгновение, он вдруг ощутил, как его руке стало тепло.
Сон Лу Цинчжэу был недолгим, хмель слегка развеялся, и, открыв глаза, он увидел перед собой руку Нин Цзюаня. Лениво сжав её пальцами, он тихо проговорил:
— Маленький паршивец... Что за чары ты надо мной творишь, пока я сплю?
Голос его после сна звучал глухо и с поволокой, отчего это вовсе не походило на брань — скорее, заставляло кончики ушей зудеть от сладостной судороги.
Уши Нин Цзюаня мгновенно вспыхнули. Он резко отдёрнул руку и смущенно произнес:
— Учитель проснулся? Я... я налью вам чаю.
Лу Цинчжэу неопределенно хмыкнул, потёр лоб и приподнялся на ложе.
Он бегло восстановил в памяти всё, что произошло перед сном, с невозмутимым видом умалчивая о собственных срамных выходках, принял из рук Нин Цзюаня пиалу с тёплым чаем и сделав глоток, приподнял тонкие веки.
За последние годы молодой император вытянулся, словно гибкая ива. Хоть в его плечах всё ещё угадывалась юношеская угловатость, ростом он уже превосходил Наставника. Статный и высокий, он заслонял собой большую часть света в комнате.
И хотя лицо его находилось в тени, на нем не было и следа прежней суровой жестокости.
Его узкие глаза сияли ярким блеском, неподвижно уставившись на Лу Цинчжэу. Будь у юноши хвост, он бы сейчас вилял без остановки.
Настоящий послушный и милый щенок.
«... Неужели прежний его вид был лишь иллюзией от опьянения?»
Лу Цинчжэу задумался. В тот момент вокруг царила тьма, лишь холодная луна светила с неба, да и сам он был пьян — с кем не бывает ошибиться сгоряча?
В конце концов, он всегда опасался, как бы Нин Цзюань не превратился в того кровожадного деспота из оригинальной истории, да и в детстве тот действительно... отличался суровостью.
К счастью, его усилия по перевоспитанию за эти годы принесли плоды.
Нынешний Нин Гого — чистая душа, милый и славный ребёнок.
Впрочем, Лу Цинчжэу всё же решил уточнить:
— Гого, отчего ты до этого был без настроения? Кто тебя разозлил?
Стоило затронуть эту тему, как лицо Нин Цзюаня вновь помрачнело. Он подсел ближе к Наставнику и хмуро спросил:
— Учитель так долго слушал господина Чжоу... Вы действительно вознамерились жениться?
Стоило ему вообразить Лу Цинчжэу в алом свадебном наряде, вводящим в дом какую-нибудь девушку, как в груди вставал тяжёлый ком, не давая дышать.
Лу Цинчжэу осеняло.
В прошлые времена у него в классе был ученик из неполной семьи, живший с матерью. Когда та собралась выходить замуж повторно, мальчик долго ходил мрачнее тучи, боясь, что с появлением новой семьи станет ненужным. Лу Цинчжэу тогда, будучи классным руководителем, долго утешал его... Кто бы мог подумать, что у столь не по годам взрослого Нин Цзюаня проявится точно такой же страх!
За эти годы он относился к Нин Цзюаню и как к ученику, и как к младшему брату, и даже как к сыну.
В представлении Нин Цзюаня он, вероятно, заменял и отца, и мать, оттого юноша так к нему и привязался.
В конце концов, он всё ещё ребёнок, и вполне естественно, что он боится стать забытым после женитьбы Наставника.
Лу Цинчжэу поставил пиалу, протянул руку и обнял Нин Цзюаня за плечо, настраиваясь на душевный разговор.
Нин Цзюань сидел с каменным лицом, предчувствуя, что из уст Лу Цинчжэу вряд ли вырвется то, что он жаждет услышать, но всё же прижался к нему ещё ближе.
Голос Лу Цинчжэу звучал мягко и ласково:
— Боишься, что после женитьбы ты станешь мне не нужен?
Нин Цзюань плотно сжал губы и промолчал.
«И впрямь переживает из-за этого».
Лу Цинчжэу склонил голову, наблюдая за его лицом, и сердце его смягчилось. Этот мальчишка казался таким трогательным и вызывал невольную жалость.
— Не тревожься, — тепло проговорил Лу Цинчжэу. — Пока все угрозы не будут устранены, я и не подумаю о женитьбе.
Нин Цзюань выпалил:
— А потом?
А потом?
Если потом встретится милая сердцу девушка, быть может, стоит попытаться добиться её руки. А если не встретится — не беда, он вовсе не стремится во что бы то ни стало обзавестись семьей и детьми, это не является главной целью его жизни.
К тому же с его букетом болезней неизвестно, сколько ему вообще отмерено прожить. Зачем портить жизнь хорошей девушке?
Не желая обманывать Нин Цзюаня, как трехлетнего малыша, Лу Цинчжэу искренне произнес:
— Гого, ты рос на моих глазах, и эта связь не изменится из-за того, что я женюсь. Точно так же, как и твоё отношение ко мне не изменится, когда ты сам свяжешь себя узами брака. Посему, даже если в будущем я встречу родственную душу, ты навеки останешься для меня самым дорогим дитём, и ничто этого не изменит.
Лу Цинчжэу полагал, что высказался предельно ясно, однако лицо Нин Цзюаня становилось всё темнее и темнее, а в груди вспыхнула ледяная ярость.
«Жениться на родственной душе и завести детей?»
«Навеки остаться дитём?!»
«Неужели Лу Цинчжэу думает, что эти слова обрадуют меня?!»
И всё же Нин Цзюань пребывал в смятении.
Лу Цинчжэу — его Учитель. Жениться ему или нет — не ему, Нин Цзюаню, решать.
В груди бушевало противоречивое досадование, но выместить эти чувства на Лу Цинчжэу он не мог. Наконец Нин Цзюань с лицом тёмным как туча произнёс предельно низким голосом:
— Время уже позднее. Учителю пора отдыхать.
Лу Цинчжэу, всё ещё держа пиалу в руках, озадаченно смотрел вслед удаляющемуся юноше.
«Почему он опять недоволен?»
Он некоторое время размышлял, пытаясь проникнуть в ход мысли юного государя.
Вновь раздались шаги. Лу Цинчжэу подумал, что Нин Цзюань вернулся, и с улыбкой поднял голову, но увидел Чаншуня.
Тот нез верную пиалу с отваром от похмелья. Завидев прямо сидящего на кровати Лу Цинчжэу, он принялся крадучись разглядывать выражение его лица, а про себя недоумевал.
Его Величество выскочил отсюда вне себя от гнева, и Чаншунь решил, будто они с господином Лу поссорились. Но вид у господина Лу совершенно спокойный... К тому же, учитывая, как Его Величество дорожит Наставником, разве подымет он на него голос? Даже гневаясь, он не забыл велеть принести отвар.
Разве это не свидетельство глубокой связи между учителем и учеником?
Смекнув, что к чему, Чаншунь расплылся в угодливой улыбке:
— Этот отвар Его Величество велел приготовить поварам, когда нёс вас на руках. Он всё ещё тёплый, извольте выпить, господин Лу.
Лу Цинчжэу моргнул:
— Нин Цзюань нёс меня на руках?
Он ведь не спал мертвецким сном, неужели не почувствовал?
Лу Цинчжэу глоток за глотком пил отвар, пока Чаншунь осторожно продолжал:
— Его Величество относится к вам с искренним средцем...
Лу Цинчжэу поперхнулся:
— Выбирай выражения! Что значит «с искренним средцем»?
Чаншунь торопливо подскочил, мягко погладил Лу Цинчжэу по спине, и, едва тот отдышался, продолжил:
— Его Величество целыми днями один в дворце, только и мечтает, чтобы вы заглянули хоть на мгновение. Чуть появится какая новинка — вы первый, о ком он вспоминает. Ему тяжелее всего сердиться на вас. Вот и только что...
Видя, как тот осторожно закидывает удочку, Лу Цинчжэу с улыбкой отмахнулся:
— Мы не ссорились, успокойся. А где Его Величество?
— Пошёл в Южный кабинет-библиотеку и выгнал всех слуг, сидит там один-одинёшенек, — вздохнул Чаншунь. — А ведь сегодня у него день рождения...
Лу Цинчжэу почувствовал, как Нин Гого становится всё более жалко.
И впрямь, сегодня ведь его день рождения.
Весь день ушёл на протокольные встречи, а оставшиеся часы он проводит, сглатывая обиду.
Заметив, что Лу Цинчжэу нахмурился, Чаншунь решил куть железо, пока горячо:
— Его Величество и в прошлые дни сильно гневался, да и сегодня настроение у него скверное, за ужином едва коснулся еды.
Лу Цинчжэу взглянул на него:
— В прошлые дни? Что произошло?
Когда он приходил проводить занятия, юный император улыбался как ни в чём не бывало и не подавал никакого виду.
Чаншунь смущенно улыбнулся:
— Раб не смеет болтать лишнего, не лучше ли вам самому спросить Его Величество?
Вся его речь была прозрачной попыткой подтолкнуть Лу Цинчжэу к тому, чтобы тот первым пошёл на примирение.
Допив отвар до последней капли, Лу Цинчжэу лениво поднялся:
— Понял, сейчас пойду.
Сделав пару шагов, он замер:
— Ты сказал, Его Величество почти ничего не ел за ужином?
***
Спустя полчаса Лу Цинчжэу с подносом в руках, на котором стояла пиала с приготовленной им лично лапшой долголетия и тарелка с выпечкой, подошёл к дверям Южного кабинета-библиотеки.
Внутри горели свечи, а все слуги действительно стояли снаружи — их выставили за дверь.
«И впрямь распалился».
Лу Цинчжэу трижды тихо постучал. Не получив ответа, постучал ещё раз, и изнутри раздался холодный голос юноши:
— Прочь! Не досаждайте Нам!
«Ого, какой суровый».
Лу Цинчжэу не торопясь постучал снова:
— Ну, тогда я пошёл?
Едва отзвучали эти слова, как в кабинете раздался грохот отодвигаемого стула.
Торопливые шаги быстро приблизились, и с громким скрипом дверь распахнулась.
Нин Цзюань, запыхавшийся, с широко раскрытыми глазами, замер на пороге. Увидев Лу Цинчжэу, он застыл в смеси восторга и изумления.
Убежав в гневе, он решил, что Наставник наверняка рассердился на него, и теперь сидел в кабинете, не зная, что делать от страха.
Он и подумать не мог, что Лу Цинчжэу придет сам.
Один стоял в помещении, другой — на ступенях.
Лу Цинчжэу чуть приподнял голову. Маска скрывала выражение его лица, но в голосе звучала явная насмешка:
— Всё ещё хочешь, чтобы я ушёл?
Лицо Нин Цзюаня мгновенно вспыхнуло. Стоя выше, он словно стал ниже ростом, и лишь пробормотал:
— Учитель...
— Ладно тебе, — Лу Цинчжэу кивнул на поднос в своих руках, приглашая войти. — Чаншунь сказал, ты вечером ничего не ел, вот я и приготовил кое-что.
Нин Цзюань изумленно вытаращил глаза:
— Учитель сам приготовил?!
— Глаза сейчас в пиалу упадут, — с улыбкой проговорил Лу Цинчжэу, входя в кабинет. — Попробуй, давно я не стоял у плиты.
Нин Цзюаню было совершенно всё равно, какова лапша на вкус.
Для него то, что Лу Цинчжэу сделал это своими руками, превосходило все яства мира.
Впрочем, вкус оказался вполне достойным.
Пока юноша ел, ком снега на его сердце медленно таял, наполняя душу всепоглощающей, теплым согревающей сладостью.
Лу Цинчжэу сидел напротив, подперев щеку рукой, и с улыбкой наблюдал за Нин Цзюанем.
Оказавшись в этом мире, он чувствовал себя одинокой перелетной птицей без корней. Всё вокруг казалось чужим, и Нин Цзюань стал одной из причин, удержавших его здесь.
Нин Цзюань действительно дорожил им, но и сам Лу Цинчжэу, пожалуй, ценил юношу ничуть не меньше.
Лапша была съедена, остался лишь круглый пирожок.
Приготовить его было куда сложнее: Лу Цинчжэу попросил поваров из муки и меда сообразить подобие торта, украсив его по кругу блестящими кисло-сладкими вишнями.
Достав из рукава тонкую свечу, Лу Цинчжэу зажёг её от масляной лампы и чинно водрузил в центр пирога.
Нин Цзюань озадаченно посмотрел на него:
— Учитель, что это?
Болтая ногой, Лу Цинчжэу с улыбкой пояснил, точно ребенку:
— На моей родине в день рождения принято есть такой торт. Зажигают свечу, закрывают глаза, загадывают желание, а потом задувают её — и всё задуманное сбывается.
Нин Цзюань прищурился, пытливо вглядываясь в Лу Цинчжэу.
Он поручал Чжэн Яо проверить прошлое Наставника.
Лу Цинчжэу происходил из префектуры Линьань, рано лишился родителей. Дядя, растивший его и оплачивавший учебу, скончался перед его отъездом в столицу на экзамены. Никаких иных родственников не было — всё просто и чисто.
Были ли в Линьани такие обычаи? Он никогда о подобном не слыхал.
«Похоже, у Учителя есть и другие тайны».
Нин Цзюань не верил в богов — более того, испытывал к ним отвращение. Разве бывает в мире так, чтобы простое желание исполнялось само собой?
Император Чуньань десятки лет пытался обрести бессмертие, но лишь оставил позорную строку в летописях на смех потомкам.
Однако, раз Лу Цинчжэу так сказал, Нин Цзюань зажмурился. В его обычно спокойной душе внезапно вспыхнуло несколько невольных желаний.
Он хотел всегда быть рядом с Лу Цинчжэу.
Он не хотел, чтобы Лу Цинчжэу женился на ком-то другом.
И не хотел, чтобы тот вечно смотрел на него как на ребенка.
Эти желания переплелись и в итоге вылились в тихий вздох.
Нин Цзюань подумал, что здоровье Учителя — превыше всего.
«Если небесные боги действительно существуют, пусть даруют Учителю здоровье и долгие лета, чтобы он был со мной как можно дольше».
«Я готов заплатить за это любую цену».
Загадав желание, Нин Цзюань открыл глаза и задул свечу, встретив теплый, улыбающийся взгляд.
— Гого, с днём рождения.
***
На следующее утро, когда Лу Цинчжэу проснулся, Нин Цзюань уже ушёл на утренний прием.
У Лу Цинчжэу мельком возникло чувство вины, словно несовершеннолетний ребёнок ходит на работу, чтобы прокормить его.
Опасаясь, что Наставник уйдет, Нин Цзюань опять приказал Чаншуню присматривать за ним.
По привычке Лу Цинчжэу обычно оставался во дворце на несколько дней, и он не понимал, отчего мальчик так нервничает каждый раз, будто боится, что он сбежит.
Прошлой ночью Нин Цзюань долго обнимал его и разговаривал, отчего Лу Цинчжэу так и уснул в его кровати.
Должно быть, из-за вчерашнего вина тело всё ещё ощущало недомогание.
Лу Цинчжэу лениво закрыл глаза, натянул одеяло на голову и решил подремать ещё немного.
И этот сон затянулся аккурат до возвращения Нин Цзюаня.
Смутно пробуждаясь, Лу Цинчжэу услышал шуршание в наружном покое и тихий, ледяной голос, выражавший недовольство:
— Надо было заставить его хоть немного поесть перед сном! Как вы службу несёте?
«Чаншуня опять ругают?»
Лу Цинчжэу, чувствуя невольную вину, поднялся, накинул исподнее и вышел наружу:
— Это я заспался, при чём тут Чаншунь?
Чаншунь, стоявший со сгорбленной спиной, услышав голос Лу Цинчжэу, с благодарностью посмотрел на него, но тут же съежился под строгим взглядом Нин Цзюаня и поспешно отвернулся.
Нин Цзюань всё ещё не снял императорское ритуальное одеяние, являя собой немалое императорское величие, однако при виде Лу Цинчжэу выражение его лица мгновенно смягчилось:
— Учитель хорошо спал? Обед уже готов.
Лу Цинчжэу кивнул, с трудом размыкая веки.
Его слабому организму требовалось немало времени после пробуждения, чтобы тело и разум окончательно пришли в норму.
К тому же, недоспи он — ходит оглушенный, переспи — тоже.
Заметив его сонные, чуть покрасневшие щеки и рассеянный вид, лишенный привычной невозмутимости и спокойной строгости, Нин Цзюань опять почувствовал и умиление, и жалость. Засмотревшись, он лишь с вспыхнувшими ушами отвернулся и легким движением повернул голову Чаншуня в сторону:
— Учитель, впредь не прикасайтесь к вину.
От одной пиалы он так затуманился, а выпей три — и соглашайся на что угодно?
Слишком опасно.
Лу Цинчжэу, ничего не подозревая, лениво отозвался и отправился умываться.
Нин Цзюань переоделся в повседневное платье и сел обедать вместе с ним.
За время умывания Лу Цинчжэу окончательно проснулся и вспомнил, что вчера за разговорами так и не спросил, отчего Нин Цзюань был без настроения в прошлые дни.
Даже Чаншунь боялся об этом заикаться.
Лу Цинчжэу, пробуя хрустящий ломтик лотоса, который положил ему Нин Цзюань, между делом спросил об этом. Лицо юноши тут же помрачнело, и он сдвинул брови, полоснув взглядом Чаншуня.
Чаншунь молча забился в угол, изображая крайнюю степень ничтожности.
Лу Цинчжэу, не выдержав, слегка постучал ложкой по краю пиалы — раздался звонкий щелчок:
— Что ты всё время сердишься на Чаншуня? Он ничего не говорил. Ну так что стряслось?
Нин Цзюань всё ещё неохотно ответил:
— Боюсь осквернить слух Учителя.
Лу Цинчжэу, немного подумав, догадался:
— Это связано с князем Шу?
То, что могло вызвать у Нин Цзюаня такое отвращение, скорее всего, касалось князя Шу Нин Цуна, посягавшего на него в прошлые годы.
Увидев, что Наставник догадался, Нин Цзюань нахмурился и брезгливо проговорил:
— Нин Цун хотел под предлогом поздравления с днём рождения прибыть в столицу. Я отказал.
Вспомнив слова, передать которые перед отъездом из столицы распорядился Нин Цун, Нин Цзюань блеснул тёмным, полным убийственной ярости взглядом.
Не будь его руки сейчас связаны другими делами, голова Нин Цуна давно бы лежала на плахе.
Лу Цинчжэу качнул головой:
— Нин Цун не стоит внимания. Остерегаться следует князя Цзина.
По сравнению с этим глупцом Нин Цуном, тихо сидящий в тени и выжидающий момента для удара князь Цзин Нин Цзин представлял куда большую угрозу.
Нин Цзюань внимательно следил за его лицом и, убедившись, что Наставник не слишком расстроен, тайком перевёл дух.
Заметив его настороженность, Лу Цинчжэу не знал, смеяться ему или плакать:
— То, что Нин Цун затаил ко мне недоброе — мерзко, конечно. Но я взрослый мужчина, и мне нечего бояться. Не нужно так перестраховываться.
Нин Цзюань открыл было рот, но осекся.
В нынешнюю эпоху мужеложство было в порядке вещей. Несколько прежних императоров держали фаворитов-мужей, отчего и в народе эта мода расцвела, а некоторые придворные даже брали мужчин в законные супруги.
«И отчего Учитель так спокоен?»
В душе юноши царило бессилие, но, не желая тревожить Лу Цинчжэу, он лишь неопределенно кивнул.
Что ж, он сам будет беречь Лу Цинчжэу и не позволит никому к нему прикоснуться.
***
После обеда Лу Цинчжэу и Нин Цзюань отправились в кабинет. Войдя, Лу Цинчжэу первым делом увидел картину, которую вчера преподнёс в подарок на день рождения — она уже висела на стене.
На ней была изображена цветущая зимняя слива во дворе резиденции Лу — алые бутоны, пробивающиеся сквозь снег и мороз.
В кабинете императора, разумеется, висели шедевры великих мастеров.
Живописный навык Лу Цинчжэу был неплох, но среди произведений знаменитостей смотрелся словно работа новичка, случайно забредавшего в обитель мэтров — настоящее публичное смущение.
Лу Цинчжэу помолчал три секунды, понимая, что переубедить Нин Цзюаня всё равно не удастся, и просто отвёл взгляд:
— Кстати, вчера по пути во дворец я встретил Цинь Юаньаня.
В столице было полно знатных юношей, но путных среди них — единицы, большинство лишь занимали праздные должности благодаря предкам.
Цинь Юаньань же отличался статной внешностью, прекрасно знал военное искусство и на испытаниях проявил себя блестяще, выгодно выделяясь на фоне прочих. Хороший кадр.
Пальцы Нин Цзюаня слегка сжались.
И тут Лу Цинчжэу бесстрастно добавил:
— Он всё ещё поддерживал связь с Вэй Цяо, и, кажется, они в добрых отношениях. Нужно приставить к нему людей.
Удастся ли через Вэй Цяо проникнуть в резиденцию Вэя — зависело от Цинь Юаньаня.
Пальцы Нин Цзюаня расслабились, и на губах заиграла улыбка:
— Учитель может быть спокоен.
«Чему это дитя так радуется?»
Лу Цинчжэу удивленно взглянул на него и налил пиалу чая, подвинув ближе.
Нин Цзюань отпил глоток, и выражение его лица мгновенно застыло.
Он посмотрел на настой и озадаченно поднял глаза.
Лу Цинчжэу, сидя напротив, безмятежно улыбнулся:
— Заметил, что у тебя в последнее время пыл зашкаливает. Специально заварил хризантемовый чай, чтобы сбить жар. Что, не нравится?
—... Нравится, — Нин Цзюань торопливо сглотнул готовые сорваться выговоры Чаншуню и, дабы доказать свои слова, сделал ещё один большой глоток.
Едва не поперхнулся.
Глядя на него, Лу Цинчжэу слегка прищурился от удовольствия:
— Вести из Цзянъю пришли?
Нин Цзюань нахмурился:
— Судя по срокам, должны были уже прибыть.
Дабы не вызывать новых подозрений в излишнем жаре, он изо всех сил подавил желание устроить допрос слугам.
Из-за огромных расстояний и отсутствия быстрой связи почтовые голуби, которых тайком выращивал Чжэн Яо по приказу Нин Цзюаня, не могли лететь так далеко. Лу Цинчжэу тоже показалось это странным, но он не стал углубляться в мысли, а лишь спросил:
— А что с тем кречетом, что привезли вчера?
Кречет — птица гордая и дикая, и, попав во дворец, попала бы в руки сокольников для объездки.
Так называемая «объездка» заключалась в том, чтобы не давать птице спать, ломая её характер, а затем приучать к перчатке и путам, превращая дикого хищника в покорного слугу.
Процесс этот был жестоким, и Лу Цинчжэу, воспитанный в современном обществе, ощущал невольный дискомфорт.
Он понимал, что один не в силах изменить законы этого мира. Но ради одной птицы ему хотелось сделать исключение.
В конце концов, подарить свободу птице куда проще, чем человеку.
Нин Цзюань, заметив его молчание, чуть подался вперед и заглянул ему в глаза:
— Учитель хочет, чтобы я выпустил этого кречета?
Лу Цинчжэу заколебался, но качнул головой:
— Это твой подарок, не нужно оглядываться на меня.
Он не хотел, пользуясь статусом Наставника, навязывать свою волю.
— Вот и отлично, — угадав его мысли, Нин Цзюань удовлетворенно улыбнулся. — Я знаю, что Учитель добр и не может видеть страданий птицы. Его привезли из Северной пустыни всего в ранах. Когда подлечится — я его выпущу.
Лу Цинчжэу не выглядел обрадованным:
— Правда, не стоит. Если тебе нравится...
— Учитель, — перебил его Нин Цзюань, продолжая улыбаться, хотя тон его оставался непреклонным. — Всё, что вы хотите — я сделаю. Лишь бы вы были довольны. Какая-то птица... В моём сердце она не стоит и одной вашей улыбки.
Голос юноши звучал спокойно, но во взгляде читалась такая твёрдая решимость, что Лу Цинчжэу на мгновение застыл. Встретившись с этим темным, глубоким взором, он не смог вымолвить ни слова.
Потёрши лоб, он попытался прогнать странное чувство и строго произнёс:
— Гого, я лишь не хочу, чтобы ты принимал решения вопреки разуму и правилам из-за кого бы то ни было. Ты — властелин Великой Ци, тебе нельзя следовать лишь порывам любви и ненависти.
Те, кто правит лишь сообразно своим симпатиям, становятся либо деспотами, либо никчемными государями.
— Учитель может быть спокоен, я знаю, что делаю, — улыбнулся Нин Цзюань. — К тому же, я и сам не люблю ломать птиц.
Лишать хищника дикого нрава, превращая гордого кречета в покорного раба — ему это было не по душе.
Не оттого, что в нём не было жажды власти. Просто к тому, что ему не нравилось, он относился равнодушно, а вот если бы так поступили с тем, что ему дорого — он бы мгновенно потерял к этому интерес.
Ему было нужно добровольное подчинение.
Лу Цинчжэу с сомнением кивнул.
***
Во второй половине дня Лу Цинчжэу отклонил предложение Нин Цзюаня принести кречета в кабинет и вместе с ним лично отправился в Императорскую соколиную палату.
Привезенный за тысячи ли кречет сидел в железной клетке и дремал от усталости. Вчера издали этого было не разглядеть, но сегодня, подойдя ближе, Лу Цинчжэу увидел, что всё его тело покрыто запекшейся кровью. Очевидно, в дороге его уже пытались укротить — но безрезультатно.
Несмотря на раны, белоснежный кречет выглядел невероятно гордым и могучим.
Сокольник, вытирая пот, торопливо проговорил:
— Ваше Величество, этот кречет хоть и молод, но дик чрезвычайно. Лучше не подходить близко, дабы не навредить Вашему Августейшему телу.
Кречет чутко открыл глаза, уставился острым взором и издал угрожающий клекот.
Заметив Лу Цинчжэу, он чуть склонил голову, некоторое время разглядывал его, а затем медленно подался в его сторону.
Нин Цзюань нахмурился и тут же хотел заслонить Лу Цинчжэу.
Но Лу Цинчжэу приложил палец к губам, призывая к тишине, взял кусочек свежего мяса из приготовленной рядом чаши и осторожно протянул его сквозь прутья.
Сокольник не удержался:
— Господин, у этого кречета скверный нрав, да и в дороге его уже мучили, он не станет брать еду...
Не успел он договорить, как кречет без колебаний склюнул мясо из рук Лу Цинчжэу.
Лу Цинчжэу с детства обладал удивительным даром ладить с животными. В зоопарке даже волки катались перед ним на спине, а в горах обезьяны не только не отбирали вещи, но и делились с ним добычей.
Кто бы мог подумать, что и в новом теле эта особенность сохранится.
Слегка прищурившись, Лу Цинчжэу наблюдал, как кречет ест, и осторожно протянул руку, пробуя прикоснуться.
Сокольник покрылся холодным потом.
Этот кречет хоть и молод, но силища в нём огромная! А господин Наставник выглядит таким болезненным, запястье из-под рукава — тонкое, словно из нефрита выточенное. Едва птица клюнет — и рассыплется эта красота!
А учитывая, как Его Величество дорожит им, голова сокольника слетит в то же мгновение!
Он умоляюще взглянул на Нин Цзюаня, собираясь предостеречь, но тот лишь небрежно взмахнул рукой, не сводя глаз с кречета, а другой рукой подал знак стражникам за спиной — если эта тварь дернется, прикончить на месте.
Все затаили дыхание, уставившись на руку Лу Цинчжэу.
Эта кисть — длинная, белоснежная, словно изрезная из нефрита — казалась невероятно изящной и хрупкой.
В Императорской соколиной палате царила мертвая тишина.
В следующее мгновение пальцы Лу Цинчжэу мягко коснулись теплых перьев — удивительно пышных и мягких.
Кречет продолжал есть, словно ничего не замечая. Он не проявлял особой ласки, но и совершенно не возражал против прикосновения.
В точности как и предполагалось.
Лу Цинчжэу задумчиво улыбнулся:
— У него есть имя?
Сокольник выдохнул с таким треском, словно пробыл под водой вечность:
— Нет... не успели дать... Кто бы мог подумать, что он признает вас!
Будучи опытным мастером, он с первого взгляда понял, что укротить птицу не удастся, и жутко боялся гнева. Виденное поразило его до глубины души.
Лу Цинчжэу убрал руку и умозрительно произнес:
— Тогда пусть зовется Сяосюэ.
Сокольник:
—... А?
Он опешил и растерянно перевел взгляд на императора.
Нин Цзюань же смотрел не на птицу, а на Лу Цинчжэу, чьи губы тронула мягкая улыбка. Словно заразившись этим настроением, он тоже улыбнулся:
— Пусть будет Сяосюэ. Как скажет Учитель.
***
Так у Лу Цинчжэу, гостящего во дворце, появилось новое увлечение.
Пока Нин Цзюань находился на утреннем приеме, он проводил время в Императорской соколиной палате. Вернувшись, немного сидел с Нин Цзюанем — и снова уходил в Императорскую соколиную палату. И даже перед сном обязательно навещал Сяосюэ.
Сяосюэ отличался крайней подозрительностью и ел только из рук Лу Цинчжэу. Чужую еду он воспринимал как покушение и не прикасался к ней ни за что, демонстрируя удивительную сознательность.
Благодаря Лу Цинчжэу обработка его ран тоже стала куда проще.
И от осторожных прикосновений к крылу Лу Цинчжэу постепенно перешёл к глаженью головы — отношения их заметно потеплели.
Однако, в отличие от довольного Лу Цинчжэу, Нин Цзюань радости не испытывал. Каждое посещение Сокольни лишь добавляло ярости в его взоре, обращенном на птицу.
Бесполезные бездельники из Сокольни не могли управиться с тварью, отчего Наставник каждый день бегал туда, отдавая птице время, которое должен был проводить с ним!
Что хорошего в этой паршивой птице?!
Нин Цзюань пылал от досады, но не смел признаться, что ревнует к какому-то пернатому, и глушил досаду внутри.
Впрочем, кое-какая польза от птицы всё же была.
Кабы Сяосюэ быстрее поправлялся, Лу Цинчжэу после долгих раздумий решил временно остаться во дворце.
Благодаря этому ярость в душе Нин Цзюаня немного утихла.
Хотя, опомнившись, он почувствовал ещё большую обиду: раньше, когда он капризничал и умолял Учителя остаться подольше, тот лишь ласково гладил его по голове и безжалостно отказывал.
А теперь он остался из-за какой-то птицы!
Неужели в сердце Лу Цинчжэу эта птица важнее его?!
***
За ужином Лу Цинчжэу с глубокомысленным видом разглядывал стол, сплошь уставленный блюдами из птицы.
А когда пришло время спать, Нин Цзюань прижался к нему и ни в какую не хотел отпускать.
Стояло лето, и Лу Цинчжэу с досадой попытался отпихнуть юношу:
— Ляг в сторону, не липни ко мне.
В этом возрасте юноши пылают жаром, словно костер, полный бурлящей жизни.
Летом, без всякого охлаждения, терпеть такую липкую близость было выше его отцовских сил.
Нин Цзюань замёрз на три секунды, а потом чуть не взвыл от обиды:
— Учитель!
Лу Цинчжэу, засыпая на ходу, повернулся набок и пробормотал из-под одеяла:
— М-м, отсядь подальше, говори.
Зимой, когда спали вместе, он хвалил его, назывaя тёплой грелкой, а летом тут же отвернулся и прогоняет!
Как Учитель может так поступать?!
Глаза Нин Цзюаня покраснели от обиды. Он с яростью уставился на бессердечного Лу Цинчжэу, чувствуя себя брошенной супругой.
Однако Лу Цинчжэу лежал неподвижно, никак не реагируя.
Нин Цзюань шмыгнул носом, и голос его задрожал:
— Учитель, неужели эта птица действительно важнее меня?!
Лу Цинчжэу уже почти погрузился в сон и с трудом соображал: «Птица? Какая птица? При чём тут птица?»
Нин Цзюань уставился на его бессердечный затылок. Прождав долгое время и не увидав ни малейшего намека на сочувствие, он ощутил, как глаза наливаются слезами. Пострадав в одиночестве, он с досадой вцепился пальцами в край ночной рубашки Лу Цинчжэу, сжал её со всей силы и уткнулся лицом в подушку, зажмурившись.
И хоть Наставник разбередил ему всю душу, легкий, прохладный аромат сливы, витавший вокруг, все же принес успокоение.
Напекшись собственным гневом, Нин Цзюань наконец ощутил усталость, и сознание его стало угасать.
И тут в тишине раздался едва слышный вздох.
Ночь текла бесшумно, полог кровати создавал маленькое, уютное пространство. Раздалось легкое шуршание, и Лу Цинчжэу, которому только что было слишком жарко, чуть подвинулся ближе.
Перед сном его снова напоили лекарством и дали сладость, и хоть он прополоскал рот, дыхание его всё ещё сохраняло сладковатый аромат. Его рука опустилась на плечо Нин Цзюаня и мягко похлопала, а голос прозвучал с сонной поволокой:
— Какая ещё птица... Ты самый важный. Спи.
А затем он упрямо добавил:
— Только не прижимайся слишком близко, правда жарко.
Сонливость Нин Цзюаня мгновенно испарилась. Он молчаровал и открыл глаза.
Лу Цинчжэу лежал к нему лицом. Густые, темные ресницы опустились, оттеняя белоснежную кожу, которая в ночной тьме казалась подобной чистейшему снегопаду. А родинка в уголке глаза выглядела невероятно изысканно, придавая этому образу завершенность.
И жары боится, и холода.
«Моему Наставнику позволено быть капризным».
Вся обида Нин Цзюаня улетучилась без следа. Он невольно улыбнулся и долго не мог оторвать от него взгляда, изо всех сил сдерживая порыв протянуть руку и не потревожить его сон.
Лишь в душе он вновь и вновь прокручивал сонное выражение Лу Цинчжэу: «Ты самый важный». Чем больше он думал об этом, тем сладостнее становилось на сердце. Грудь вздымалась от бешено колотящегося сердца, не давая сомкнуть глаз, а тело переполняла нерастраченная энергия.
Дыхание совсем рядом становилось всё более ровным.
Лу Цинчжэу погрузился в сладкий сон.
Нин Цзюанем овладел внезапный порыв. Он нервно облизнул губы и еле слышно позвал:
— Учитель?
Лу Цинчжэу спал очень крепко и не откликнулся.
Нин Цзюаню безумно нравилось второе имя Лу Цинчжэу.
Но если другие могли произносить его совершенно свободно, то ему это было запрещено — назвать Наставника по второму имени считалось проявлением неуважения.
И всё же ему безумно хотелось назвать его так.
Рядом спящий человек лежал безмятежно, ничего не ведая.
«Призови ясность луны, дабы озарить душу, полную снега».
В глубокой ночи, скрытой от чужих глаз, юный император с трепещущими ресницами и бешено стучащим сердцем едва слышно выдохнул имя, навсегда выжженное в его душе:
— Хуайсюэ...
Даже не получив ответа, Нин Цзюань ощутил глубокое удовлетворение.
Однако вскоре это чувство сменилось ещё большей пустотой.
Сердце, только что ликовавшее, словно провалилось в бездну, затребовав большего. Помимо имени, ему захотелось сделать что-то ещё, дабы запечатлеть их уникальную связь.
Человеческие желания бездонны, и получив одно, всегда жаждешь большего.
Сегодня он захотел назвать его по имени — а чего он захочет завтра?
Сжав кулаки, Нин Цзюань инстинктивно не посмел думать дальше и зажмурился.
***
На следующий день ближе к вечеру долгожданный лазутчик, пыльный с дороги, наконец прибыл во дворец, доставив вести из Цзянъю.
http://bllate.org/book/20491/3908355
Готово:
