На следующее утро, едва Лу Цинчжэу открыл глаза, из внешней комнаты донеслись тихие голоса: Нин Цзюань о чем-то вполголоса беседовал с Чаншунем.
Он попытался подняться, но раненое плечо тут же отозвалось острой болью. Без посторонней помощи встать и не потревожить рану было почти невозможно, а в горле немилосердно пересохло. Покорно выждав, пока за стеной затихнет разговор, он позвал охрипшим голосом:
— Найдется ли немного воды?
Снаружи послышался шорох, и в комнату, семеня шажками, вбежал маленький император. Не дав Чаншуню и шагу ступить, он сам поднес пиалу с водой к самым губам Лу Цинчжэу:
— Как учитель себя чувствует?
— Гораздо лучше, — сделав пару глотков, отозвался Лу Цинчжэу. Вода принесла долгожданную прохладу иссушенному горлу. Подняв взгляд на мальчика, он спросил: — О чем вы там шептались?
Нин Цзюань просиял:
— Чаншунь раздобыл несколько масок. Я как раз выбирал, какая больше подойдет учителю.
«Маска и маска, что там подбирать?»
— Вот как? — тихо хмыкнул Наставник. — Внесите, я взгляну.
Нин Цзюань хлопнул в ладоши, и Чаншунь вошел, держа в руках поднос. Первой бросалась в глаза серебряная маска — невероятно вычурная, изящная, украшенная по краям тончайшей серебряной филигранью, напоминающей перья феникса.
Глаза мальчика засияли:
— По-моему, эта учителю к лицу лучше всего!
Чаншунь угодливо поддакнул с льстивой улыбкой:
— Ваше Величество абсолютно правы! Господин Лу обладает поистине неземным ликом, ему эта красота в самый раз.
Лу Цинчжэу потерял дар речи.
Ужасающая безвкусица! Где тут сочетание с его образом? Он же не павлин, чтобы разгуливать с таким пышным оперением.
«Нин Гого, с чувством прекрасного у тебя явно проблемы...»
Указав на скромную, лишенную узоров серебряную пластину по соседству, Лу Цинчжэу с абсолютно непроницаемым лицом изрек:
— Выбор прекрасный, но больше так не выбирай. Вот эта подойдет.
— Ну... раз учитель так хочет, — неохотно уступил Нин Цзюань.
Отложив вычурную маску, он бережно поднял ту, на которую указал Лу Цинчжэу, и аккуратно примерил ее на Наставника.
Прохладный металл плотно лег на верхнюю часть лица, оставляя открытыми лишь губы и подбородок. Маска ничуть не мешала ни говорить, ни пить, не причиняя ни малейшего неудобства.
Однако именно из-за этой открытости взгляд Нин Цзюаня невольно приковался к губам учителя. Из-за изнурительной потери крови изящно очерченный рот оставался бледным, напоминающим нежный, но иссохший лепесток.
В груди мальчика отчаянно защемило.
Учитель так хрупок... Он просто обязан защитить его, во что бы то ни стало.
— Вэй Хэжун намеревался зайти, — Нин Цзюань заботливо помог Лу Цинчжэу приподняться и, вставая на цыпочки, накинул ему на плечи легкое мягкое одеяние. — Передавал, что желает проведать учителя. Мне отослать его?
Задумавшись ненадолго, Лу Цинчжэу качнул головой:
— Не стоит. Мы примем его вместе.
Чем беспомощнее он выглядит, тем спокойнее будет на душе у Вэй Хэжуна.
Едва Лу Цинчжэу закончил приводить себя в порядок — вернее, пока его, беспомощного, умывали и причесывали, — прибыл Вэй Хэжун.
Нынче в столице находились двое удельных князей: князь Цзин, обладавший малым влиянием, но предельно коварный, и князь Шу, за спиной которого стоял могущественный клан матери. Почти все внимание Вэй Хэжуна в последнее время было приковано к этой парочке, поэтому до Лу Цинчжэу и Нин Цзюаня ему особого дела не было.
В покое витал тяжелый, въедливый запах лекарств. Вэй Хэжун окинул больного беглым взглядом.
С их прошлой встречи прошло совсем немного времени, однако Лу Цинчжэу исхудал так, будто от него остались одни лишь кости. Выглядел он изможденным и надломленным, а тут еще и нападение убийц... На лице появилась серебряная маска, сам же он полулежал на ложе, лишенный и капли жизненных сил.
А ведь когда-то был блестящим молодым чжуанъуанем, первым из первых... Какая жалость.
В душе Вэй Хэжуна созрело несколько равнодушно-холодных мыслей. Он едва ощутимо склонил голову перед Нин Цзюанем:
— Подданный приветствует Его Величество.
Он даже не пытался скрыть глубоко укоренившуюся спесь и пренебрежение к юному правителю.
Нин Цзюань, сидевший у изголовья, словно бы и не заметил дерзости. На его лице проступила вежливая улыбка:
— Первый министр Вэй трудится не покладая рук, разделяя с Нами государственные заботы, так еще и вынужден совершать этот путь ради Нас. Поистине, преданность Первого министра неоценима.
— Служить Вашему Величеству — прямой долг вашего покорного слуги, — Вэй Хэжун перевел взгляд на постель. — Тяжела ли рана господина Лу?
Голос Лу Цинчжэу прозвучал едва слышно, глухо:
— Благодарю Первого министра за заботу... Нижний чин оправится, если проведет некоторое время в покое.
Сказав это, он отвернулся и зашелся тяжелым, глухим кашлем. Казалось, от этого содрогаются все его внутренности, и любой, кто слышал этот треск в груди, невольно хмурился от тревоги.
Вэй Хэжун бросил на него еще один короткий взгляд и лишь потом отвернулся:
— Подданный прибыл, чтобы доложить Вашему Величеству: за исключением нефритовой подвески, найденной Стражей в вышитых платьях у нападавших, нет иных улик, указывающих на то, что за покушением стоял Его Высочество князь Шу. Нынче, пока князь Шу находится под стражей, в уделах то и дело вспыхивает ропот. Дабы успокоить удельных правителей, удерживать его дальше не представляется возможным. Что думает Его Величество, если через три дня мы предложим князю Шу покинуть столицу?
— Первый министр прав в своих суждениях. Поступим так, как предлагает Первый министр.
Нин Цзюань кротко опустил глаза, всем видом показывая, что во всем полагается на Вэй Хэжуна, однако в глубине его зрачков застыл темный, тяжелый холод.
Министр юстиции был человеком Вэй Хэжуна. Иными словами, палаты Министерства юстиции считались вотчиной Первого министра, и Нин Цзюань никак не мог дотянуться туда, чтобы заставить Нин Цуна испить чашу страданий сполна.
Через три дня Нин Цун не просто покинет тюремную камеру — он уедет из Яньцзина.
Но не вырвать у него хотя бы кусок плоти... Без этого Нин Цзюань просто не сможет дышать от обиды и гнева!
Несколько дней под стражей — какая жалость!
А Лу Цинчжэу принял на себя честный, жестокий удар клинком! Нин Цзюань до сих пор помнил тот удушливый, пропитанный свежей кровью аромат сливы.
При одной мысли об этом ему хотелось заживо содрать с Нин Цуна шкуру.
Их дуэт — калека-наставник и беспомощный ребенок — выглядел более чем убедительно, поэтому Вэй Хэжун не стал донимать их расспросами.
Едва канцлер скрылся за дверью, покорная маска на лице юного императора мгновенно испарилась. Лицо его потемнело: мальчик вознамерился сотворить для Нин Цуна нечто глубоко отвратительное.
— Гого? — Лу Цинчжэу легким касанием задел надутую щеку мальчика, решив, что тот расстроился из-за необходимости пресмыкаться перед Вэй Хэжуном. — О чем задумался?
Услышав свое детское имя, Нин Цзюань слегка смутился, хоть в глубине души обожал, когда учитель звал его именно так. Мрачные тени на его челе тут же рассеялись, и он улыбнулся — чистой, невинной улыбкой, исполненной детской сладости:
— Думал о том, не захочет ли учитель запеченного молочного творога с сахаром.
Сердце Лу Цинчжэу растаяло.
Этот маленький император вечно ходит с важным и хмурым видом, но когда улыбается — становится слаще сахара, точь-и-точь пушистая сахарная вата.
Раньше он был сплошь покрыт иголками. Даже если тайком заботился о Наставнике, то старательно делал вид, будто ему абсолютно всё равно. А теперь научился капризничать, проявлять теплоту открыто — совсем как щенок, требующий, чтобы его погладили.
Что ж, перевоспитание приносит отличные плоды.
После полуденного обеда Нин Цзюань попытался уложить Лу Цинчжэу в постель, но тот упрямо качнул рукой:
— Я проспал несколько дней подряд, спать больше сил нет. Давай лучше проверю, как ты справлялся с занятиями в мое отсутствие.
Нин Цзюань поднялся на цыпочки, осторожно снял с него серебряную маску и, убедившись, что Наставник действительно чувствует себя бодро, неохотно согласился.
Помимо заданий, оставленных Наставником, Нин Цзюань прочел множество других трудов.
Проглатывал книги он с поразительной скоростью, к тому же обладал памятью редкой цепкости. Глотал все подряд, не слишком глубоко вникая на первых порах, а непонятные места отмечал тушью, чтобы позже спросить у учителя. За считаные дни рядом с его столом выросла внушительная стопка свитков и фолиантов.
— Учитель, что значат эти слова: «Если ты сделал добро человеку — не помышляй об этом, но если совершил проступок — не смей затворять разум для мысли о нем; если человек оказал тебе благодеяние — не забывай, но если причинил обиду — обязан забыть»?
Окинув взглядом строку, Лу Цинчжэу отозвался:
— Полагаю, сомнения у тебя вызывает именно последняя часть. В книге сказано: если кто-то провинился перед тобой, не держи зла и предай это забвению.
Нин Цзюань недовольно насупился:
— Именно.
Лу Цинчжэу не стал навязывать объяснений, а спросил вместо этого:
— И что же думает мой Гого?
Нин Цзюань поджал губы:
— Считаю, это чистейшей воды вздор. С какой стати я должен молча проглатывать чужие обиды?
Если кто-то дерзнет перейти ему дорогу, то пусть не сегодня, но в будущем он обязательно заставит обидчика заплатить сполна.
— Гого, ты — властелин, — Лу Цинчжэу отложил свиток. — Правитель повелевает Поднебесной. Впредь возле тебя будут подлещать и служить самые разные люди. Если таить в душе каждую обиду, между государем и вассалами никогда не воцарится согласие. Я не призываю тебя сносить всё подряд, но иногда правителю надлежит проявлять мудрую слепоту.
В детском уме мир делится строго на черное и белое; там нет места и песчинке компромисса.
Нин Цзюаню все еще не нравилась эта мысль, но ради Наставника он неохотно буркнул что-то невнятное.
Лу Цинчжэу протянул руку и легким касанием задел его межбровье. Маленький император тут же ласково потерся о его пальцы, точь-и-точь котенок, и в глазах Наставника прибавилось тепла.
Жажда кровавого отмщения и бремя престола — вещи несовместимые. Когда Нин Цзюань станет старше, он поймет это сам.
Разобрав еще несколько трудов, Лу Цинчжэу уже не мог скрыть подступающей усталости. Заметив это, Нин Цзюань с самым серьезным видом отобрал у него книги:
— Учителю пора отдыхать.
Лу Цинчжэу и впрямь обессилел. Поднимаясь, он бросил взгляд на Нин Цзюаня и вдруг замер от неожиданности. Притянув мальчика ближе, он приложил ладонь к его макушке:
— Гого, да ты подрос?
Еще в прошлом месяце этот мальчуган был совсем щуплым заморышем, а за последние недели не только раздался в плечах и наел милые щечки, но и заметно вытянулся. Из-за того, что они не расставались ни на день, Наставник и не заметил этих перемен.
Маленький император снизу вверх взглянул на прекрасное лицо Лу Цинчжэу, на мгновение обомлев, а затем гордо выпятил грудь и твердо произнес:
— Впредь я вырасту выше учителя и стану защищать тебя от любых бурь.
Лу Цинчжэу тихо рассмеялся:
— Что ж, тогда твой Наставник с трепетом будет ждать монаршей милости.
Уложив Лу Цинчжэу в постель, Нин Цзюань мгновенно переменился в лице. Улыбка слетела без следа. Он отдавал приказ Чаншуню с холодным равнодушием:
— Передай Чжэн Яо, пусть явится ко Мне сегодня вечером.
«С какой поразительной быстротой меняется выражение лица Его Величества...» — подивился про себя Чаншунь и угодливо поклонился.
Позже, когда стемнело, Чжэн Яо, укрывшись от чужих глаз, тайно проник во Дворец Небесной Чистоты.
Нин Цзюань не хотел, чтобы Лу Цинчжэу прознал о его дурных замыслах, а потому укрылся в небольшом отапливаемом кабинете и отдал командующему несколько распоряжений.
Выслушав государя, Чжэн Яо озадаченно нахмурился:
— Ваше Величество, но... не нанесет ли это урон достоинству августейшего дома?
«А разве у этого августейшего дома осталось хоть капля достоинства?»
Мысленно усмехнувшись, Нин Цзюань даже бровой не повел:
— Мы отдаем приказ — ты исполняешь. Есть еще вопросы?
Властный напор юного государя давил всей своей тяжестью, однако именно этого величия и жаждал Чжэн Яо. Отбросив сомнения, он ниц склонился перед правителем:
— Подданный повинуется.
http://bllate.org/book/20491/3811015
Готово:
