Юньсы обронил лишь пару слов в поддержку, а шкала симпатии неожиданно подскочила с прежних шестидесяти одного процента до семидесяти.
Канси, восседавший во главе стола, задумчиво произнёс:
— Разлив Хунхэ — бедствие, о котором местный смотритель обязан был доложить без промедления. Но никаких бумаг в столицу не поступало. Выходит, дело нечисто. Если я двинусь туда со всей пышностью и свитой, злоумышленники успеют замести следы.
Император помедлил и позвал:
— Четвёртый.
— Ваш покорный слуга здесь, — Иньчжэнь выступил вперёд и склонил колено.
— Восьмой.
— Слушаю, Августейший родитель, — Юньсы шагнул вслед за братом.
— Девятый, Тринадцатый, Четырнадцатый.
— Здесь! — в один голос отозвались Иньтан, Иньсян и Иньти.
— Вы пятеро переоденетесь купцами и отправитесь на разведку. Главное — не спугнуть дичь.
— Слушаемся!
— Четвёртый, — добавил Канси, — возьми пайцзу. В пути она развяжет тебе руки.
Главный евнух Лян Цзюгун, угадав волю владыки, с почтением преподнёс Иньчжэню резную дощечку.
Позолоченная пайцза из серо-зелёного нефрита с глубокой гравировкой «Высочайший указ» приравнивалась к лику самого государя. Она не только давала неограниченные полномочия, но и служила пропуском: с ней можно было миновать любые стражи даже глубокой ночью в стенах Запретного города.
Иньчжэнь и Юньсы именно ради пострадавших у Хунхэ и затеяли этот разговор. Получив высочайшее повеление и дощечку, принцы покинули шатёр, переоделись в дорожное и без промедления пустились в путь.
С ними отправился и пострадавший купец Цзи Цзэнъюнь — тот детально знал обстановку в затопленных уездах, и лучшего проводника было не найти. Вторым спутником стал Ци Сулэ, ученик астрономии и доверенный человек Наследника. Именно он возводил шлюзы на Хунхэ, за что в своё время получил щедрую похвалу от Канси, отбросившую отблеск славы и на самого Наследного принца.
Теперь же, когда сооружения дали сбой и благодеяние обернулось бедствием, Ци Сулэ отказывался верить в собственную ошибку и рвался увидеть всё своими глазами. К тому же Иньрэн, оставшийся при государе, не мог не беспокоиться: его взрослые братья, уже получившие собственные поместья, постепенно урезали его влияние. Наследник привык к осторожности и послал своего человека, чтобы тот держал ухо востро.
Промедление было смерти подобно. Переодевшись торговцами, они не теряли ни минуты: оседлали коней и во весь опор устремились к затопленным землям.
Поскольку глаза Цзи Цзэнъюня всё ещё не восстановились после травмы, Иньтан с присущей ему прямотой спросил:
— Господин Цзи, с такими глазами ты хоть дорогу угадаешь? Не заведёшь нас в болото?
Цзи Цзэнъюнь, человек упрямый и простодушный, ничуть не обиделся:
— Не извольте беспокоиться, Девятый князь. Ещё верста-другая, и следы бедствия начнутся повсюду. Там и проводник не потребуется.
— Погодите! — подал голос Малыш Тринадцать. Ему едва исполнилось десять, голосок был ещё совсем детский, а сам он выглядел весьма потешно. — Слышите? Кто-то плачет?
Всадники натянули поводья. Порывистый весенний ветер доносил издалека глухой, протяжный стон.
Тринадцатый брат поежился, на лбу его выступила испарина. Схватив за рукав Четырнадцатого, он пролепетал:
— Ч-что это... неужели духи?
Иньти был ровесником Иньсяня, но держался куда рассудительнее:
— Не глупи, Тринадцатый брат. Какие ещё духи? Это всё суеверия. К тому же ты так хорош в воинских искусствах, неужели испугался нечисти?
— Кто испугался?! — Малыш Тринадцать выпятил грудь, пытаясь казаться выше брата, хоть и уступал тому ростом. — Я тебя защищаю, понял? Не бойся!
— Конечно-конечно, — с улыбкой уступил Иньти. — С тобой мне ничего не страшно.
— Это не призраки, — тихо проговорил Юньсы, глядя вдаль. — Это голосят люди.
Цзи Цзэнъюнь кивнул:
— Именно так, Восьмой князь. Пойдём на этот плач — и выйдем к селищам.
Горестный вой становился всё громче. Вскоре перед путешественниками предстала ужасающая картина. Вода ушла, оставив после себя мёртвую, изувеченную землю. Там, где прежде зеленели пашни, теперь простиралось море чёрной, зловонной грязи, перемешанной с обломками жилищ.
То тут, то там среди жижи лежали трупы. Возле них, бьясь о землю, рыдали уцелевшие. Бедствие унесло всё, оставив лишь голод и отчаяние. Люди, обезумевшие от истощения, с блуждающими, помутившимися взглядами загребали руками слякоть и запихивали её в рты, судорожно глотая ил пополам с песком.
Юньсы впервые видел нечто подобное. По натуре своей он был человеком сдержанным и довольно хладнокровным, скрывавшим за мягкой улыбкой житейский цинизм, но зрелище человеческого горя отозвалось в нём внезапной, острой болью.
Он прикрыл глаза и вполголоса произнёс:
— Девятый брат, сколько у нас осталось сухарей? Раздай беднягам.
Четырнадцатый осторожно предостерёг:
— Восьмой брат, осторожнее. Голодные люди способны на всё. Вспомни, что едва не случилось с господином Цзи.
— Не бойтесь, — вмешался Иньчжэнь. — С нами гвардейцы Барсового Хвоста. Делите припасы.
Не успели они сделать и шага, как вдалеке послышался топот копыт. В грязь ворвалась кавалькада дюжих слуг. Затянув поводья, всадники взмахнули плетьми и заголосили:
— Слушайте все! Наш господин, смотритель Ян, проявляя великое милосердие, желает взять в приёмные дочери пять девиц! Требования: возраст от двенадцати до шестнадцати лет, лицо приятное. Каждой семье, чью дочь заберут, господин пожалует... один лянь серебра!
— Лянь серебра!
— Целый лянь?!
— Серебро... настоящее серебро!
Слово «серебро» подействовало на несчастных подобно чудодейственному лекарству. В потухших очах затеплилась жизнь.
— У меня есть дочь!
— И у меня! Заберите мою, ей как раз двенадцать!
Чуть в стороне от дороги маленькая девочка в оборванном платье трясла за плечо мать:
— Матушка! Пусть сестра пойдёт! Я есть хочу, матушка! На серебро мы купим каши, правда?
Женщина колебалась. Рядом с ней стояла девочка-подросток лет двенадцати-тринадцати. Несчастная была с ног до головы вымазана в грязи, но сквозь копоть и лохмотья угадывались тонкие черты лица и белая, нежная кожа — верный признак того, что до потопа семья не ведала нужды.
— Лань-эр... — Голос матери дрожал, слёзы текли по щекам. — Ты хоть понимаешь, зачем смотритель Ян берёт приёмных дочерей?..
— Матушка, отпустите меня, — взмолилась девочка, проливая слёзы. — Если я пойду, вам с братишкой хоть кусок хлеба достанется. А останемся — все с голоду помрём!
Мальчик, ничего не понимая, продолжал теребить мать за подол:
— Мама, есть! Хочу есть!
Иньтан, наблюдая за происходящим, почесал затылок:
— А этот смотритель Ян, похоже, добрый человек...
— Добрый? — Иньчжэнь издал холодный, исполненный презрения смешок.
— А разве нет, Четвёртый брат? Семьям дают по ляню серебра — за эти деньги можно спастись от голодной смерти.
Юньсы качнул головой:
— Раскинь умом, Девятый брат. Кто станет набирать приёмных дочерей сразу по пять штук, да ещё и с условием, чтобы девки были молоденькие и пригожие?
Иньтана словно обухом по голове ударило:
— Так он...
Не успел он договорить, как сбоку раздался отчаянный женский визг.
— Что вы делаете?!
— Пустите! Пустите меня!
— Матушка, спаси!
Принцы обернулись. Дюжие слуги сбили девочку с ног прямо в грязь. Двое держали её за руки и ноги, а третий, сально ухмыляясь, уже рвал на ней одежду.
— Зачем? — хохотал мерзавец. — Обычное дело, проверяем девку! Нашему хозяину нужны чистые, нецелованные девицы, а не всякий сброд. Если приведём порченую, смотритель с нас шкуру сдерёт!
— Пустите! На помощь!
Девочка отчаянно барахталась, но разве могла двенадцатилетняя сирота сладить с четырьмя откормленными лбами?
Иньсян вспыхнул:
— Совсем страх потеряли, твари!
— Братец, — Иньти удерживал его за руку, — помни указ государя: не привлекать внимания.
И что теперь? Смотреть, как на их глазах глумятся над ребёнком?
— Оставьте её.
Голос прозвучал негромко, но с такой силой, что все присутствующие невольно повернулись на звук.
Это был Юньсы.
Обычно осторожный, не вмешивающийся в чужие дела Восьмой брат опередил даже вспыльчивого Иньтана. Он стоял посреди грязи, и в его осанке прослеживалось то неописуемое благородство, которое не стереть никакими испытаниями.
— Чего запел?! — гаркнул один из слуг.
Пустеющие взгляды беженцев оставались равнодушными — люди привыкли к произволу властей. Но слуги губернатора никак не ожидали, что кто-то посмеет им перечить.
— Опять какой-то нищий грамотей выискался? Повтори, что сказал, если живым остаться хочешь!
Юньсы не вспылил. Напротив, его улыбка стала ещё более мягкой, а тон — обманчиво ласковым:
— Надо же. Вы не только совесть потеряли, но и слух в придачу. В столь молодом возрасте — и уже туги на ухо? Я сказал: оставьте её.
— Ах ты мразь! Напросился!
Слуга взревел и выбросил вперёд пудовый кулак, целясь Юньсы прямо в лицо.
Восьмой принц даже не шелохнулся. Он выступил вперёд не из слепой ярости: с ними были гвардейцы Барсового Хвоста, и бояться дворовых холопов не имело смысла.
Однако вместо гвардейца перед Юньсы неожиданно выросла рослая фигура.
Хрясь!
Кто-то на лету перехватил кулак нападавшего.
Юньсы поднял глаза. Перед ним стоял не кто иной, как его Четвёртый брат.
Лицо Иньчжэня темнело от ярости. Хотя он и не выглядел таким же быком, как этот холоп, с малых лет Иньчжэнь обучался воинскому искусству и обладал суровой физической силой.
Принц едва заметно прищурился, крутанул кисть — и слуга огласил окрестности диким воплем. Кость хрустнула, словно сухая ветка.
Не давая мерзавцу опомниться, Иньчжэнь с размаху ударил его сапогом в грудь. Туша слуги отлетела назад и с грохотом врезалась в булыжник.
Остальные наглецы замерли, бледнея на глазах. Поняв, что перед ними сильный противник, они подскочили к покалеченному товарищу, подхватили его под руки и кинулись к коням.
— Вы за это ответите! — визжали они, взбираясь в сёдла. — Вы хоть знаете, на кого руку подняли?! Ждите здесь, если не трусы! От нас не уйдёте!
Иньчжэнь проводил удирающих холопов ледяным взглядом. Лишь когда топот копыт стих, он словно очнулся. Зачем он сам бросился наперерез? Ведь рядом были телохранители, и его вмешательство совершенно не требовалось!
И тем не менее тело сработало раньше мысли.
Он и не подозревал, как действует уровень симпатии в семьдесят процентов...
— Благодарю, Четвёртый брат, — Юньсы слегка поклонился, с подспудным любопытством разглядывая Иньчжэня.
Неужели эта системная шкала действительно творит такие чудеса? Хотя, если подумать, виртуальное пространство «Великого императора веков» как раз и служило для того, чтобы превращать расположение людей в абсолютную преданность.
Иньчжэнь с трудом подавил внутреннее замешательство, но внешне остался холоден и невозмутим:
— Пустяки. На твоём месте мог оказаться любой другой.
— С-спасибо вам, господин! — Девочка, плача и задыхаясь от страха, подползла ближе.
Юньсы опустил взгляд на крошечную фигурку. Ей было от силы лет двенадцать — хрупкая, испуганная, впервые столкнувшаяся с жестокостью мира. В её беспомощных слёзах ему померещилось кое-что знакомое...
Его собственное прошлое.
Холод в глазах Юньсы растаял. Тихо вздохнув, он присел на корточки в грязь, достал чистый шёлковый платок и бережно отёр её размазанные слёзы:
— Ну полно, не плачь. Всё позади.
Девочка никак не могла унять дрожь. Желая отвлечь её, Юньсы мягко спросил:
— Как тебя зовут?
— Я... Ланин, — всхлипывая, пролепетала она.
Динь!
[Уведомление системы: Ланин. Почтенная Лань, будущая наложница императора Юнчжэна.]
В глазах Юньсы мелькнула лукавая искорка. Он перевёл взгляд на Иньчжэня, едва сдерживая насмешливую улыбку: надо же, перед ними стояла будущая любимица его дорогого Четвёртого брата.
http://bllate.org/book/20428/3897461
Готово:
