Готовый перевод Transmigration Era of the Beastmen / Эпоха переселения: Мир зверолюдей: Глава 14

К концу ноября — началу декабря Великий жрец предупредил, что в скором времени на племя обрушатся лютые бураны. Сородичи незамедлительно начали перебираться в зимнее убежище. В нашем Племени Хэ насчитывалось всего девяносто семь душ, а пещера могла легко укрыть не одну сотню человек, поэтому туда стащили огромные припасы. К нам с Ло Лэем соплеменники теперь относились с особым почтением, выделив самый просторный и удобный уголок. Впрочем, место нам требовалось с размахом: один только мой личный скарб занимал уйму пространства.

Перед тем как зайти в пещеру, я попросил Ло Лэя забить двух заметно подросших кабанчиков и оленя. Половину туш отдал соплеменникам, а остальное приберег для наших личных зимних запасов — в тесном пространстве скотину выхаживать негде. В душе я дал себе твёрдый зарок: едва мы весной окончательно осядем на новом месте, я непременно заведу собственное хозяйство. Первобытные быки, свиньи, овцы, олени, кролики, куры с гусями и утками — всё, что только поддаётся приручению, пойдёт в загон!

Всё, что подлежало переработке, пустили в дело. Кроликов я завялил: из четырёх пушистиков за три месяца получилось уже больше десятка упитанных тушек, и это не считая четырёх зверьков, которых я подарил А-Мань и матушке А-Мэн. А вот подросшего бычка, успевшего стать вполне кротким, и дойную дикую овцу, которую я откармливал соей, забивать не решился. Бычок — подарок Ло Лэя, да и рабочая сила в хозяйстве незаменимая: зимой планировалось таскать на нём дрова. Что до овцы, то её молоко — драгоценный источник кальция в холодную пору. Чтобы матка стояла смирно, при ней оставили двух ягнят, хотя к вымени их больше не подпускали, отгородив жердями и переведя на сухую траву. Ежели за зиму не съедим, весной они станут первым племенным стадом.

Поскольку питаться мы намеревались отдельно от общины и запаслись едой впрок, наш огромный шатёр пришлось разобрать и перенести прямиком под каменные своды.

Пещера гнездилась на склоне горы за стоянкой и напоминала по форме гигантскую тыкву-горлянку. Входной проём шириной саженей в четыре-пять и высотой с двух взрослых мужчин вёл в просторный овальный вестибюль ступенчатого типа шагов на сотню квадратных. Дальше каменное нутро расширялось, превращаясь в огромный сплюснутый зал шагов под пятьсот. Своды выглядели добротно, а подозрительные трещины в гроте укрепили мощными бревенчатыми подпорками — видать, соплеменники из года в год следили за своим зимним убежищем.

Обычно родичи расставляли свои шалаши вдоль стен этой большой пещеры, а в центре разводили общий костёр, где готовили стряпню и грелись. Места хватало всем. Накануне заселения сюда отправляли охотников: те выжигали паразитов и вычищали сор, так что внутри царила относительно опрятная обстановка. Вот только со светом дело обстояло туго. В овальном притворе дневной свет ещё теплился — всё-таки проём снаружи оставался широким, а над входом лишь нависал каменный карниз. Внутренняя большая пещера погружалась в сумрак, и только возле самого лаза серая скудная скупость дня слегка разбавляла тьму.

Мы притащили с собой кучу барахла да ещё и живую скотину, к тому же готовили отдельно, так что я попросил Ло Лэя выхлопотать у вождя разрешение обосноваться прямо в проходной галерее. Нам досталась большая её половина, а меньшую отвели дежурным воинам, дабы те жгли костёр и несли караул. Бычка привязали поближе к выходу, подле огромной поленницы дров, и даже накинули ему на спину тёплую шкуру, чтоб не прозяб. Рядом срубили для овец и ягнят вместительный деревянный садок, устланный толстым слоем сухой травы. Сразу за ним раскинулось наше жилище.

Раз уж на следующий год я твёрдо намерился срубить полноценную избу, то пока велел Ло Лэю соединить его малый шатёр с моим большим. Прежде Ло Лэй ютился со мной на самодельном лежбище, отчего ему приходилось поджимать длинные ноги, однако расширять кровать в одиночном шатре было некуда — иначе не поместились бы каменные ступки, котлы да глиняные кувшины. А вот после объединения пространства стало в избытке. Ло Лэй сработался быстро и умело: мгновенно перестроил каркас и приволок своё деревянное ложе.

Ло Лэй давным-давно привык спать со мной бок о бок. С наступлением стужи я и сам с охотой прижимался к нему крепче — от местного холода зубы стучали так, будто на дворе стоял ледниковый период. Человеку, привыкшему к пуховикам и кондиционерам, переносить такие морозы было неимоверно тяжело. А вот тело Ло Лэя пылало настоящей печью. Мы накрывались двумя сшитыми шкурами сразу, и под ними становилось вдвое теплее — а может, мне просто нравилось так думать.

Вдоль каменной стены шатра мы выстроили ряд полок и сундуков: там висели и лежали вяленые мясные туши, а в коробах таился сухой припас. Еды хватало на три месяца доброй жизни, хотя под землёй племени обычно приходилось коротать от силы два, так что голодная смерть нам не грозила. Наша кровать сослужила отличную службу: всю зиму она простояла подле каменного очага. Застланная сухой травой и мягким мехом, днём она заменяла скамью, а ночью превращалась в уютное ложе. Как-то раз к нам заглянули матушка А-Мэн и парочка домочадцев Синь Му. Увидев убранство, они восторженно загомонили, поклявшись весной срубить себе точно такие же нары. Я их, само собой, поддержал.

Когда всё племя устроилось на зимовку, вождь созвал охотников, и те приволокли к лазу валуны высотой в полтора-два человеческих роста, завалив ими половину проёма. Остальной проход заложили вязанками толстых брёвен. Чтобы выбраться наружу, приходилось привлекать сильных самцов для разбора завала либо перебираться поверх каменной гряды. За этими самыми валунами, прямо у нас за спиной, до самого потолка возвышались скирды сена и поленницы. Солнечному свету эта загородка ничуть не мешала, зато прекрасно защищала наш шатёр от пронизывающих сквозняков.

Поскольку мы заняли место у самого выхода, я добровольно вызвался носить воду для всего племени. Буквально через пару дней после нашего новоселья за стенами пещеры разразился лютый снегопад. Сородичи радовались моей инициативе как дети: вылезать из-под тёплых шкур, лезть на мороз, таскать наледь и долбить лёд на речке — удовольствие сомнительное. А мне, живущему у самого лаза, пройти лишние шаги было совсем не в тяжесть.

В первые два дня мы с Ло Лэем ещё перебирались через камни и выходили на охоту. Вдвоём нам удалось подстрелить немало дичи, так что свежим мясом разжились все соплеменники. Однако затем разгулялась такая метель, что нос высунуть стало боязно. Мы заперлись в шатре и принялись мудрить над обувью. Идея, разумеется, принадлежала мне, а воплощение легло на плечи Ло Лэя. Ранее я сколотил себе простые деревянные колодки, однако зимой в них было не разбежаться — ноги дубели в мгновение ока. Теперь требовалось пошить настоящие высокие сапоги из плотных шкур.

Ло Лэй обладал поистине золотыми руками: даже среди умельцев своего племени он выделялся невероятной смекалкой. Стоило мне на словах описать задумку, как он схватывал всё на лету и исполнял почти идеально. Из мягкой, лёгкой древесины он вытесал две подошвы толщиной пальца в три, чуток побольше моей стопы. Сверху обтесал их точно под изгиб ноги, а снизу нарезал параллельные канавки — и вес убавился, и скользить по льду перестало. Затем я велел ему обвести ступню углём и по этой линии проделать каменным шилом сквозные отверстия. За пару дней подошвы были готовы. Я обтянул их снизу двумя слоями выделанных кроличьих шкурок.

Пока Ло Лэй возился с деревянной основой, я кроил верх сапог из плотного кроличьего меха. Швец из меня был так себе, однако дело выручала новизна задумки: я подгонял детали прямо по ноге, а Ло Лэй ничуть не привередничал. Чтобы ногам было тепло, я задумывал высокие голенища, а на случай, если ступня разбухнет или изменится, снабдил их кожаной шнуровкой. Сшив верх и голенище крепкими льняными нитями в несколько прогонов, я намертво прикрепил их к деревянной подошве. Готовые сапоги сильно смахивали на эскимосские унты, зато для здешней лютой зимы ничего лучше и придумать было нельзя.

С непривычки Ло Лэй двигался неуклюже, но я настоял, чтобы он не снимал обновку. Спустя пару дней он полностью освоился и с удивлением признал, что телу стало куда теплее. Я лишь победоносно усмехнулся: как говорится, держи ноги в тепле, а голову в холоде.

Ещё через два дня мы справили сапоги и для меня. Когда мы впервые встали рядом у очага, обутые в мягкие унты, Ло Лэй ни с того ни с сего подхватил меня на руки и поднял высоко над собой. От неожиданности у меня душа в пятки ушла — не переношу, когда ноги теряют опору! К счастью, он тут же опустил меня и сжал в объятиях так крепко, что едва рёбра не затрещали.

Иногда он напоминал мне огромного преданного зверя. Правда, этот «питомец» умел показывать клыки: например, когда я пытался выскользнуть наружу в метель или от нечего делать вычерчивал у него на груди нестрижеными ногтями крестики. На мои оправдания о том, что у меня дефицит цинка и гиперактивность, Ло Лэй лишь строго сдвигал брови и силком прижимал к себе, заставляя спать. Он вообще взял за привычку сгребать меня в охапку всеми четырьмя конечностями, отчего среди ночи меня охватывало чувство, похожее на сонный паралич. Вслух я об этом, конечно, не заикался — всё равно не поймёт, да ещё и обидится. К тому же я и сам привык к ощущению горячего тела за спиной. Здешние осени и зимы были слишком уж суровы.

Пока рядом был Ло Лэй, мне почти не приходилось марать руки тяжёлой работой — достаточно было лишь показать и объяснить. Впрочем, перед самой зимовкой я полностью взял на себя сушку мяса, засолку и хранение зерна. Всё ради того, чтобы выкроить время и заставить Ло Лэя вытесать для меня каменные жернова, пару глубоких котлов, ступку да кучу деревянных ларей, чаш и подносов. Ещё до переселения в грот я умудрился отжать из двух десятков цзиней рапсовых семян немного растительного масла. Семена сперва распаривали, а затем толкли в ступке. Жмыха оставалось много, а выхлоп получался так себе, но благодаря дюжей силе Ло Лэя дело выгорело. Сам бы я и половины того масла не выжал.

Те два кабанчика, что я выкормил, раздались вширь на славу. При разделе туш я выкроил себе самые жирные куски и вытопил целое кашпо ароматного смальца — килограмма на два, не меньше. Десяток цзиней рапсового масла в бамбуковых туесах да этот деревянный таз со смальцем давали надежду, что при бережном расходе зима пройдёт в сытости.

Чтобы отблагодарить Ло Лэя за старания, на следующий день после пошива сапог я намолол муки и настряпал сытных лепёшек, обжаренных в кипящем масле. Лакомство было простым, но лакомый аромат выпечки мгновенно приманил к нашему шатру нескольких смышлёных ребятишек, за которыми с виноватыми минами приплелись и родители. Дети — народ бесхитростный. Отодвинув занавесь, они с порога звонко защебетали:

— Отец Ло Лэй, а что это матушка А-Но снова готовит вкусненького?

Родители смущённо оттаскивали сопляков назад, хотя сами невольно сглатывали слюну. Смотреть на это было выше моих сил. Пришлось отрезать по кусочку каждому соплеменнику, растратив на это дело почти весь смалец и львиную долю запасённых диких яиц — куриных, утиных да гусиных. Сердце кровью обливалось от такой расточительности!

Ло Лэй, отправленный вместе с детворой разносить угощение, возвращался после каждого захода всё более сияющим. Под конец на его суровом лице и вовсе расплылась гордая улыбка, а глаза лучились нескрываемым торжеством. Что ж, глядя на его радость, я решил смириться с утратой запасов.

Едва я затеял стряпню на всю общину, матушка А-Мэн и А-Мань тут же пришли на помощь. Они с открытыми ртами разглядывали каменные жернова и пшеничные зёрна, ахали да охали, но делу не мешали и работали споро.

Уходя, матушка А-Мэн долго и молча сжимал мою ладонь. В его взгляде сквозила такая нежность, что у меня возникло сюрреалистичное ощущение, будто свекровь благословляет невестку. В душе я лишний раз посмеялся над своим бурным воображением.

Дабы не отравлять воздух в пещере, за нуждой даже в самые злые морозы приходилось выходить наружу и присыпать отходы землёй и снегом. Задница при этом замерзала мгновенно, а если случайно касался сугроба, казалось, будто ягодицы примерзают намертво. Но хуже всего были щепки, которыми приходилось подтираться — они безжалостно царапали кожу. Как же я тосковал по обычной бумаге, хотя бы по самой грубой! Увы, технологию её изготовления я помнил лишь в самых общих чертах и понятия не имел, когда смогу наладить производство.

Поскольку мои выдумки приносили племени очевидную пользу, я решил ковать железо, пока горячо, и протолкнуть идею со строительством жилья. Как-то раз, доставив родичам очередную порцию чистой наледи, я заговорил с вождём и Великим жрецом. Я предложил с наступлением весны срубить в поселении бревенчатые дома, дабы зимой не ютиться по тёмным пещерам, а жить в тепле и уюте. Да и скотину держать возле дома куда гигиеничнее, чем тащить её под общие своды.

Вождь и Великий жрец удивлённо переглянулись, однако замысел одобрили. Более того, совет решил, что весной все мужчины племени помогут мне возвести первый дом по моему чертежу. Если постройка окажется прочной и тёплой, за лето мы срубим деревянные дома для каждого семейства. Сородичам идея показалась диковинной, но они охотно поддержали почин.

Ло Лэй всё время стоял за моим плечом и внимательно ловил каждое слово. Вернувшись в шатёр, он тут же принялся расспрашивать о подробностях: как закладывать венцы, с чего начинать. Меня порадовал его пыл, и я с удовольствием набросал общий план. Он слушал с глубоким уважением, изредка подавая дельные мысли, которые наталкивали меня на новые решения. Казалось, он мечтает, чтобы весна настала прямо завтра — лишь бы скорее взяться за топоры.

— Поспешишь — горячего тофу не попробуешь, — с улыбкой заметил я.

— А что такое тофу? — тут же уставился он на меня.

Я понял, что сморозил глупость, и не придумал ничего лучше, как ляпнуть:

— Это нежное, белое как снег кушанье, которое готовят для Небесных Богов.

Ло Лэй озадаченно почесал затылок. Я лишь рассмеялся и добавил, что при случае мы и сами его приготовим.

— А разве простым смертным дозволено вкушать пищу богов? — с тревогой в голосе уточнил он.

Мне пришлось наплести ещё с три короба, но поскольку дело касалось небесных покровителей, Ло Лэй не стал поднимать меня на смех, заставив меня втайне ликовать над собственной изворотливостью.

Я привык коротать долгие зимние вечера на кровати, пока Ло Лэй мастерил что-то у очага. Я валялся на шкурах, витал в облаках, тыкал его пальцем в спину или перебирал золотистые пряди его волос. К счастью, в человеческом облике у него не было хвоста, иначе я наверняка докучал бы и ему — пусть даже львиные хвосты трогать строго воспрещалось.

(Впрочем, сам Ло Лэй на это только хмыкнул бы: «У меня есть кое-что получше хвоста, не хочешь поиграть?»)

Между делом я учил его простым пиктограммам: рисункам солнца, луны, огня и деревьев. Ло Лэй схватывал всё на лету, да так быстро, что у меня — учителя без диплома — вскоре иссяк весь запас знаний. Пришлось смущённо отмахнуться и предоставить ему самому размышлять над знаками. Со временем, к слову, он выработал на этой основе собственную нехитрую письменность, но это уже совсем другая история.

http://bllate.org/book/20381/3829859