Разве твою официальную справку не выдали ещё несколько дней назад?
Стоило У Цинюаню подойти к входу в уездную управу, как толпившиеся там стражники тут же заметили его. Один из них, судя по всему главный, с улыбкой поприветствовал его.
Правда, виделся он с этими стражниками не так уж часто, и их отношения нельзя было назвать слишком близкими, но молодой человек умел ладить с людьми. С самого первого раза, когда он пришёл оформлять справку вместе с деревенским старостой и щедро осыпал всех серебром, а после этого каждые несколько дней заглядывал в посёлок с вином и мясом поболтать, — с таким щедрым и обходительным человеком любой был не прочь завязать братские узы.
— Верно. Сегодня нужно кое-что уладить, а заодно подвернулась удача — у старого Цзяна нынче отменное жареное мясо. Купил немного, чтобы пропустить по чарочке с вами, брат Цзэн. Ну же, уважаемые братья, не церемоньтесь! Вы так тяжело трудитесь, защищая жителей нашего посёлка Шицяо, отдохните немного, перекусите, — с готовностью улыбнулся У Цинюань.
Он выложил на стол принесённые цыплёнок и жареное мясо, приглашая стоявших рядом стражников присоединиться.
Посёлок Шицяо был всего лишь небольшим селением, и местная управа вовсе не являлась настоящим уездным судом — скорее, это было нечто вроде филиала или опорного пункта. Служившие здесь люди именовались лишь стражниками, а не полноценными чиновниками.
Поэтому порядки здесь царили нестрогие, стражники обычно предавались праздности, а азартные игры в кругу товарищей, выпивка и сытная еда были обычным делом. До неба далеко, а до императора — тем более, так что в этом маленьком ведомстве заправляла лишь горстка местных стражников, над ними не было никого указчика, и жили они припеваючи и беззаботно.
Уловив аппетитный аромат вина и мяса, стоило У Цинюаню заговорить, как все тут же окружили стол. Хотя эти стражники и находились на казённом довольствии, не зная нужды в зерне, хорошее мясо и вино перепадали им далеко не каждый день. Упустить шанс угоститься на чужой счёт они никак не могли.
Стражник по фамилии Цзэн, что окликнул его первым, тоже церемониться не стал и тут же собрался присесть к общему столу, но У Цинюань с ловкостью и быстротой отвёл его в сторону, к отдельному столику, где уже стояли два кувшина вина и целый цзинь жареного мяса.
— Похоже, братец У — человек знающий. Вино и мясо — лучшее начало для беседы, так что говори прямо, что у тебя за дело...
Стражник Цзэн был мужчиной лет сорока, прослужившим в управе всю жизнь. Каких только хитростей он не повидал! А уж правило «поешь чужого — угостишься, возьмёшь чужое — рука онемеет» он понимал лучше кого бы то ни было.
— Не смешите меня, брат Цзэн, ничего особенного тут нет. Просто хочу попросить вас с братьями съездить кое-куда и помочь моему младшему брату проучить кое-кого с грязными языками. А это серебро — так, на чай для братьев...
Все здесь были людьми понятливыми, и У Цинюань не стал разводить лишних церемоний. Достав слиток серебра, он положил его на стол и сразу перешёл к делу.
Когда просишь кого-то о помощи, любые любезности — пустой звук, в решающий момент всё упирается в выгоду. Задача, которую он перед ними ставил, была несложной — для этих стражников сущий пустяк. Раз есть мясо и дают серебро, отказываться у них не было никаких причин.
— Значит, нужно просто съездить в семью Чжао в деревне Ивовой? И за такие пустяки — за языки распущенные — хватит и пары дней ареста?
Выслушав У Цинюаня, стражник Цзэн уставился на лежащее на столе серебро, и на его лице расцвела широчайшая улыбка. Ишь ты, одна поездка — и целых десять лянов серебра! Этот братец У и впрямь оказался невероятно щедрым.
— Брат Цзэн просто сделает всё так, как я скажу, а остальное не стоит хлопот...
Добившись своего, У Цинюань лишь легко улыбнулся.
— Ладно, как братец У скажет, так мы и сделаем.
Стражник Цзэн с сияющей улыбкой спрятал серебро за пазуху.
***
В то же время Линь Тяньбао тоже привёл в посёлок ватагу детворы.
Ни в коем случае нельзя недооценивать таких детей: детские уста не знают преград, а слухи, пущенные из уст малышни, распространяются куда быстрее и вызывают у людей больше доверия, чем слова взрослых.
Деревня Ивовая и впрямь располагалась не так уж далеко от посёлка, но из-за плохого сообщения деревенские жители выбирались сюда крайне редко — разве что по большим праздникам или на ярмарку, да и то лишь по самым важным делам.
Взрослые сидели по домам, а у деревенских детей и вовсе не было возможности побывать в посёлке: изо дня в день они либо помогали по хозяйству, либо месили грязь с ребятишками в деревне. Шумный, процветающий посёлок казался им чем-то диковинным и манящим.
Поэтому, когда Линь Тяньбао предложил собраться компанией и сбегать туда, пообещав угостить всех засахаренными боярышниками на палочке, ребятня так обрадовалась, что позабыла обо всём на свете, и, сверкая пятками, тайком увязалась за ним.
Хотя Линь Тяньбао было всего десять лет, у него соображалка работала отлично, а благодаря наставлениям У Цинюаня он держался истинным заводилой.
Приведя в посёлок ватагу детей — были среди них и те, кто постарше него, и те, кто помладше, — он на выданные У Цинюанем деньги первым делом купил несколько связок засахаренного боярышника и раздал всем, чтобы немного унять их нетерпение. Только после этого, действуя строго по плану, он привёл ребят к лавке с закусками у ворот зерновой лавки Цяня и затаился в ожидании.
К полудню группа детей, сидевших у входа в зерновую лавку и уплетавших засахаренные фрукты, наконец дождалась обещанного зрелища.
— Эй, гляньте-ка! Разве это не братец Хайшэн? Ой, а кто этот красивый молодой цыплёнок? И ещё какая-то хорошенькая девица... Чего это они вдруг ссорятся? Пойдёмте, пойдёмте скорее, посмотрим...
Стоило в зерновой лавке подняться шуму, как Линь Тяньбао тут же возбужденно вскочил на ноги и, подстрекаемый жаждой зрелищ, первым протиснулся в толпу зевак вместе с остальной ребятней.
В этот момент у входа в зерновую лавку Цяня творилось нечто невообразимо шумное и хаотичное. Чжао Хайшэн в растрёпанных чувствах и жалобном виде стоял перед заливавшимся слезами хорошеньким слугой-цзынем, в то время как Сунь Баочжу, застывшая напротив них, была вне себя от гнева.
Незадолго до этого ей принесли записочку о том, что Чжао Хайшэн крутит роман за её спиной, но она не поверила и не придала этому никакого значения. Кто же знал, что вскоре прибежит её собственная служанка и задохнётся от новостей: какой-то продажный мальчишка из весёлого дома заявился прямо в зерновую лавку и устроил скандал!
— Чжао Хайшэн, ну ты и сволочь! Давно надо было понять, что ты за человек. Мы ещё не поженились, а ты уже по борделям шляется! И этот шкет даже приплёлся сюда! За кого ты меня принимаешь? Ну-ка выкладывай, что ты теперь скажешь? Разве ты не утверждал, что тебе не нравятся цыпленки? А это кто?! Он же покрасивее Линь А-Мо будет! Ты меня в жёны возьмёшь, а он ухаживать за мной станет? Или мне прислуживать этому недоноску?!
Сунь Баочжу кипела от ярости. Конечно, в том, что у мужчины есть наложницы, не было ничего из ряда вон выходящего, но какая женщина согласится делить своего суженого с кем-то ещё? К тому же этот мальчик совсем не походил на Линь А-Мо: он был чертовски красив, умел обольщать и представлял собой огромную угрозу.
К тому же должностью управляющего зерновой лавкой Чжао Хайшэн был обязан исключительно ей! Жить за счёт женщины да ещё сметь ходить налево — он явно потерял всякий страх и перестал её уважать!
Видя её бешенство, Чжао Хайшэн попытался всё объяснить, но плачущий парнишка проявил завидную сообразительность: он тут же заслонил собой Чжао Хайшэна, рухнул тому на грудь и зарыдал ещё громче прежнего.
— Ой-ёй-ёй, братец Хайшэн, я знаю, что у меня дурное происхождение, но ты же помнишь, что Сяо Чжу продаёт лишь своё искусство, а не тело! Я чист перед тобой, и ты сам обещал выкупить меня, раз уж я тебе не противен. Почему же ты теперь молчишь о своей свадьбе? Неужели она — та самая свирепая тигрица, про которую ты говорил? Ой-ёй-ёй, братец Хайшэн, не женись на ней! Подумаешь, управляющий зерновой лавкой — да к чёрту эту должность! Вернёмся в деревню, станем землю пахать и заживём как прежде. Даже если у нас не будет серебра, Сяо Чжу всё равно останется с тобой...
На вид хрупкий и нежный, этот слуга-цзынь обладал неожиданно крепкой хваткой. Он мёртвой хваткой вцепился в Чжао Хайшэна, не давая тому и шагу ступить, и заливался горькими слезами, вызывая всеобщее сочувствие.
Но для Сунь Баочжу эти слова прозвучали как искра, брошенная в пороховой погреб.
— Чего?! Свирепая тигрица?! Ах ты ублюдок, Чжао Хайшэн! Между нами всё кончено! И твоей должности управляющего тоже конец!
Не в силах больше сдерживать гнев, Сунь Баочжу с размаху отвесила звонкую пощёчину пытавшемуся оправдаться Чжао Хайшэну и, кипя от злости, бросилась прочь.
Как только она скрылась, мальчишка мгновенно отпустил Чжао Хайшэна, украдкой смахнул фальшивые слёзы с глаз и тут же дал дёру, оставив Чжао Хайшэна с позеленевшим лицом посреди толпы зевак, которые вовсю перемывали ему косточки.
Когда зеваки наконец разошлись, Линь Тяньбао вместе с ватагой возбужденно щебечущих детей и свежими сплетнями триумфально двинулся обратно в деревню.
Тем временем У Цинюань и стражник Цзэн со своими людьми тоже прибыли в деревню Ивовую.
***
Глава 31
Стражники вели себя вызывающе и нагло. Едва добравшись до деревенских ворот, они без лишних слов потребовали позвать старосту и выдать им семью Чжао.
Деревенские жители были простыми крестьянами и боялись властей пуще огня. Вид разъярённого стражника Цзэна и его людей был столь устрашающ, что никто даже не смел вздохнуть громко. Получив известие, староста от испуга бросил мотыгу и примчался на всех парах, попутно отдавая приказы разыскать семейство Чжао.
— Не подскажете, по какому делу уважаемые господа пожаловали в нашу Ивовую? Жители нашей деревни — народ смирный, все сплошь честные труженики...
Староста, уже в летах, почтительно вытирал пот со лба и кланялся стражникам, пытаясь их задобрить. Его собственный страх ничуть не уступал тому, что испытывали стоявшие вокруг зеваки.
Селянин, прибежавший с вестью, вкратце обрисовал ситуацию: мол, власти поимённо требуют выдать семью Чжао. За что именно — не уточнил, но вид у гостей был такой свирепый, что ничего хорошего ждать не стоило.
Если бы провинился кто-то другой, он бы с готовностью помог и выдал виновного без лишних разговоров — никто в здравом уме не станет спорить с властями. Но в случае с семьей Чжао староста засомневался, ведь они доводились ему дальними родственниками. В этих краях семейные узы ценились высоко, и своих родичей он, конечно, старался прикрывать.
Впрочем, в глубине души староста и сам недоумевал: хотя чета Чжао и не пользовалась любовью односельчан, до открытого столкновения с властями они вроде бы не доходили. А если те и вправду натворили дел, то ему, старосте, оставалось только развести руками.
На сей раз стражник Цзэн был нанят У Цинюанем специально для острастки. Всё было обговорено ещё по дороге, поэтому на старосту они даже не посмотрели. Стоило только паре из семейства Чжао под улюлюканье соседей приволочься к воротам, как стражник тут же продемонстрировал всю свою властность.
— Вы и есть семейство Чжао? Прекрасно! Надо же, какая у вас на двоих наглость — преступать законы династии! Братья, вяжите их и уводим!
Перед лицом казенных стражников чета Чжао сразу растеряла всю храбрость. Их притащили к воротам, они ещё и сообразить ничего не успели, как стражники с ходу отдали приказ об их аресте — от страха у обоих буквально подкосились ноги.
Староста тоже перепугался и бросился наперерез, пытаясь их остановить и расспросить.
Однако стражник Цзэн и не думал ничего объяснять, продолжая выполнять приказ о задержании. И тогда из-за его спины вышел У Цинюань и сдержанно, но почтительно обратился к старосте:
— Староста, это я обратился к властям. Думаю, слухи, ходившие по деревне последние два дня, дошли и до вас. Эти лживые сплетни нанесли тяжелейший удар по репутации моего брата Чжоу и брата Линя. Если не положить этому конец, боюсь, их жизни будут испорчены навсегда. Полагаю, вам самому было бы трудно разобраться в таком деле, так что мне пришлось заявить на них властям, чтобы восстановить наше честное имя.
— Это... это как же... — остолбенел староста.
Окружающие сельчане тоже замерли. Никто и помыслить не мог, что У Цинюань решится дойти до уездной управы!
Чета Чжао и вовсе потеряла дар речи. С самого основания их деревни ещё не было случая, чтобы из-за какой-то смерти бежали жаловаться властям, а этот наглец пошёл в управу из-за каких-то сплетен! Да они с ума сошли, что ли?!
— Братец У, тут ведь наверняка какое-то недоразумение! Такие дела мы должны решать внутри деревни, зачем же выносить сор из избы и тащиться к властям?
Староста утирал со лба холодный пот, испытывая горькое раскаяние. Мало того что Чжао приходились ему родней, так ещё и появление преступников в деревне бросало тень на её репутацию. И почему этот братец У такой нетерпеливый? Все вопросы можно было уладить за закрытыми дверями, к чему поднимать такой шум?
— Не беспокойтесь, староста, я обратился к властям лишь за справедливостью. В деревне столько народу, и я понятия не имею, кто именно распускал эти грязные языки. Я знаю лишь то, что открытый конфликт у нас был только с семьей Чжао, так что они — главные подозреваемые. Если выяснится, что дядя Чжао и ттука Чжао здесь ни при чем, я непременно попрошу господ стражников отпустить их, а сам поклонюсь им в ноги и попрошу прощения. Но если это их рук дело, то я прослежу, чтобы власти вернули нам доброе имя и справедливость. Я верю, что суды нашей Великой Ся способны защитить простых людей.
У Цинюань держался уверенно и не собирался отступать ни на шаг.
— Этот парень прав! Есть проблема — иди к властям, мы всегда восстановим справедливость для простого народа! Очернить чьё-то честное имя — всё равно что довести человека до смерти. Старый староста, это дело уже переступило черту закона, тяжесть проступка такова, что миром тут не разойтись, так что можешь не беспокоиться. Предоставьте всё нам, стражникам. Разберёмся во всем как положено, выявим и притащим сюда каждого причастного к этому грязному делу, а языки им повырываем!
Стражник Цзэн сыграл свою роль безупречно. Похлопав старосту по плечу и обведя суровым взглядом притихшую толпу крестьян, он громогласно отчеканил каждое слово.
При звуках его угрожающего голоса несколько стоявших в толпе баб заметно затряслись и тут же втянули головы в плечи. Очевидно, именно эти сплетницы и были теми самыми крысами, что раскачивали лодку и раздували слухи.
Заполучив виновных, стражник Цзэн не стал больше задерживаться и увёл своих людей. У Цинюань тоже не стал оставаться, чтобы утешать застывшего в растерянности старосту и приглушённо шушукающихся односельчан, а сразу подозвал потерявших дар речи Линь Лаогэня и остальных мужчин, и они тут же скрылись.
***
Следующие два дня У Цинюань и члены семьи Линь почти не показывались на людях.
Захаживал ли староста или кто-то из сельчан пытался расспросить их на улице — никто из домашних не давал никаких комментариев, ожидая решения властей. Даже когда сам староста заявился к ним в дом, У Цинюань остался непреклонен. Даже всегда мягкий и простодушный Линь Лаогэнь в этот раз словно переродился — он был готов довести дело до конца в официальном суде, лишь бы добиться правды.
К этому моменту все наконец поняли: У Цинюань шутить не намерен и не остановится до тех пор, пока сплетни не будут опровергнуты, а честное имя братца Чжоу и брата Линь А-Мо не будет очищено.
Подумаешь, пара грязных слухов — а теперь всё дошло до самого суда, и весть об этом разнеслась по всем соседним деревням! Теперь деревня Ивовая прогремела на всю округу. Староста не находил слов от досады, а односельчане тряслись от страха.
Впрочем, реакцию У Цинюаня и семьи Линь трудно было назвать необоснованной: каждый прекрасно помнил, до чего омерзительными были те слухи. Если бы У Цинюань и Линь Лаогэнь не отреагировали столь молниеносно, ещё немного — и Линь А-Мо не выдержал бы травли и покончил с собой, либо просто не смог бы жить в родной деревне. Да и у близкого друга Линь А-Мо, братца Чжоу, репутация была бы безнадежно испорчена.
Случись такое, на месте У Цинюаня и родных любой родитель или старший родственник поступил бы точно так же. Многие совестливые сельчане прекрасно их понимали: хоть они и считали обращение в управу излишне крутой мерой, сами-то они были чисты перед совестью и страдать не боялись.
А вот те, у кого рыльце было в пушку, теперь дрожали от страха, боялись нос высунуть из дома и держали языки за зубами — стражники внушали им суеверный ужас, и они опасались, как бы их самих не сгребли в застенок.
Деревенские ходили на цыпочках, староста сходил с ума от хлопот — его благоверная проела ему плешь требованиями вызволить семейство Чжао, да и Чжао Хайшэн, до которого дошли слухи, примчался из посёлка умолять о помощи своего «дорогого дядюшку». Но как бы староста ни бегал в посёлок и какими бы уговорами ни пытался разжалобить стражников, те оставались непреклонны.
Хуже всего было то, что, сколько бы чета Чжао ни отрицала свою вину, староста и сам понимал: сплетни распустили именно они. Дураком он не был и прекрасно знал нутро своих непутёвых родственников.
Еще больше старосту удручало то, что как бы чета Чжао ни артачилась, получивший указания стражник Цзэн делал свою работу на совесть. Не признают вину? Ничего страшного. Стражник прямо заявил приходившему за новостями старосте, что те уже во всём признались и поставили отпечатки пальцев на признании. В конце концов, арестованные сидят в их камере, так что им и карты в руки.
Впрочем, было ли то признание добровольным или нет, но сам факт того, что чета Чжао занималась клеветой и чернила братца Чжоу и Линь А-Мо, в деревне воспринимался как непреложный итог. К тому же сплетничали-то больше всех как раз те бабы, что водили дружбу с женой Чжао: будучи соучастницами, они теперь сидели тихо, как мыши под веником, и даже писнуть не смели от страха.
Что же до ватаги детей, тайком сбегавших в посёлок поглазеть на скандал вместе с Линь Тяньбао, то они вернулись домой поздно и, испугавшись отцовского ремня, тут же во всём признались: мол, ничего дурного не делали, просто сбегали в посёлок за засахаренными фруктами и поглазели на представление.
И тогда весть о том, что Чжао Хайшэн сидит на двух стульях и крутит шуры-муры с мальчиком из весёлого дома, а на деле — хотя и казался таким работящим — оказался клиентом борделей, разлетелась по деревне с быстротой лесного пожара, повторив судьбу старых сплетен о Линь А-Мо.
В сочетании с новостью об аресте четы Чжао общественное мнение в деревне мгновенно сменило курс. Никому не пришлось направлять толпу — пересуды переключились на семью Чжао, ведь не зря говорят, что лежачего не бьют.
А что до зерновой лавки Цяня — Сунь Баочжу даже палец о палец не пришлось ударить. Желающие занять хлебное место управляющего сами подсуетились, и уже на следующий день лавочник лишился своего тёплого местечка.
Семейство Чжао доводилось старосте родней, и из-за их грязных делишек тот извёл все нервы. В конце концов, не найдя иного выхода, он снова пришёл на порог дома семьи Линь и У Цинюаня, переступив через собственную гордость.
— Староста, раз уж вы замолвили за них слово, об этом можно поговорить. Пусть они явятся перед всей деревней, открыто признают, что распускали грязную ложь, принесут извинения моему брату Чжоу и брату Линь А-Мо и восстановят наше честное имя. Мы люди деревенские, до крайности доводить не станем, нам нужна лишь справедливость.
Рагу из говядины тушилось достаточно долго — пришло время снимать крышку. Бесстрастным голосом У Цинюань выдвинул свои условия.
— Верно! Пусть перед всей деревней во всём признаются, вернут доброе имя моему А-Мо и брату Чжоу, тогда я больше не стану преследовать их.
Линь Лаогэнь тоже кивнул, хотя лицо его по-прежнему было мрачнее тучи. Чему тут радоваться после всего пережитого? Он был готов собственными руками придушить эту парочку.
Однако требовать их крови было бы чересчур жестоко, да и главной задачей сейчас было смыть позор с детей.
— Хорошо, я передам им.
У Цинюань и семья Линь наконец смягчились. Староста шумно выдохнул и поспешно кивнул: такое требование не казалось чрезмерным — всяко лучше, чем гнить в тюремных застенках.
Выйдя со двора Линей, староста без передышки помчался в посёлок. Долго уговаривая стражника Цзэна и докинув ещё с десяток медных монет, он наконец добился свидания с томившейся в заточении пару дней четой Чжао и изложил им условия У Цинюаня.
Требование прилюдно объясниться и принести извинения звучало вполне разумно, но стоило им пойти на это, как честное имя брата Линя и братца Чжоу было бы очищено, зато сами они покрыли бы себя несмываемым позором и стали всеобщим посмешищем. После такой подлости и низости кто в здравом уме захочет водиться с их семейством?
Однако в случае отказа им предстояло и дальше париться в застенках. Стражник Цзэн, конечно, не применял к ним пыток, но сырая, тёмная камера, где кишели крысы, и томительное ожидание неизвестности уже успели довести обоих до полубезумного состояния.
В конце концов, после долгих увещеваний и ругани со стороны старосты, уставшая от заточения парочка скрипя сердцем дала согласие. Под конвоем стражника Цзэна они вернулись в деревню, и там, на деревенском гумне, на глазах у всех односельчан — от мала до велика — опустились на колени перед Линь Лаогэнем. С затаенной злобой, но не смея и писнуть, они протянули приготовленные их сыном дары в знак извинения, после чего с перекошенными от стыда лицами зачитали «Письмо с извинениями», специально составленное для них У Цинюанем...
***
Глава 32
У Цинюань переселился в этот мир совсем недавно — если сложить всё время, едва набралось два с небольшим месяца. За этот период забот хватало с избытком, и изучать местную письменность руки у него ещё не доходили, но это никоим образом не мешало ему составить грамотное покаянное письмо.
Пусть традиционные иероглифы он не осилил бы, но упрощённые писать умел отлично. А при помощи грамотного Линь Тяньбао, который помог перевести текст на нужный лад, подготовить для четы Чжао специальное послание с извинениями оказалось проще простого. Раз уж было потрачено столько сил, грех было не заставить эту парочку как следует отмыть репутацию братца Чжоу и Линь А-Мо!
Что же до содержания этого письма, то У Цинюань человеком древности не был и вычурных стихов с заумными оборотами писать не умел. Но в современной жизни он всё-таки получил образование, так что составить доступный, понятный каждому деревенскому жителю текст ему было вполне по силам.
Сколько себя помнили старики в Ивовой, а самой деревне стукнуло уже больше ста лет, здесь не обходилось без сплетен и перемывания костей. Но чтобы кто-то из-за пары злых языков дошёл до уездной управы, да ещё заставил обидчиков под конвоем каяться перед всей деревней — такое на их памяти происходило впервые.
http://bllate.org/book/20032/1977528
Готово:
