Вообще-то император Шуньюань прекрасно знал, что Шэнь Чжэн прибыл в столицу. Но он все равно его не принимал, потому что не знал, как смотреть в глаза этому брошенному сыну. Отеческой любви не было и в помине, а вот стыд и чувство вины — свойства вполне человеческие, так что он тянул до последнего, хоть до скончания века. И надо же, Цао Фанчжэн, свалившись как снег на голову, нежданно-негаданно и самого императора Шуньюаня вынудил взойти на гору Лян[1]. Теперь Шэнь Чжэн не только вызволил Лю Циин, но и собственными силами добился того, чего не мог получить прежде, — аудиенции у государя. Можно не сомневаться: не пройдет и часа, как явят открытый указ, а это куда быстрее и действеннее любых окольных намеков Вэнь Чжо.
Цао Фанчжэн все еще трясся, распластавшись на земле; кто-то уже доложил о происшествии патрульному цензору. Едва вмешались люди из Цензората, провинциальные чиновники с молчаливым единодушием отступили назад, мечтая раствориться в воздухе, лишь бы на них не обратили внимания. И неудивительно: кто из служивых не трепещет перед этими государевыми очами, и чуть что — подают обвинительный доклад?
Толпа расступилась, и открыла стоявшего за нею Вэнь Чжо. Он просто спокойно стоял, но и беленая стена подле него, и серый кирпич, и кустик горькой хризантемы — все будто тронули за незримую струну, и они вмиг ожили, задышали. Погасив свою завораживающую улыбку, он подобрал полы платья и с ледяным лицом шагнул к центру зала; даже ветерок задержался возле него на лишний круг.
— Это же... Вэнь-дажэнь!
— Так это и есть дажэнь Вэнь Чжо?
Кругом прошелестели восхищенные вздохи. Все знали, что глава академии Ханьлинь обликом прекрасен, как нефрит, но никто не представлял, до какой степени.
Цао Фанчжэн, будто только сейчас очнувшись от кошмара, ухватился за последнюю соломинку: он быстро подполз к ногам Вэнь Чжо и вцепился в край его халата:
— Вэнь-дажэнь... Вэнь-дажэнь! Умоляю, замолвите за меня слово перед государем! Я-я-я... никакого непочтения не имел в виду, это все недоразумение!
Слезы и сопли залили лицо, он скомкал подол Вэнь Чжо, но тот даже не взглянул на него, а лишь бросил Лю Циин:
— Иди сюда.
И Лю Циин на глазах у провинциальных чиновников и стражи, с кровавой полосой от плети, в разорванном платье, но с гордо поднятой головой прошла и встала за спиной Вэнь Чжо. Цзян Маньнюй поспешно скинула верхнюю одежду и набросила ей на плечи, а потом яростно уставилась на Цао Фанчжэна. Одна худая, другая плотная, одна высокая, другая низкая… они замерли по обе стороны от Вэнь Чжо, полные немого согласия.
Зеваки онемели от изумления.
Только тогда Вэнь Чжо неторопливо наклонился и сверху вниз посмотрел на обезумевшего от ужаса Цао Фанчжэна. На губах его заиграла яркая до жути улыбка.
— Цао-дажэнь все еще хочет, чтобы я просил за него?
— Она... Вы... — в душе Цао Фанчжэна все окончательно умерло. Его окоченевший разум даже не мог связать Вэнь Чжо с округом Бо шестилетней давности.
Он понял одно: он пропал, «румяная воровка» — человек Вэнь Чжо.
Вэнь Чжо с досадой отшвырнул его ногой, но с первого раза не получилось: пришлось пнуть еще раз. После этого он направился к Шэнь Чжэну, который уже праздновал победу.
Шэнь Чжэн, ожидавший от Вэнь Чжо хотя бы капли благодарности, так и стоял с поясом, застегнутым лишь наполовину: застежка болталась где-то у бедра, а руки были сложены на груди, и указательный палец легонько постукивал по локтю. Вся его поза дышала непринужденностью. Но Вэнь Чжо, как был безжалостен к Цао Фанчжэну, так ни капли тепла не подарил и ему, до конца выдерживая роль язвительного и непримиримого.
— На глазах у всех дянься заступился за какую-то ничтожную служанку?
Шэнь Чжэн, доведенный до крайности, лишь усмехнулся:
— Ничтожная служанка? Да ведь она из вашего дома.
— Если она и вправду беглая разбойница, угрожающая жизни хозяев, то цензор Цао, задержав ее, разве был не прав?
Шэнь Чжэн, склонив голову, глядел на Вэнь Чжо без гнева, но с каким-то предупредительным спокойствием, словно заранее знал, что тот окажется каменно-бессердечным.
— Не прав в том, что «нет высоких и низких, благородных и подлых, и у каждого есть свое достоинство». Даже если она и разбойница, нельзя принародно срывать с нее одежду и стегать плетью.
«У каждого есть свое достоинство»? Цзян Маньнюй и Лю Циин переглянулись: вроде бы и поняли, а вроде и нет. Слова звучали свежо, но, если вдуматься, веяло от них какой-то весомой тяжестью.
Вэнь Чжо, казалось, и гневался, и досадовал; он не удержался от насмешки:
— Цао — знатный род. Цензор, искореняя зло ради народа, пусть и перешел меру в средствах, но все здесь присутствующие способны это понять. А дянься, напротив, раздул это мелкое дело — и вот я тоже оказался втянут в него безо всякой нужды.
Услышав это, Шэнь Чжэн сделался совершенно спокоен и, будто безмолвно отрезая себя от этих «всех присутствующих», о которых говорил Вэнь Чжо, продолжил:
— ...И правда, змея в цветах… Простите, но я не понимаю. И мне это не нравится.
— А если дянься это не нравится, это дает право переворачивать порядок высших и низших?
— Не надо вешать на меня такие ярлыки. Переворачивать порядок я не в силах. Это в лучшем случае яд против яда.
— Кого же вы назвали ядом?
Вопрос прозвучал опасно. Цао Фанчжэн подавлял Лю Циин, а Шэнь Чжэн, в свою очередь, подавил Цао Фанчжэна императорской властью. Если он назвал это ядом, то оскорбил самого высочайшего.
Шэнь Чжэн помолчал, потом с удивленным лицом ответил:
— Я имел в виду «яд» из «Чжоу и»[2] — «посредством этого яда править Поднебесной», в значении «управлять, упорядочивать». Чжанъюань-дажэнь столь обширно учен, что же тут непонятного?
Мяч был переброшен обратно, и теперь в опасном положении оказался Вэнь Чжо. Он потемневшим взглядом встретился с глазами Шэнь Чжэна, а тот и не подумал отвести взора. Его прямой, открытый взгляд, казалось, пробивал старательно выстроенную твердую скорлупу и проникал прямо в сердце. Глаза Вэнь Чжо, точно озеро ранней весной, вмиг оттаяли, и под водной гладью мелькнуло что-то едва уловимо лукавое. Он выдохнул совсем тихо и, понизив голос, сказал Шэнь Чжэну:
— В зале Уин — ни слова о Весеннем турнире.
Бросив это предостережение, он развернулся и зашагал прочь, не дав никому опомниться.
Подойдя к Лю Циин, он спросил:
— В порядке?
Лю Циин давно уже переняла хитрость Вэнь Чжо: она поспешно прижала руку к груди, скорбно изогнула брови и, зашипев и заохав, сникла, будто из нее вынули полдуха:
— Не в порядке. Лечиться надо. Нужны деньги.
Вэнь Чжо оглядел ее с головы до ног, и уголки его губ приподнялись:
— По-моему, это тебе лучше найти старика-лекаря.
Лю Циин поперхнулась и тут же сообразила: это он старые счеты сводит! Вчерашнюю пикировку до сих пор помнит.
— До чего же мелочный у нас дажэнь, — буркнула она Цзян Маньнюй.
— Ну, он и раньше таким был, — с полной невозмутимостью отозвалась та.
Шэнь Чжэн, завороженный живым, красочным лукавством Вэнь Чжо, на мгновение потерялся в своих мыслях, а когда очнулся и снова взглянул на Лю Циин, то не увидел в ней и тени обиды. Эти несколько человек перекидывались словами так легко и свободно, что чувствовалась в них неразрывная близость.
— Начать игру в шкуре пушечного мяса — это по-настоящему жестко, — усмехнулся Шэнь Чжэн.
Когда весть о происшествии в гостевом дворце достигла дворца, Цао Фанчжэна немедленно заключили под стражу, а Шэнь Чжэн, как и мечтал, удостоился приема у императора Шуньюаня.
Государев тесть Цао как раз наслаждался дома спектаклем, когда ему доложили, что сын провинился великим непочтением. Род Цао мгновенно охватила паника; был встревожен даже наследный принц, который пытался всеми правдами и неправдами вымолить прощение для своего неразумного дяди. Но дальнейшее уже не требовало участия Вэнь Чжо: принцу все равно не удалось бы выпросить снисхождения — партия достойного князя стерегла добычу ястребом и ни за что не позволила бы Цао Фанчжэну перевернуть доску.
Вообще-то Вэнь Чжо был прав: замысел Шэнь Чжэна вышел совершенным, но он и впрямь записал обоих в список ненависти наследного принца. Для Вэнь Чжо это мало что значило: он не впервые валил наследного принца, и игра стоила свеч. Но для Шэнь Чжэна, оно того стоило? Принц — и вдруг заступается за честь простой служанки. Неужто за десять лет ада в Наньпин он так испил все горечи мира, что пришел к таким прозрениям?
На однополую любовь иллюзий уже не осталось, но если кто-то готов ценить достоинство простолюдина и способен что-то двинуть вперед, то это... было бы не так уж плохо.
Вэнь Чжо снова и снова прокручивал в голове каждую встречу с Шэнь Чжэнем и вынужден был признать: рядом с дерзким и нахальным «прелестен» тот суровый взгляд, что появлялся у Шэнь Чжэна в минуты серьезности, куда труднее было выдержать.
Сейчас Вэнь Чжо сидел в кабинете. Цзян Маньнюй перевязывала Лю Циин рану: длинный уродливый рубец от плети был багрово-красным, сочащимся тонкими нитями крови. Белоснежный лекарственный порошок лег на рану, и Лю Циин пронзила такая боль, что в глазах у нее потемнело, а плечи задрожали. Но с такой раной ничего другого не придумаешь — только терпеть. Закусив губу, она натянула платье и спросила:
— Дажэнь, пятый принц все эти странные речи из Наньпина принес?
Вэнь Чжо очнулся от раздумий, взял белый камень и замер над доской:
— Я в Наньпине не был, не знаю.
Лю Циин выплюнула обезболивающую пилюлю, что держала под языком, и отхлебнула сахарной воды:
— Или это я не разглядела гору Тай? Слишком уж он не похож на то, что о нем говорят.
— А он славный малый, — подала голос Цзян Маньнюй. — У нас в доме никакой важности из себя не строил, а когда давеча всех напугал, так и вовсе было похоже на правду.
Впечатления людей так легко сменяются: в мгновение ока Цзян Маньнюй уже забыла, что собственными глазами видела, как Шэнь Чжэн залезал под стол.
— Дажэнь, ведь верно? — спросила она.
Вэнь Чжо заменил белый камень и переставил несколько черных, отвечая рассеянно:
— Неверно.
Лю Циин подмигнула Цзян Маньнюй и с ехидцей усмехнулась:
— Как это ты говоришь, что пятый принц славный малый? Ведь не тебя он по лицу гладил!
Едва прозвучали эти слова, как раздался легкий стук: камень выпал из пальцев Вэнь Чжо на столешницу. Он поднял глаза, и в глубине их еще плавала досада от того, что ему так бесцеремонно напомнили о конфузе.
— Если вам двоим уж так нечем заняться, ступайте на задний двор и выкорчуйте в цветнике всю камелию, а мне не мешайте работать.
Камелию? Лицо Лю Циин дрогнуло. Ведь помощник министра Се, объясняясь в чувствах, подарил именно камелию. Сначала Вэнь Чжо любил растение под названием «трава бессмертия», а под влиянием Се Ланъяна привязался к камелии и развел ее на заднем дворе немало. Лю Циин помнила: прошлый раз Вэнь Чжо выкорчевывал камелию, когда только вернулся в столицу и узнал, что Се Ланъян женился. Та девушка оказалась нежной и благовоспитанной — с первого взгляда видно, что из благородного дома. Узнав, что Вэнь Чжо близкий друг и соученик Се Ланъяна, к тому же только справивший новоселье, она даже специально прислала чайный набор из голубого фарфора. Говорили, он был обожжен в печах Жуяо, страшно дорогой, она три дня выбирала, пока не остановилась на нем. Вэнь Чжо принял подарок, а потом на глазах у Се Ланъяна швырнул его о каменную плиту. Тончайший фарфор разлетелся вдребезги, драгоценное изделие стоимостью в сто лянов обратилось в гору черепков. Се Ланъян дал ему излить гнев, не проронив ни слова, а когда он выплеснул все, до отказа натянутый, стиснул его в объятиях, и сквозь прерывистые, судорожные всхлипы прорвалось лишь горькое: «Все не так, как ты думаешь...»
У Вэнь Чжо была своя гордость, он не так легко уступал: целых два года он жестоко дулся на Се Ланъяна, и только когда однажды, сопровождая императора на осенней охоте, вновь попал под дождь и простуду на горе Цинпин, а Се Ланъян ночь напролет, без единой жалобы, подкладывал дрова в огонь и менял холодные полотенца, — лед в сердце Вэнь Чжо начал понемногу таять.
С виду два этих дня были тихи и безветренны, но с чего бы ему вдруг то «Оду Ваньшань» назад требовать, то камелию выкорчевывать?
Лю Циин не вправе была вмешиваться в сердечные дела Вэнь Чжо, но все равно испытывала глухую боль. Она тихо притворила дверь и вместе с Цзян Маньнюй на цыпочках выскользнула вон. Цзян Маньнюй по-деловому взвалила на плечо мотыгу:
— Копаем?
Лю Циин стиснула зубы:
— Копаем! Как это он один обязан был жениться, а наш господин почему-то смог устоять!
В кабинете всю ночь горел светильник.
Перед Вэнь Чжо на столе лежали рядом три доски. Он молча глядел на них, а в голове уже разворачивался свиток: штрих за штрихом проступали партии трехлетней давности. Каждая из тех трех битв, каждый ход, каждая атака и защита были отмечены печатью божественного мастерства. Следуя картине, запечатленной в памяти, он до последней черточки восстановил все три игры, а затем принялся разбирать их с самого первого камня, снимая последовательность ходов с точностью вчерашнего дня.
Костяшки пальцев у него побелели: он уже выбился из сил. Но в этом разборе не могло быть ни единой ошибки. Он обязан был воссоздать все безупречно.
Во всем мире только он один с его отточенным мастерством и почти невероятной памятью был способен перевернуть эту доску ради Шэнь Чжэна.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Гора Лян (梁山) — гора из классического романа «Речные заводи», где собирались вынужденные стать разбойниками герои; выражение «взойти на Ляншань» означает быть доведенным до крайности, вынужденным действовать против собственной воли.
[2] Чжоу и (周易) — «Книга перемен», древнейший китайский философский текст, основополагающий трактат конфуцианской и даосской мысли.
http://bllate.org/book/17970/1732034
