Цао Фанчжэн был младшим братом покойной императрицы Цао.
За время правления императора Шуньюаня скончались две императрицы: одна — мать достойного князя, урожденная Лю, а вторая как раз эта, из рода Цао. Около семи лет назад Цао за кротость, изящество и тихую добродетель была возведена в сан императрицы, но не прошло и месяца, как император Шуньюань внезапно решил тайно отправиться в округ Мянь — родные края Вэнь Чжо. В ту поездку его сопровождала только дворцовая стража, и никто не знал о ее цели. Передавали лишь, что вернулся император в глубокой печали, и императрица Цао заботливо ухаживала за ним. Но в дороге государь, на беду, заразился оспой, а из-за подавленного состояния духа болезнь по возвращении вспыхнула с новой силой. Императрица несколько ночей утешала и успокаивала его, и тоже заразилась. Последовало отчаянное, опаснейшее лечение; в конце концов император Шуньюань поправился, а императрица Цао скончалась.
Император Шуньюань терзался безмерной виной и немедля провозгласил ее сына — тогда еще второго принца — наследником престола. А чтобы заткнуть рты, он, не дав сановникам опомниться, сразу же пожаловал старшему сыну Шэнь Би титул достойного князя, разом обрубив тому все надежды на престол. Однако этот шаг — обойти старшего и возвысить младшего — только раззадорил остальных принцев: каждый решил, что и он достоин, и среди них оказался Шэнь Чэнь.
Родня императрицы Цао по матери тоже извлекла немалые выгоды. Ее никчемные братцы получили чиновничьи посты и, прикрываясь положением наследного принца, какое-то время бесчинствовали напропалую, и никто не смел их тронуть. Страдали от спеси клана Цао не только такие, как Шэнь Чжэн, но и не имевшие сильной опоры принцы вроде Шэнь Чэня. Вот почему Шэнь Чэнь так люто ненавидел родичей императрицы и, взойдя на престол, готов был вырезать их до последнего.
Этого самого Цао Фанчжэна в свое время не оставили служить в столице, а отослали в нищий округ Цянь. Император Шуньюань поначалу возлагал на него надежды, но за все эти годы тот ничем особым не отличился, и государь постепенно забыл о нем. Вообще Шуньюань за всю жизнь только по своей первой любви (наложнице Чэнь) тосковал неустанно; угрызения же совести перед родом Цао давно выветрились под натиском времени. И сколько Цао Фанчжэн ни молил перевести его обратно в столицу, император раз за разом отказывал, ссылаясь на отсутствие мест. Так и проторчал он в округе Цянь шесть лет.
Вернуться в столицу ему удалось лишь благодаря Весеннему турниру. Это грандиозное событие стало для многих провинциальных чиновников поводом подать прошение о прибытии ко двору. Император Шуньюань пребывал в добром расположении духа и, если не случалось ничего из ряда вон, обычно позволял им явиться, чтобы поглазеть на праздник, а заодно лично засвидетельствовать почтение государю. Провинциальных чиновников по обычаю селили в гостевом дворце, а императорским родичам, таким, как Цао Фанчжэн, оказывали еще более высокий прием. И чтобы блеснуть этой честью, он даже не поехал в родовую усадьбу Цао.
Сейчас Цао Фанчжэн, безусловно, стал центром толпы. Он стоял, в огромных, расшитых золотом сапогах с узором звериных морд. Выпитое вино окрасило его нос в глянцево-красный цвет; чудовищных размеров жирный живот подпирал пояс, а толстогубый квадратный рот, оживленно шевелясь, вещал:
— Милостивые государи, вы не знаете...
Сжимая в руке плеть, он с высоты своего величия отогнул ворот платья Лю Циин, обнажив под ключицей, над грудью круглую темно-красную метку.
— Эта женщина — сбежавшая из округа Цянь «румяная воровка»!
— А кто такие «румяные воровки»? — загудели в недоумении чиновники из разных провинций, что проживали в гостевом дворце; обступив Цао Фанчжэна, они выражали смесь любопытства и лести.
Но главное, что тот самый звездный круг, которого жаждал Цао Фанчжэн, сложился.
— В те годы на переправе Лянхэ в моем округе Цянь объявилась шайка воровок: они зазывали к себе богатых купцов и чиновников, плывших на лодках. Купцы и чиновники, не чуя подвоха, отправлялись за ними в деревню. Наутро их, до нитки обобранных, выбрасывали на большую дорогу.
— Да неужто бывают такие чудеса? — ахнул кто-то.
— Я, как узнал об этом, пришел в ярость! — продолжал Цао Фанчжэн. — Как смеет этот сброд бесчинствовать в моих владениях? Я тотчас повел солдат на подавление, но воровки нарядились добропорядочными поселянками и смешались с простым людом — поди отличи. Но меня этим было не провести! Я приказал отряду солдат переодеться богатыми купцами и высадиться на переправе. Они, разумеется, тут же попались воровкам на глаза. А когда те уже готовились нанести удар, заранее укрытые в засаде солдаты разом налетели и перехватали всех до единой. Тут-то и выяснилось, что вся та деревня, от мала до велика — сплошь воровки!
Кто-то первым начал рассыпаться в похвалах:
— Цао-дажэнь поистине мудр и отважен, искореняет зло ради народа!
— Цао-дажэнь столь изобретателен в замыслах — я, недостойный, посрамлен.
— Жителям Цяньчжоу повезло!
— Кто бы мог подумать — целая шайка воровок, захватившая деревню! Уму непостижимо.
Цао Фанчжэн все больше входил во вкус:
— Нет-нет. Они и были местными крестьянками. Просто, пока мужчины ушли возводить дамбы, они предались разврату и принялись творить зло.
— Так все мужчины из той деревни строили дамбу? — изумился один из слушателей. — Отчего же не оставили хоть немного в деревне, чтобы приструнить беспутных баб?
— Эх, тунъинь[1], вы, видно, не знаете, — отозвался сосед. — Семь лет назад в округе Цянь случилось страшное наводнение, снесло несколько деревень, народ лишился крова. Двор даже выделил немало серебра на помощь пострадавшим. Так что дамбу надо было строить — и строить как можно скорее.
— Ах, вот оно что.
Цао Фанчжэн холодно усмехнулся:
— Именно так. Двор проявил такое сострадание к пострадавшим, а они, вместо того чтобы отплатить благодарностью, сбились в разбойную шайку. Поймав их, я сперва хотел попросту всем головы снести, но, памятуя, что в нашей Великой Цянь всегда не хватало рук, проявил снисхождение: каждой выжег на груди особое клеймо, нарек их «румяными воровками» и распродал по музыкальным палатам и усадьбам в услужение. Заодно и хозяевам предупреждение: увидите метку — будьте настороже.
— Но как же «румяная воровка» могла оказаться в столице?
— Верно! Гляньте-ка, она и одета совсем не так, как простолюдинка. Одно это платье на ней, уж не из павильона Цуйюй ли?
Заплывшие глазки Цао Фанчжэна прищурились: он и сам заметил, что наряд на Лю Циин не из дешевых. Пусть она и не походила на хозяйскую дочку из знатного дома, было видно, что живется ей небедно. Он вдруг вскинул плеть и резко хлестнул, разорвав на груди Лю Циин сиреневый шелк и оставив длинный кровавый след.
Будь на ее месте обычная женщина, схваченная казенными людьми, в изодранной одежде и под таким жестоким обращением, она бы сгорела со стыда, залилась слезами и предпочла бы разбить голову о стену, лишь бы спасти остатки чести.
Но Лю Циин не только не проронила ни звука, но и нимало не заботилась об устремленных на нее взглядах — удивленных, презрительных, изучающих. Она стояла на коленях, прямая как струна, и эти взгляды были для нее все равно что выдохшийся мутный и безвкусный вчерашний чай, неспособный поднять и ряби. Платье на ней разошлось, след от плети сочился кровью, но в глазах не было ни слезинки. Напротив, они горели таким ярким, пугающим огнем, словно в них таился безжалостный клинок, готовый вырваться и искромсать Цао Фанчжэна в клочья. Окрестные чиновники втайне содрогнулись и, подавленные этим взглядом, опускали глаза, отворачиваясь. Воздух будто стал на несколько градусов холоднее.
— Вы только поглядите на этот взгляд! Да разве так смотрит женщина? — Цао Фанчжэн, прикрываясь стражей, не выказывал ни тени страха. — В тот год, когда гнали партию «румяных воровок», там была одна девчонка лет шестнадцати. Темной ночью она заточила древесный сук, как нож, ранила стражника и увела восемнадцать воровок в пределы округа Бо.
— Что? Округа Бо? Но ведь тогда там... — кто-то осекся на полуслове.
Бочжоу в те годы был под началом Вэнь Чжо, а в последнее время этот господин, можно сказать, взлетел до небес и стал при императоре первым человеком. Пусть он не создавал клик, не вступал в союзы, с виду был распутником без тени интереса к власти, но он был истинным, подлинным властодержцем. Потому что все, что он говорил, император Шуньюань в конце концов принимал. И дело было не только в глубокой учености Вэнь Чжо и дельности его слов, но и в том исключительном доверии, каким император его одаривал. Словом, человек этот был особенный, и когда разговор стал подбираться к Вэнь Чжо, несколько провинциальных чиновников уже начали потихоньку помышлять о бегстве: боялись испачкаться.
Цао Фанчжэн, впрочем, так глубоко не задумывался: во-первых, Вэнь Чжо уже четыре года как покинул округ Бо, а во-вторых… что за беда наказать «румяную воровку», какое это может иметь касательство до главы академии Ханьлинь?
— Я немедленно снесся с властями округа Бо, и они всеми силами помогали в поимке, — продолжал он. — Жаль только, что девка та была от природы злобной и дьявольски хитрой: она не пошла вглубь округа Бо, а перевалила с шайкой через горы и скрылась в другом месте. И надо же — сегодня, увязавшись за одним заложником-принцем, она средь бела дня объявилась в столице! Но она наткнулась на меня. И вот, я связал ее по рукам и ногам!
— Браво! Цао-дажэнь воистину зоркий глаз!
— Зоркий глаз? По-моему, так слепая курица, — раздался из-за толпы ленивый и наглый голос. Тот самый пятый принц, что ускользнул раньше всех, теперь вразвалочку вышел вперед; раздвинув людей, он проследовал прямиком к Цао Фанчжэну и Лю Циин и без малейших церемоний поднял женщину на ноги. В гостевом дворце местные стражники, разумеется, стояли на самой низшей ступени, и, каким бы ни было двусмысленное положение Шэнь Чжэна, он все же оставался принцем. Как они смели ему препятствовать? У Лю Циин от долгого коленопреклонения затекли ноги; она пошатнулась, но Шэнь Чжэн поддержал ее крепко, и она устояла.
Она глядела на Шэнь Чжэна с изумлением. Когда все началось, и принц скрылся, она ничуть его не винила: это было вполне объяснимо. Они — люди низкого звания, с Шэнь Чжэном у них не было никаких отношений, а к тому же Вэнь Чжо только что выставил его вон, залепив пощечину. С какой стати ему теперь за них заступаться? С самого начала она не возлагала надежд на Шэнь Чжэна, а велела Цзян Маньнюй бежать к Вэнь Чжо и просить помощи. И даже когда стражники прижали ее к земле, рвали ворот, стегали плетью, она ни словом не обмолвилась о Вэнь Чжо, боясь неосторожной репликой нарушить его замыслы.
И вот теперь первым перед ней стоял Шэнь Чжэн.
В этот самый миг Вэнь Чжо и Цзян Маньнюй на экипаже добрались до места. Вэнь Чжо вышел; ветер тронул полы его платья и скользнул по нежному лицу. У стоявших на воротах стражников при виде его перехватило дыхание и зашлось сердце. Пусть это и был мужчина, но красота его была слишком потрясающа. Вэнь Чжо равнодушно показал нефритовую бирку; те, глянув, облились холодным потом и поспешно рухнули на колени:
— Чжанъюань!
Не проронив ни слова, Вэнь Чжо перешагнул порог. Оказавшись внутри, он увидел, что обстановка накалена до предела. Цзян Маньнюй рванулась вперед, но Вэнь Чжо удержал ее жестом. Не обнаруживая себя, он остался за спинами людей и молча смотрел на Шэнь Чжэна, поддерживавшего Лю Циин.
Цао Фанчжэн смерил парня взглядом, подивившись, откуда у того вдруг взялась смелость. Помахивая плетью, он усмехнулся:
— А я-то думал, чжицзы-дянься[2], завидев неладное, сбежал домой. Ах да, я и забыл: чжицзы-дянься еще не удостоился аудиенции государя и не может попасть домой, верно? Может, мне за вас перед троном словечко замолвить, чтобы государь, утонувший в делах, вспомнил и о вас?
Сказав это, он самодовольно расхохотался. Несколько угодников, искавших благосклонности наследного принца, подхихикнули, прочие же наблюдали с осторожностью, не желая ни с кем ссориться.
Шэнь Чжэн тоже улыбнулся, но тут же оборвал улыбку. Заложив руки за спину и используя свое преимущество в росте, он нарочно вскинул подбородок и глянул на Цао Фанчжэна сверху вниз:
— С таким дураком, как ты, я очень скоро получу аудиенцию у государя.
Цао Фанчжэн не стерпел такого унижения. Пусть он и уступал принцу в статусе, но его сестра умерла из-за государя, а племянник — нынешний наследный принц! Задеть его, значит задеть весь род Цао. И пусть Шэнь Чжэн всего лишь дурачок, отвергнутый императором Шуньюанем, но случись здесь даже достойный князь, и тот не посмел бы так себя вести!
— Дянься, поостерегитесь скверны на устах! Ради какой-то беглой «румяной воровки» вы идете против меня, и против наследного принца! Уж не оттого ли, что, как сказано в Астрономическом управлении, у вас пять врожденных изъянов и неотворенная оболочка духа?
Цао Фанчжэн полагал, что его насмешка бьет точно в цель, и, страшно довольный собой, уже собрался вновь разразиться хохотом, как вдруг Шэнь Чжэн без замаха, четко и резко, вскинув ногу, ударил его точно в грудь. Цао Фанчжэн не успел увернуться; удар пришелся прямо в сердце. В глазах потемнело, и он опрокинулся навзничь. Благо, жирным телом да с опорой на стоявших позади, он отступил на пару шагов и удержался на ногах, даже не раненный. Лишь на роскошном халате красовался аккуратный отпечаток сапога, необычайно потешный.
Шэнь Чжэн, глядя на это, огорченно вздохнул и пробормотал себе под нос:
— Тело пока слишком слабое. Придется поработать.
Лю Циин остолбенела от его выходки.
Даже явись сюда сам Вэнь Чжо, вряд ли бы он вот так запросто пнул Цао Фанчжэна, мелькнуло в голове у Лю Циин. Она терялась в догадках: то ли десять лет заложничества искалечили нрав Шэнь Чжэна, сделав его то робким, то безумным, — робким настолько, что он забивался под стол, и безумным настолько, что смел трогать лицо Вэнь Чжо и пинать дядю наследного принца? Или остатки грозной славы Юннин-хоу и триумфальное возвращение Цзюнь Динъюаня придали Шэнь Чжэну уверенности, что он сумеет замять это дело?
— Дажэнь, это пятый принц? — Цзян Маньнюй от изумления разинула рот.
Вэнь Чжо ничем не выдал своих чувств, но сердце его вдруг сжалось. Он возвращался сюда в уверенности, что будет держать все под контролем… и тут возник этот непредвиденный Шэнь Чжэн. Понимает ли тот вообще, что оскорбить Цао Фанчжэна, это значит оскорбить весь род Цао и наследного принца? Этот безрассудный пинок мог втянуть дом Юннин-хоу в открытое противостояние с родом Цао, и тогда сам Цзюнь Динъюань, едва успевший прославиться, превратится для наследного принца в бельмо на глазу.
Лицо Вэнь Чжо помрачнело. Горячая голова, действующая на эмоциях. Не похоже на человека, способного на большие дела; скорее, он лишь добавляет лишних хлопот.
Вэнь Чжо еще обдумывал ответный ход, когда Цао Фанчжэн, резко оттолкнув стоявших позади чиновников, указал на Шэнь Чжэна:
— Вы все видели! Пятый принц прилюдно препятствует задержанию преступницы и к тому же поднимает руку на государственного служащего!
Шэнь Чжэн выхватил у него из рук плеть и, точь-в-точь повторяя его жест, наставил ее на Цао Фанчжэна:
— Говорил же — слепая ты курица, так оно и есть. Нет там никакой «румяной воровки», это родимое пятно!
Лю Циин изумленно расширила глаза. Она не верила, что Шэнь Чжэн способен вот так, с ходу, нагло лгать. Цао Фанчжэн, сам не понимая, как перед глазами у него все поплыло и плеть вдруг оказалась у принца, уже не думал о плети и взревел:
— Чушь! Это клеймо, и видно же, что оно как скорпионий хвост, в знак того, что сердце у нее змеиное!
Отметине на груди Лю Циин, истертой годами, уже стянулась в багровый шрам, но очертания скорпионьего хвоста все же угадывались. Можно было представить, с какой дьявольской жестокостью придумывали это клеймо.
— А почем ты знаешь, что ни у кого не бывает родимых пятен точь-в-точь такой формы? — в глубоких глазах Шэнь Чжэна проступила усмешка, он надвинулся вплотную. — Может, у тебя у самого на груди такое же пятно! Не хочешь тоже разорвать одежду и показать всем?
С этими словами он взмахнул плетью и, будто невзначай, рассек Цао Фанчжэну верхнее платье. Рукоять плети была из сандалового дерева, а на конце крепились семь плетеных пеньковых нитей, гибких и острых; даже норовистый конь под такой плетью взвился бы на дыбы, а уж человеческой коже она оставляла невыносимую боль. Вспыльчивый от природы Цао Фанчжэн, еще и разгоряченный вином, не стерпел такого надругательства и, подражая Шэнь Чжэну, вскинул ногу и пнул его. Удар пришелся точно в грудь, и худощавый принц отлетел на несколько шагов, едва не сбив с ног Лю Циин. Та со сложным выражением лица поддержала его.
Цао Фанчжэн, осознав в ярости, что пнул принца, немного протрезвел и даже пожалел о содеянном, но тут же подумал: это всего лишь отверженный заложник, государю на него плевать, а у него самого к тому же есть законный повод — поимка «румяной воровки». Да и Юннин-хоу ему бояться нечего: как бы велик ни был хоу, разве он выше его отца — государева тестя Цао? И пусть у Цзюнь Динъюаня военные заслуги, но разве он посмеет давить на наследного принца?
Вэнь Чжо уже не мог на это смотреть. Неужто Шэнь Чжэн и вправду думает, что, упрямо твердя о родимом пятне, можно выйти сухим из воды? Безнадежен. Он уже собирался раздвинуть толпу и взять дело в свои руки, как вдруг увидел: Шэнь Чжэн после удара ничуть не выглядел униженным. Он тихо, будто он ожидал этого, рассмеялся, и в этом смехе не было злости, лишь издевка.
Не дав Цао Фанчжэну насладиться торжеством, Шэнь Чжэн метнул в него острый, как лезвие, взгляд; лицо его отвердело, стало холодным, и он внезапно рявкнул:
— Цао Фанчжэн, да как ты смеешь!
Этот возглас прозвучал, точно удар металла о камень, звонко и властно; в гостевом дворце мгновенно сделалось так тихо, что стало слышно падение иглы. Шэнь Чжэн, при всей своей красоте с тонкими чертами лица и густыми бровями, источал откуда-то взявшееся величие гнева, заставлявшее сердца замирать, а спину потеть. Цао Фанчжэн на миг оторопел и невольно отступил на полшага.
Вэнь Чжо прищурился и вовремя замер. Не будет преувеличением: в этом вскрике Шэнь Чжэна действительно мелькнуло нечто от облика государя.
Опомнившись, Цао Фанчжэн начал отгораживаться:
— Все видели: пятый принц первый напал на меня, я лишь оборонялся! Даже если дело дойдет до трона, при стольких свидетелях, стоит объяснить причину, и государь не пощадит вас!
— В пощаде государя не нуждаюсь я, ибо в великом непочтении виновен ты! — Шэнь Чжэн правой рукой распахнул свое лунно-белое одеяние и извлек из-за пазухи, с того самого места, куда пришелся удар, короткое письмо с золотым тиснением. Кончиками пальцев он бережно поднял его и показал всем: были различимы следы туши, а в правом нижнем углу алела императорская печать.
— На обратном пути в столицу я дни и ночи тосковал по батюшке-государю, потому и носил это письмо, начертанное его рукой, у самого сердца, всегда и везде. Я жив, письмо при мне, отец-государь со мной. Цао Фанчжэн, так кого же ты сейчас пнул — меня или ныне правящего государя?!
Лицо Цао Фанчжэна в мгновение ока утратило все краски. Кто не видел этого своими глазами, вряд ли поверил бы, что смертельный ужас и отчаяние могут быть столь осязаемы. Провинциальные чиновники шарахнулись от того места, словно уже видели, как с плеч катится голова и льется кровь. Цао Фанчжэн даже не преклонил колени: ноги у него просто подкосились, и он рухнул, трясясь словно в лихорадке. Горло ему будто заперли на замок, и он долго не мог выдавить ни звука.
Только теперь Лю Циин поняла: Шэнь Чжэн с самого начала исчез, чтобы сбегать за этим письмом и спрятать его на груди. А все дальнейшие слова и поступки были рассчитаны на то, чтобы разозлить Цао Фанчжэна и спровоцировать его на удар. И теперь, какой бы предлог ни выдумывал Цао Фанчжэн, непочтение к собственноручному императорскому посланию было налицо, и никуда ему от этого не деться. Пятый принц в мгновение ока придумал этот ход, решительный и точный. Смертельный удар без промаха.
Но стоило ли из-за какой-то служанки с подозрением на «румяную воровку» так подставлять императорского родственника?
Подумав об этом, Лю Циин вдруг почувствовала, что точно такие же слова она много лет назад говорила и Вэнь Чжо.
Шэнь Чжэн, уже не удостаивая Цао Фанчжэна и взглядом, обвел глазами оцепеневших чиновников:
— Ну, господа, я сказал, что он слепая курица. Вы согласны?
— Да-да-да...
Посметь пнуть собственноручное послание императора — кто же скажет, что Цао Фанчжэн не ослеп?
— А если такой слепец заявляет, что это клеймо «румяной воровки», вы этому верите? — снова спросил Шэнь Чжэн.
— Нет... не верим! Не верим!
— Родимое пятно, точно родимое пятно!
Шэнь Чжэн удовлетворенно кивнул и, словно и впрямь ни на миг не мог расстаться с отцом-государем, бережно убрал послание обратно за пазуху.
— Тогда дело ясное. Цао Фанчжэн затеял ссору и спровоцировал беспорядки, нарушил общественное спокойствие и порядок, оскорбил принца и пнул государя. В соответствии с такой-то статьей такого-то тома «Законов Великой Цянь» — смертная казнь с немедленным исполнением.
Он вздернул бровь и с безупречной дикцией и абсолютной убежденностью нес эту невнятную ахинею, да так, будто весь свет в зале обязан был кружить вокруг него.
Вэнь Чжо опустил рукава, заложил руки за спину, и уголки его губ едва заметно приподнялись.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Тунъинь (同寅) — сослуживец, коллега, собрат по службе; почтительное обращение к чиновнику одного ранга или ведомства.
[2] Чжицзы дянься (质子殿下) — Ваше высочество принц-заложник; почтительное обращение к принцу, находившемуся в заложниках.
http://bllate.org/book/17970/1731916
