Ночь была темна, а ветер пронзительно свеж; в покоях не осталось ни души.
Тот единственный взгляд, которым обменялись Сюй Дофу и его папа-император, заставил мальчика со всей серьезностью содрогнуться: неужто Государь и впрямь решился на расправу, прихлопнуть сына из чувства праведного гнева? Это мгновение показалось ему одновременно бесконечно долгим и мимолетным...
Тишину нарушил приближающийся звук шагов, а следом донесся голос родного батюшки:
— Чжун Чэн, ты уже уложил Додо?
Папочка возвращался.
Сюй Дофу, который до этого сидел сиднем, тупо потирая затылок, словно ото сна воспрянул: он вмиг пластом повалился на постель, прикинувшись бездыханным хладным трупом, и стремительно натянул одеяло с головой, не оставив снаружи ни единого волоска.
Чжун Чэн стоящий у кровати: …
В этот самый миг из-за дверей донеслись шаги Девяти тысяч лет.
Чжун Чэн молча созерцал этот бесформенный бугор под одеялом, решительно не зная, что и сказать. Вошедший Сюй Сяомань вкрадчиво поинтересовался у него со спины:
— Что стряслось?
— Ничего, — первым делом отозвался Чжун Чэн, а затем, вовремя вспомнив, что ему по-прежнему полагается быть захмелевшим, смягчил тон: — Я уже уложил его.
Притаившийся под одеялом Сюй Дофу скрежетал зубами: «Уложил он, как же! Ничего ты не уложил, ты мне голову расшиб, а теперь еще и прихлопнуть задумал!»
Однако издать хоть звук он не смел, поскольку совершенно не представлял, как теперь выкручиваться из этого положения.
Увы и ах.
Сюй Сяомань подошел ближе и, приглядевшись, не сдержал тихого смешка. Он вовсе не винил Чжун Чэна, рассудив, что тот просто перебрал хмельного:
— Ты же укутал Додо прямо с головой, ему так и дышать нечем будет.
— Я... не приметил, — Чжун Чэн безропотно взял вину Сюй Дофу на себя.
Хотя этот малец сам натянул на себя одеяло.
До чего же глупый.
— Я знаю и не виню тебя, сейчас похолодало, вот ты и побоялся, как бы он не простудился, — Сюй Сяомань заботливо потянул одеяло вниз, высвобождая детскую голову.
Притворившийся спящим Сюй Дофу едва заметно затрепетал ресницами. Опасаясь, как бы родной батюшка не раскусил обман, он мгновенно сориентировался: сонно пробормотал что-то бессвязное под нос и резко перевернулся на бок лицом к стене, выставив в сторону взрослых круглую попку.
«Уходите уже скорее, папаши!»
— Хех, — Сюй Сяомань умилился повадкам сына и бережно подоткнул ему одеяло.
Сюй Дофу: напряжение.jpg
Стоявший у ложа Чжун Чэн, завидев макушку спящего на боку сына, впервые за долгое время ощутил прилив отцовской нежности. Он слегка потянул Сяоманя за рукав:
— Сяомань, мне жутко хочется пить.
— Я сейчас же принесу тебе воды, — поспешно отозвался Сюй Сяомань.
Чжун Чэн покачал головой и устремил на Сяоманя горящий взор:
— Пойдем обратно.
Сюй Сяомань вмиг устыдился, окончательно поддавшись пленительному очарованию своего благоверного, который сегодня во хмелю был на редкость покладист и хорош собой:
— Ладно, — он мягко перехватил Чжун Чэна за руку и наказал: — Смотри под ноги, шагай не спеша.
— Угу, я знаю.
Сюй Сяомань увел Чжун Чэна вон из покоев.
Оставшаяся на ложе макушка: «Этот отец-император — сущий хитрец! Вовсе он не пьян, просто папочку водит вокруг пальца! Если бы не... я бы точно на него настучал!»
Коварный Додо.jpg
Он вновь перевернулся, улегшись ровно и раскинув руки в стороны. Затылок еще капельку поднывал, но боль была пустяковой. Гораздо сильнее Сюй Дофу изводили мысли: ну зачем, зачем он ляпнул это вслух? Сегодня ему это сошло с рук, но это вовсе не значит, что проблема решилась — он просто сбежал от нее. Что же ему делать завтра?
На самом деле на сердце у него было неспокойно: он до безумия боялся разоблачения. Боялся, что все поймут, что он — вовсе не настоящий Сюй Дофу, а безбожный самозванец.
Всему виной та злосчастная новелла: угораздило же его переселиться в тело тезки и только потом уяснить, кто его подлинный отец!
А-а-а-а!
Сюй Дофу принялся остервенело колотить кулаками по воздуху, вымещая душу, и угомонился лишь тогда, когда вконец выбился из сил. Сон к нему так и не шел. Как раз в это время в покои вошел Ван Юаньюань, чтобы проверить, хорошо ли укрыт молодой господин; их взоры скрестились.
Сюй Дофу поначалу опешил и по привычке зажмурился, симулируя сон, но уже в следующую секунду вновь распахнул глаза.
Действительно, с чего бы ему таиться и притворяться перед верным Ваном?
Ван Юаньюань тоже на миг застыл: Сюй Сяомань ведь обмолвился, что крошка Дофу уже спит без задних ног, и велел приглядеть за ним. Впрочем, раз проснулся — так проснулся.
— Отчего молодой господин не спит?
— Дядя Ван, а Цзиньцзинь и Ли Ан уже улеглись? Где они устроились на ночлег? — Сюй Дофу не знал, как толково объяснить свое бдение, а потому поспешил сменить тему.
Ван Юаньюань ответил:
— Когда их привезли, оба знатно клевали носом, однако к настоящему моменту они уже умылись. От Чуйсин мне ведомо, что молодой господин Ли еще бодрствует, а вот молодой господин Янь совсем мал, оттого его и сморил сон.
— Они оба разместились в Западном крыле.
Сам Сюй Дофу занимал всё Восточное крыло: здесь располагался целый ряд его личных покоев — спальня, гардеробная, а также просторная комната для занятий и хранения игрушек. Весь этот двор принадлежал ему одному.
Западное крыло находилось неподалеку: достаточно было пересечь небольшой сад в центре, к тому же вокруг тянулась крытая галерея, так что даже в дождливую пору можно было пройти, не замочив ног.
— Тогда я пойду навещу их, — Сюй Дофу всё равно не спалось, и он решил навестить приятелей. — В конце концов, я здесь хозяин и обязан позаботиться о гостях.
Ван Юаньюань, чьей обязанностью было неотлучно прислуживать молодому господину, тотчас достал одежду, помогая мальчику облачиться:
— Всё верно.
Как-никак, во всём Восточном дворе души не чаяли в этом ребенке и потакали любому его капризу.
Пока Сюй Дофу одевался, Ван Юаньюаню уже зная о истории с «красным пухлым карапузом», держа в руках накидку, он на миг замялся — не пойти ли в соседний покои и не сменить ли цвет одежды на какой-нибудь иной? Однако Сюй Дофу, не раздумывая, нацепил наряд.
Если бы он отказался от красного только из-за глупых речей Лю Цяна, это глубоко ранило бы сердце его папочки.
К тому же у него скопилось великое множество красных одеяний, негоже пропадать добру.
И если бы он принялся морить себя голодом лишь потому, что Лю Цян прозвал его толстым... Тьфу, с какой стати? Ему-то что до чужих слов!
Будет носить! И будет есть!
Сюй Дофу без утайки изложил свои соображения верному Вану. Ван Юаньюань слушал его с неприкрытой гордостью в сердце:
— И то верно, молодой господин, у вас ко всему свой здравый подход, всё верно мыслите! Нам надобно отменно питаться, дабы вымахать высоким да крепким мужем.
— В будущем я всенепременно перерасту этого Лю Цяна!
Ван Юаньюань не решился поддакивать вслух: этот малец из рода Лю уродился точь-в-точь как его отец, а тот отличался завидным ростом. Но, с другой стороны, генерал Лю Цицянь всё же уступал статью Государю, так что, быть может, Дофу и впрямь со временем превзойдет Лю Цяна.
— Непременно, молодой господин. Коль станете каждый божий день пить молоко да уплетать мясо, то непременно оставите Лю Цяна позади, — Ван Юаньюань окончательно переметнулся на его сторону и заодно выдал секреты чужого рациона: — Северо-западные рубежи лежат подле земель Учжоу, в тех краях повсеместно едят баранину. Детвора там сызмальства вскормлена на овечьем молоке, пьют его куда чаще, чем простую воду.
Сюй Дофу и Ван Юаньюань всю дорогу до Западного крыла шушукались, обсуждая секреты роста Лю Цяна. В итоге они единодушно решили перенять этот опыт и сделаться прилежными подражателями: с завтрашнего дня заменить коровье молоко на овечье.
За этими разговорами они и не заметили, как очутились в Западном крыле.
Здесь несли службу дежурные молодые евнухи, да и Чуйсин была на месте, устроив всё в лучшем виде. Услышав от нее, что Цзиньцзинь уже почивает, Сюй Дофу направился прямиком к Ли Ану.
Тот, оказавшись в незнакомой обстановке, чувствовал себя не в своей тарелке и сидел на ложе в явном стеснении. Едва услышав стук в двери, он встревоженно и робко спросил:
— Кто там?
— Я — грозный призрак~ Пришел забрать твою душу~ — отозвался из-за двери Сюй Дофу.
Оставшийся на ложе Ли Ан: «...» — и тут же звонко рассмеялся.
— Отчего ты не спишь? — отворил он дверь.
— Пришел навестить тебя, мне тоже никак не уснуть.
Стоило Сюй Дофу войти, как Ли Ан поспешно зажег светильник. Мальчик без лишних церемоний скинул верхнюю накидку и взобрался на постель; Ли Ан последовал его примеру, устроившись рядом — ночная пора выдалась на редкость студеной.
Оба укутались в одеяло, привалившись к изголовью ложа.
Прислуга осталась ожидать во внешних покоях, вокруг царило безмолвие, и в этот миг в комнате были лишь двое детей. Сюй Дофу наполовину задернул полог кровати: сквозь плотную ткань свет проникал тусклыми, мягкими лучами, скрывая их маленькое убежище от чужих глаз. Излишнее напряжение, сковывавшее мысли Ли Ана, мало-помалу сошло на нет.
— Сегодня я ничем не смог помочь тебе.
Сюй Дофу: «Ха?» Он в полном недоумении уставился на Ли Ана — о чем это тот толкует?
Ли Ан пояснил:
— На тренировочной площадке.
— А-а, ты про это! И как у тебя только голова забита подобным, — отмахнулся Сюй Дофу. — Не принимай всё так близко к сердцу. Даже если бы ты ввязался, мы втроем всё равно не одолели бы Лю Цяна. К тому же он видел, что мы с Цзиньцзинем совсем малы ростом, оттого и поддавался.
В тепле ночной постели Ли Ан поудобнее переменил позу и покосился на Сюй Дофу:
— На самом деле я жуткий трус, вечно всего опасаюсь. Моему отцу лишь недавно пожаловали достойный чин, и во многом это твоя заслуга.
Завидев такую поразительную искренность со стороны Ли Ана, Сюй Дофу тоже ответил без обиняков:
— Мне неведомо, связано ли возвышение твоего отца со мной или моим батюшкой. Но послушай, Ли Ан: Государь не станет держать при себе никчемных людей. То, что твой отец занял это место и как долго он на нем удержится, зависит исключительно от его собственных талантов.
Быть может, изначально поводом и послужло знакомство с ним, но долгий путь каждому суждено преодолевать своими силами.
Ли Ан открыто и благородно улыбнулся, а затем добавил:
— Значит, ты еще вчера приметил, что мы с Чжоу Цюанем повздорили?
— Еще бы, — Сюй Дофу принялся передразнивать манеры собеседника: — Когда ты в обычные дни толкуешь с Чжоу Цюанем об ученых трудах, у тебя ведь совсем иной вид! — мальчик забавным жестом округлил глаза: — Взоры так и лучатся, а речи льются нескончаемым бурным потоком!
Ли Ан не выдержал и расхохотался:
— Да ну тебя, разве у меня такие огромные глаза?
— Самые что ни на есть огромные, — со смехом заверил Сюй Дофу.
Ли Ан продолжил:
— Вчера после уроков я без утайки поговорил с Чжоу Цюанем. Я принес ему извинения за свои прежние мелочные помыслы. К тому же я признаю, что раньше недооценивал тебя: ты совсем не похож на того Чжун Цзыкая.
— А вот Янь Хуайцзинь понимает тебя куда лучше.
Сюй Дофу: «?» — с чего вдруг разговор вновь вильнул в эту сторону?
— Сегодня, едва вы с Лю Цяном закончили потасовку и тот спросил наши имена, Янь Хуайцзинь первым отозвался и назвался. Будь я на его месте, я бы точно замялся подле тебя, гадая, пристало ли мне открывать свое имя, — признался Ли Ан.
Сюй Дофу протянул руку и ободряюще похлопал Ли Ана по плечу:
— У тебя отменная наблюдательность, тебе бы в самый раз вершить правосудие и слыть справедливым и неподкупным судьей, — однако порой излишняя проницательность шла лишь во вред. — Будь капельку великодушнее, бери пример с меня: стань зрелым и снисходительным взрослым.
Ли Ан беззвучно зашелся от смеха.
Сюй Дофу сердито зыркнул на него: «Я вовсе не для того распинался, чтобы ты надо мной потешался!»
Хмыкнув, они еще долго шушукались за пологом кровати, делясь сокровенными мыслями, пока Ли Ана окончательно не сморил сон. Сюй Дофу, тоже почувствовав усталость, поднялся:
— Мне пора возвращаться. Во внешних покоях дежурит молодой евнух, так что если ночью приспичит подняться — просто окликни его, не стесняйся. В моем доме чувствуй себя как в собственном.
— Я понял, премного благодарен тебе, Сюй Дофу, — Ли Ан накинул платье, намереваясь проводить приятеля.
Сюй Дофу выставил руку вперед заградительным жестом «ни шагу дальше»:
— Не смей спускаться с постели. Я только-только помог тебе согреть ложе, негоже растерять всё тепло.
Ли Ан вновь улыбнулся и послушно кивнул, не став церемониться с хозяином.
Он находил Сюй Дофу невероятно занятным малым. У них были совершенно разные характеры, однако дружба с Сюй Дофу приносила чистую, неподдельную радость — это никак не было связано с чинами их отцов или дворцовыми делами, дружить с ним было просто и хорошо.
Ван Юаньюань ожидал с фонарем в руках.
Сюй Дофу накинул свою ярко-красную накидку и во весь дух пустился обратно в свои покои, спасаясь от ночной прохлады. Проходя мимо комнаты своего маленького соседа по парте, он приметил, что там царит полная темень: тот ни капли не дичился нового места и спал безмятежным сном, так что мальчик не стал его тревожить.
Холодина! Нужно поскорее зарыться в собственную теплую постель!
В парадном зале поместья принцессы до сих пор ярко горели свечи.
Служители Восточной палаты в целости и сохранности доставили Ли Мао к самым воротам, после чего, не задерживаясь ни на миг, развернули коней и умчались прочь.
Ночная пора была глухой, на улицах столицы Шэнду почти не водилось экипажей. Стражники у ворот поместья, признав в прибывшем третьего молодого господина, опешили: они не успели расспросить конвой, как кони уже скрылись из виду, держа путь на восток.
Ворота дворца давно заперли, однако у Восточного двора за пределами дворцовых стен имелись свои ведомственные палаты.
В поместье принцессы вмиг поднялся переполох: слуги бросились разносить вести, стража конвоировала третьего молодого господина вглубь двора. Сыновья и невестки обеих ветвей рода, едва успев отойти ко сну, поспешно облачились в одежды и устремились в покои матери.
«Разве Мао-эр не отправился во дворец сопровождать брата? С чего вдруг он воротился посреди ночи?»
«Дворцовые врата ведь давным-давно на замке!»
«Неужто он учинил какое-то страшное, непростительное бесчинство, раз его выставили вон?»
Супруги из старшей ветви извелись от тревоги: страх и паника захлестнули их сердца. Жена старшего сына со слезами на глазах причитала:
— Я ведь говорила, что не следовало отпускать Мао-эра!
— Когда его не брали, ты же первая ворчала, что все милости обучения во дворце достались чаду второго брата, да и продвижение по службе получил второй брат, а наша старшая ветвь осталась не у дел! Разве не твои то были речи? А теперь, едва припекло, принимаешься лить слезы! Полно плакать, пойдем скорее разузнаем, в чем дело.
Несмотря на обуявший их страх, супруги без памяти пеклись о сыне, оттого и бежали впереди всех.
В итоге среди глубокой ночи в парадном зале княгини собралась вся родня: оба ее сына и обе невестки. Благо внуков будить не стали, но стоило в поместье случиться хоть малейшему шороху, как вся семья в панике слеталась под ее крыло.
Принцесса Чанпин обернулась к дежурной няньке:
— Случись мне в один прекрасный день преставиться, во всем этом доме воцарится сущий хаос.
— Прекратите, досточтимая принцесса, негоже поминать дурные предзнаменования. Вам суждено прожить до ста лет, — поспешно отозвалась нянька.
Еще до прибытия бабушки Ли Мао успели допросить и мать, и отец, и дядя: все наперебой выспрашивали, отчего он вернулся, не натворил ли дел и кто посмел доставить его обратно после запирания дворцовых ворот.
Изначально Ли Мао ни капли не боялся, раз уж благополучно добрался до дома, однако от этих расспросов у него у самого подкосились ноги. Он принялся судорожно перебирать в памяти события дня, гадая, не совершил ли он и впрямь какую-то оплошность, из-за которой его выставили вон.
— А ну прикусите языки, — прервала всеобщий гомон вошедшая принцесса Чанпин, опираясь на руку няньки. Голос ее звучал строго: — Устроили тут невнятный допрос, во что вы превратили мои покои?
Родня притихла.
— Поднесите Мао-эру чашу горячего чая. Присядь к бабушке, дитя, и поведай всё не спеша.
Служанка подала чай, Ли Мао сделал несколько глотков, и ему заметно полегчало. Устроившись подле бабушки на мягкой кушетке, он принял из ее рук предложенное угощение, но качнул головой:
— Я уже сыт, бабушка. Вечером Государь давал пир, и мы с братом тоже там присутствовали.
— Что?! — отец Ли Мао от сокрушительного удивления вскочил на ноги.
Не только отец — сама принцесса Чанпин на миг застыла, уставившись на внука:
— Тебе довелось предстать пред ликом Его Величества?
— Да, — кивнул Ли Мао.
Ли Тун спросил:
— Ты взаправду видел Государя? Как это вышло?
Отец Ли Мао посетовал:
— Дитя, о столь великих вещах надобно извещать с порога!
Женщины из обеих ветвей тоже замерли в крайнем изумлении.
Видя, что в зале вновь готов разразиться гомон, принцесса Чанпин жестом велела всем присесть. Однако пирожное в ее руке так и осталось нетронутым, что выдавало ее глубокое волнение. Справившись с чувствами, принцесса мягко промолвила:
— Не бойся, Мао-эр, поведай нам всё по порядку.
Ли Мао обратил взор к бабушке и сперва в общих чертах рассказал о утреннем восхождении на гору Сихулу; родня слушала затаив дыхание, никто не смел его перебивать.
— А пополудни нас ввели во дворец, прямо в Восточный двор. Там один евнух по фамилии Ван отменно запек барана. Сам глава ведомства, досточтимый Сюй, не стал делить с нами трапезу, и я всласть наелся этого мяса.
Изначально он жутко нервничал, однако запеченный баран оказался столь духовит, да и сурового господина Сюя подле не было — Сюй Дофу радушно потчевал гостей круг за кругом, так что у него сам собой разыгрался небывалый аппетит.
— Едва мы откушали, Сюй Дофу вознамерился вести нас на реку, однако из зала Сюаньчжэн пожаловал евнух с высочайшим указом: Государь велел нам явиться на тренировочную площадку, — дойдя до этого места, Ли Мао поспешил уточнить детали: — Изначально звали, должно быть, одного Сюй Дофу, однако Девять тысяч лет, глава Восточной палаты, в ту пору находился в зале Сюаньчжэн, и Его Величество, зная о нашем присутствии, велел позвать всех.
Обстановка в зале накалилась до предела, вся семья боялась даже вздохнуть.
Отец Ли Мао не выдержал:
— И что же было дальше?
Принцесса Чанпин бросила на него строгий взгляд, и готовый сорваться с уст старшего сына вопрос «Ты видел Государя?!» так и остался невысказанным.
— А после дежурный евнух обучил нас правилам высочайшей аудиенции, — Ли Мао упомянул об этом лишь для того, чтобы успокоить старших: он вел себя чинно и не совершал проступков.
Принцесса Чанпин всё прекрасно уловила и ласково кивнула:
— Доброе дитя.
— Когда мы ступили на плац, то незамедлительно пали ниц. Государь первым делом подозвал к себе Сюй Дофу. Мы же оставались стоять на коленях, и я не осмелился поднять взор на лик Его Величества.
Ли Тун согласно кивнул, обронив:
— Всё верно, на лик Государя негоже взирать прямо.
Он и сам в свое время удостаивался аудиенции у нынешнего императора.
— А дальше? Что же ты смолк? — отцу Ли Мао не терпелось услышать продолжение.
Ли Мао замялся, не зная, пристало ли открывать всю правду, но, поймав ободряющий кивок бабушки, выложил всё как есть:
— Стоило Сюй Дофу услышать имя Лю Цяна, как он без лишних слов набросился на него, и между ними вспыхнула драка.
— Дра-драка? — Ли Тун от испуга даже заикаться начал.
Принцесса Чанпин тоже обомлела:
— Сюй Дофу и Лю Цян скрестили кулаки прямо на глазах у Государя?
— Да, — Ли Мао с трудом сглотнул слюну.
До сих пор, воскрешая в памяти ту послеполуденную сцену на плацу, он испытывал непередаваемое потрясение. На его лице невольно проступило выражение, которого он и сам не замечал:
— Сюй Дофу с наскока повалил Лю Цяна на землю и придавил его, Янь Хуайцзинь ринулся разнимать их, а мы с братом так и застыли на месте. Государь же велел никому не вмешиваться, пускай, мол, порезвятся.
А?!
В зале раздался дружный вздох изумления.
— А едва потасовка утихла, Сюй Дофу и Лю Цян поднялись и принялись безбожно браниться прямо пред ликом Государя, — в голосе Ли Мао сквозила чистая зависть.
Как у человека может быть столько отваги?
Сюй Дофу был самым дерзким ребенком из всех, кого ему доводилось встречать, он стократ превосходил его кузенов и братьев из рода Чжун.
Отец Ли Мао никак не мог вообразить себе подобное зрелище, однако понимал, что сын не станет лгать — о таких вещах и помыслить-то страшно, не то что выдумать.
— И Государь даже не попрекнул его?
Ли Мао качнул головой:
— Ни капли. Они побранились малую толику и угомонились. Затем Государь с генералом Лю сошлись в легком поединке, а Лю Цян явил свое мастерство с копьем и даже скрестил оружие с Девятитысячелетним владыкой. Досточтимый глава Сюй невероятно крут: он одним легким движением выбил копье из рук Лю Цяна.
— А когда спустились сумерки, Государь велел накрыть пиршественные столы, дабы справить встречу генерала Лю. Сюй Дофу, едва заслышав об этом, заявил, что у него в животе урчит от голода, и Государь распорядился, чтобы мы шли все вместе — так, мол, будет оживленнее.
Ли Мао прекрасно сознавал, что всей этой чести — и аудиенции, и высочайшего пира — они удостоились исключительно благодаря Сюй Дофу.
— На самом пиршестве Государь и генерал Лю вели праздные беседы за вином, а мы с братом устроились за столом аккурат позади Сюй Дофу. Поначалу я и палочки поднять не осмеливался, но Сюй Дофу то и дело оборачивался, знаками показывая, какое яство вкуснее, да и соседа своего по парте, Янь Хуайцзиня, без конца опекал... — голос Ли Мао стал капельку тише: — Вот я незаметно для себя и объелся.
Трапезничать подле Сюй Дофу и впрямь было делом опасным — объешься в два счета.
— Бабушка, а ведь дворцовые сласти невероятно хороши собой, — добавил мальчик.
Принцесса Чанпин мысленно рассудила: «То-то Мао-эр наотрез отказался от моих пирожных».
Зная осторожный и робкий нрав своих внуков, она понимала: не будь подле них заботливого Сюй Дофу, братья ни за что не осмелились бы прикоснуться к еде на высочайшем пиру — кто вообще уходит сытым с придворных торжеств?
— Но отчего же ты воротился столь рано? Дворцовые врата ведь запирают задолго до полуночи, — допытывался отец Ли Мао.
Ли Мао пояснил:
— Генерал Лю отказался остаться на ночлег во дворце, и Государь ради него велел отпереть левые боковые ворота Цзоемэнь. Девять тысяч лет, зная, что я чувствую себя не в своей тарелке, отправил слугу разузнать, желаю ли я остаться или отбыть восвояси. И я выбрал дом.
Потому и вернулся.
И проступков не совершил, и сыт остался, да еще и Государя лицезрел.
Супруги из старшей ветви окончательно перевели дух, лица их озарились гордостью: их собственное чадо удостоилось высочайшей аудиенции!
— А каков из себя Государь? — с неприкрытым любопытством осведомилась мать Ли Мао.
Муж тут же одарил ее строгим взглядом — мол, о делах венценосных особ негоже расспрашивать столь праздным образом.
— Государь весьма милостив и приветлив. Сегодня пополудни на плацу, созерцая поединок господина Сюя и Лю Цяна, он беспрестанно улыбался. А когда мы возвращались, Государь обронил, что мы с братом — славные малые, — Ли Мао и сам толком не уяснил, чем же они заслужили такую хвалу.
Старший брат: «!!!»
Глаза матери Ли Мао вспыхнули от радости: ее сын удостоился похвалы самого императора!
Едва покинув покои принцессы Чанпин, супруги из старшей ветви увлекли Мао-эра в свой двор. Всю дорогу они без конца расспрашивали его, выпытывая малейшие подробности, и наперебой хвалили сына за то, какой он способный, толковый да замечательный малый.
Сам Ли Мао втайне думал, что его заслуги тут нет — вот Сюй Дофу и впрямь невероятно крут.
Сюй Дофу ни капли не страшился Государя.
Знай Сюй Дофу, как Ли Мао расписывает его отвагу, он непременно ухватил бы приятеля за руку и взмолился: «Умоляю, не надо приукрашивать, мне до безумия страшно!»
Как-никак, перед самым сном все его думы были заняты лишь одним: как завтра выкручиваться перед отцом-императором?
Быть может, в ближайшие дни вовсе не стоит соваться ему на глаза и держаться от греха подальше?
Он не собирался жаловаться папочке. Погружаясь в сон, Сюй Дофу в полузабытьи окончательно смежил веки. В эту ночь ему явилось сновидение — прежде он почти никогда не видел снов, обычно засыпал и просыпался лишь с первыми лучами солнца, но сегодняшняя ночь стала исключением. Мальчик даже во сне сознавал, что это лишь греза, и находил сие весьма примечательным делом.
Всему виной, должно быть, тот ушиб затылка и суровый, «испепеляющий лазером» взор папы-императора.
Оттого сон его и вышел столь неспокойным.
Сама греза поначалу не таила в себе ужаса: он словно вырос и возмужал, а верный Ван Юаньюань величал его не иначе как «Ваше Величество». Сам Сюй Дофу во сне покатывался со смеху, едва не пробуждаясь от собственной радости.
«Видали? Я сделался императором!»
Однако на душе у него почему-то было жутко неспокойно: его снедали тревога и гнетущий страх. Сюй Дофу отчетливо осязал это малодушное смятение. Находясь в полузабытьи, он изрек:
— Дядя Ван, если я умру, обретет ли простой народ поднебесной долгожданный покой?
Ван Юаньюань к той поре заметно состарился, его виски побелели как лунь. Он качнул головой:
— Нет. Старый слуга дал нерушимую клятву досточтимому главе ведомства — сберечь тебя во что бы то ни стало. Дофу, не бойся.
Мальчик мысленно позвал папочку, и сердце его пронзила такая острая, невыносимая боль, что он невольно коснулся лица — пальцы сделались ледяными от пролитых слез.
Этот сон определенно повернул куда-то не туда, он казался слишком уж осязаемым и настоящим. Сюй Дофу безумно возжелал проснуться, не желая созерцать продолжение.
Картины во сне стремительно сменяли друг друга: верного дядюшку Вана уже не было в живых, а за стенами зала Сюаньчжэн дворца Тайцзи грохотали яростные крики ратного боя и звон клинков. Сам он замер на ступенях плаца, а перед ним высился силуэт человека в императорском одеянии с вышитыми драконами — долговязая, исхудавшая спина.
Сюй Дофу рассудил, что видение переменилось, и пред ним предстал подлинный Сюй Дофу, тот самый книжный персонаж...
Однако стоило ему приблизиться, как человек обернулся, и их взоры скрестились.
Сюй Дофу застыл как вкопанный: это был Цзиньцзинь, заметно подросший и возмужавший Цзиньцзинь.
— Лю Цян, уводи Государя прочь!
Видение вновь вильнуло: его куда-то в спешке влекли, кругом царил хаос бегства, зал Сюаньчжэн вовсю полыхал яростным пламенем, а отовсюду доносились крики: «Государь предал себя огню и скончался!..»
Цзиньцзинь... Это Цзиньцзинь облачился в его одежды, дабы выиграть для них драгоценное время!
В самом центре бушующего пожара Сюй Дофу почудился одинокий силуэт Цзиньцзиня: на нем красовалось чужое императорское платье, лик его был безупречен, а осанка — пряма и горда, словно вековой кипарис. Он принимал свою гибель с абсолютным, царственным спокойствием...
В следующую секунду Сюй Дофу перенес сокрушительный удар и лишился чувств. Перед тем как погрузиться в небытие, он приметил повзрослевшего, чернявого Лю Цяна — тот закинул его на коня и ринулся прочь. А когда мальчик вновь разомкнул веки, Лю Цян в одиночку вел кровопролитный бой, будучи окружен со всех сторон. В конце концов он заслонил его своим телом и пал, пронзенный тысячью стрел.
«Нет!..»
— Ваше Величество... Ваш верный слуга не сумел уберечь вас, на мне лежит тяжкий грех... — промолвил Лю Цян, харькая кровью.
Сюй Дофу более не желал оставаться в этом кошмаре, он из последних сил рвался наружу, к свету. Его пальцы были сплошь обагрены кровью Лю Цяна, вражьи полчища плотным кольцом сжимали окружение. Не видя иного исхода, он перехватил торчащую из тела друга стрелу и вонзил ее в собственную грудь... Та пронзительная, невыносимая боль казалась настолько осязаемой, словно всё это приключилось с ним наяву.
Сердце зашлось в судороге, дыхание перехватило, а с губ сорвался кровавый хрип.
Сюй Дофу сполна разделил участь смерти и в ужасе пробудился. Он распахнул глаза, во взоре еще стояли отчаяние и безграничная мука: его верный дядюшка Ван, наставник и преданные друзья — все до единого полегли из-за него.
В этой грезе не было обоих его папаш, однако Сюй Дофу доподлинно ведал причину.
Потому что оба его родителя к тому времени давно погибли.
Этот сон повествовал о событиях многих лет спустя.
Сюй Дофу судорожно прижал ладонь к груди, там всё еще глухо поднывало. Во взоре читалось крайнее смятение: он никак не мог взять в толк, было ли это лишь плодом его мыслей о прочитанном романе или же он взаправду когда-то пережил всё это на собственной шкуре.
Слишком осязаемо. Невероятно, пугающе осязаемо.
— Дофу? — Ван Юаньюань, заслышав возню, поспешно шагнул в покои.
Едва завидев верного Вана, Сюй Дофу не сдержал слез и без памяти прильнул к его груди. Ван Юаньюань поспешно укутал дитя в объятия, встревоженно и ласково лепеча:
— Что стряслось?
— Дядюшка Ван, мне привиделось, будто ты умер...
У Ван Юаньюаня от этих слов на сердце потеплело: надо же, крошка Дофу так убивается из-за его кончины в каком-то сне!
— Ну полно, полно плакать, мой хороший. Твой Ван-ван здесь, живой и невредимый, всё это лишь пустой сон. Мне еще предстоит увидеть, как наш Дофу вырастет большим да статным мужем.
В том сне он действительно вырос, но лишь для того, чтобы погибнуть, а верный Ван Юаньюань, без сомнения, полег, оберегая его до последнего вздоха.
Сюй Дофу шмыгнул носом; он не закатывал бурных истерик, лишь безмолвно ронял крупные слезы.
Ощутив, как намокает плечо от детских слез, Ван Юаньюань не находил себе места от жалости. Он принялся бережно утирать мальчику слезы, мягко приговаривая:
— Всё в порядке, это лишь пустая греза. В снах всё дурное оборачивается добром наяву, сны ведь всегда лгут. Видать, твоему дядюшке Вану суждено прожить долгую-долгую жизнь и превратиться в настоящего старого дряхлого долгожителя.
Ван Юаньюань отродясь не верил ни в кару небесную, ни в призраков, ни в божеств, однако сейчас утешал крошку Дофу со всей искренностью души: раз уж дитя не желает его кончины, значит, он не посмеет умереть — будет жить назло всему.
Чжуюэ зажгла светильник и поспешила войти. Видя, что молодой господин бьется в тисках ночного кошмара, она немедля отправилась за жемчужным порошком — от прежнего рецепта придворного лекаря как раз оставались целебные снадобья.
После недолгой суматохи Сюй Дофу поднесли чашу теплого молока с разведенным в нем жемчужным порошком, и ему заметно полегчало. Вот только глаза его оставались пунцовыми от слез, а во взоре читалась полная отрешенность — бог весть, какие думы бродили в его голове.
Служанки и евнухи безмолвно замерли подле, не смея повысить голос.
— Дядя Ван... Я хочу навестить Цзиньцзиня, — тихо вымолвил Сюй Дофу.
Стоило ему вспомнить картины сна, как сердце вновь заходилось от боли: Лю Цян заслонил его от вражьих стрел и пал подле него, а Янь Хуайцзинь в полном одиночестве предал себя огню.
Совсем один.
Пожар полыхал до самых небес, а Цзиньцзинь был так мал — даже младше него самого, — но замер не шелохнувшись, позволяя пламени поглотить себя... От этих мыслей у Сюй Дофу перехватывало дыхание, а в груди глухо поднывало.
Слишком уж это походило на подлинную правду.
Янь Хуайцзинь принял за него смерть, а Лю Цян погиб в бою.
Даже пожелай Сюй Дофу достать звезду с небосвода, Ван Юаньюань расшибся бы в лепешку, но исполнил бы каприз, а уж о такой малости, как навестить друга, и говорить нечего. Он велел Чжуюэ принести теплый плащ, хорошенько укутал крошку Дофу и на руках понес его в Западное крыло.
Сюй Дофу смирно прильнул к груди верного Вана, его ресницы еще блестели от слез. Мальчик и сам не понимал, кем же он является — пришельцем ли из иного мира, носящим то же имя, или подлинным Сюй Дофу... Однако в самой глубине его души что-то властно пробивало себе путь наружу, пуская глубокие корни.
Похоже, он и впрямь был тем самым Сюй Дофу.
Прибыли.
Молодой евнух бесшумно отворил двери покоев.
Янь Хуайцзинь спал безмятежным сном. Сюй Дофу приблизился к постели и, завидев румяное со спросонья личико своего маленького соседа по парте, облегченно выдохнул — щемящая боль в груди капельку утихла.
Должно быть, его взор оказался слишком уж пристальным, поскольку Янь Хуайцзинь зашевелился и разомкнул веки. В его глазах еще стоял детский сон, и он слегка охрипшим голосом спросил:
— Сюй Дофу, отчего ты здесь?
— Мне привиделся жуткий кошмар, я пришел навестить тебя, — голос Сюй Дофу тоже совершенно осип.
Янь Хуайцзинь подвинулся глубже к стене, освобождая место:
— Желаешь прилечь?
— С удовольствием, мне что-то зябко, — Сюй Дофу споро взобрался на ложе.
Ван Юаньюань заботливо укрыл обоих детей теплым одеялом, задернул полог кровати и отступил в сторону, оставшись на страже.
Мальчишки улеглись бок о бок, и Янь Хуайцзинь поинтересовался, какой именно кошмар привиделся другу. Опасаясь напугать маленького соседа по парте, Сюй Дофу лишь тяжело вздохнул:
— Мне приснилось, будто я уродился жутко глупым и из-за этого погубил великое множество людей.
— И меня тоже погубил? — спросил Янь Хуайцзинь и под одеялом нащупал ладонь Сюй Дофу. — Ну, тогда они точно погибли не по твоей вине.
Сюй Дофу крепко сжал руку друга, чувствуя, как тепло мало-помалу разливается по телу.
— Ты очень хороший, Сюй Дофу, не забивай голову глупостями.
— К тому же ты вовсе не глуп, просто умом не блещешь.
Сюй Дофу едва не прыснул со смеху, и на душе у него окончательно прояснилось. Он шутливо буркнул:
— Ян Цзиньцзинь, разве ж так утешают людей?
— Я только-только проснулся, голова еще кругом идет. Я имел в виду, что ты умом не блещешь лишь в написании ученых трактатов, а во всем остальном ты превосходен, — со всей серьезностью поправился Янь Хуайцзинь и повернулся к нему лицом. — Не бойся ничего. Если надобно заучивать книги — я делаю это лучше всех, если нужно драться — Лю Цян горазд махать кулаками. Тебе нечего страшиться, мы всегда придем на выручку.
— К тому же Ли Ан невероятно проницателен и осмотрителен, он тоже подсобит.
У Сюй Дофу вновь защемило в глазах:
— С чего вдруг ты помянул Лю Цяна?
— Не знаю, просто к слову пришлось, — отозвался Янь Хуайцзинь. — Пожалуй, мне прежде не доводилось встречать таких людей, как Лю Цян, он весьма занятный малый. Да и тебе он пришелся по нраву.
— Я же только что с ним подрался!
Янь Хуайцзинь покосился на него в недоумении:
— Неужто он не люб тебе как друг?
— ...Люб, — вымолвил Сюй Дофу, стоило ему вспомнить Лю Цяна. Образ малолетнего задиры в его мыслях слился воедино с тем истекающим кровью воином из сна, который до самого последнего вздоха сокрушался, что не сберег Государя, и так и умер с незакрытыми глазами... На сердце у Сюй Дофу вновь стало тяжело, и он веско добавил: — Весьма люб. Он — мой добрый друг, и ты — мой добрый друг.
Янь Хуайцзинь мягко улыбнулся:
— Я знаю. Ничего не бойся, с любыми невзгодами мы справимся сообща, — с этими словами он протянул руку и принялся бережно, убаюкивающе похлопывать Сюй Дофу по груди.
— Не бойся, Сюй Дофу.
Эти слова подействовали как целебное снадобье, и судорожная боль в сердце мальчика окончательно утихла.
— Угу, — всхлипнул Сюй Дофу.
Кем бы он ни был, теперь у него имелся единственный и нерушимый ответ.
Ван Юаньюань, не слыша более доносящихся из-за полога речей, бесшумно приблизился и приоткрыл ткань: убедившись, что Дофу и молодой господин Янь спят безмятежным сном, он облегченно выдохнул. Он тихо выскользнул из покоев, притворил за собой двери и шепотом наказал Чжуюэ:
— Оставайся на страже. Молодой господин уснул, негоже его теперь тревожить и переносить.
— Слушаюсь.
— А я пойду поговорю с главой ведомства, — Ван Юаньюань при одном воспоминании о детских слезах исходил жалостью.
Нынешний день выдался из ряда вон выходящим — неужто кто-то посмел нанести обиду крошке Додо?
Ван Юаньюань поначалу вознамерился обойти стороной посты гвардии Цзиньувэй, однако его прежняя былая сноровка капельку подкачала, оттого ему пришлось предъявить ведомственную бирку и, переговорив со стражей, миновать ворота Лосямэнь.
Дворец Цзычэнь.
Благо то был сам Ван Юаньюань — явись на его месте кто иной, Чжао Эрси ни за что не стал бы докладывать. Среди глухой ночи, едва Государь и Девятитысячелетний господин отошли ко сну, соваться с докладами... Не иметь проницательности — это верная гибель.
Чжао Эрси, завидев нахмуренные брови и мрачный лик Ван Юаньюаня, вмиг подобрался:
— Что-то стряслось с малышом Додо?
— Накатил ночной кошмар, дитя безутешно плакало. Твердил, будто я умер... Моя кончина — дело пустяковое, но он убивался так, что сердце разрывается.
Чжао Эрси от этих слов даже умилился:
— Полно тебе бахвалиться передо мной, и так ведомо, как крошка Дофу дорожит тобой.
— Я и сам поначалу был рад тому, однако ты и представить не можешь, как у меня душа изболелась от его слез, — Ван Юаньюань и сам едва сдерживал чувства. — Я пришел разузнать, не приключилось ли днем какого дурного знамения.
— Ты ведь и сам всё видел. Не связано ли это с внуком генерала Лю?..
Ван Юаньюань перебил его, качнув головой:
— Исключено. Дофу только что говорил, что Лю Цян — его добрый друг. Подрались да помирились, между ними всё ладно. Тут определенно иная причина.
— Не послать ли за придворным лекарем?
— Иди доложи, — Ван Юаньюань строго зыркнул на Чжао Эрси: дитя исходит слезами от кошмаров, а родные папаши почивают как ни в чем не бывало.
Само собой, Ван Юаньюань позволял себе такие думы лишь мысленно, он ни за что не посмел бы высказать подобное в глаза Государю.
Он ведь не искал верной гибели.
Чжао Эрси вздохнул:
— ...Ладно, пойду спрошу, — видать, нынешней ночью роль смертника уготована именно ему. Эх.
Чжун Чэн и Сюй Сяомань только-только уснули. Когда Чжао Эрси бесшумно прокрался в опочивальню, Чжун Чэн едва не вспыхнул от гнева.
Первым делом он поплотнее укутал Сяоманя одеялом и приглушенным, яростным голосом вымолвил:
— Говори.
Чжао Эрси, пав на колени, без утайки изложил суть дела.
— ...Ван Юаньюань не смеет решать сам, оттого и пришел просить указа досточтимого главы ведомства — как бы дневные события не навели на молодого господина дурного сглаза.
— С внуком генерала Лю всё в порядке, Ван Юаньюань уверяет, что молодой господин назвал Лю Цяна своим добрым другом.
Чжао Эрси соображал на редкость прытко и поспешил обелить мальчишку Лю.
Выслушав доклад, Чжун Чэн, сидевший на ложе, помрачнел как грозовая туча. У него закралось нехорошее подозрение: уж не подослал ли Сюй Дофу слуг, дабы втайне настучать Сяоманю? Раз Лю Цян тут ни при чем, значит, всему виной то самое мгновение, когда он укладывал сына и приложил его затылком о постель?
Подумаешь, капельку ушиб голову — и сразу ночной кошмар!
У кого из них двоих, в самом деле, драгоценное императорское тело?
— Отправь к нему придворного лекаря, пускай осмотрит, — распорядился Чжун Чэн.
Пусть лицо его оставалось суровым, в глубине души он не на шутку встревожился, опасаясь, как бы ребенок и впрямь не занемог из-за того злосчастного ушиба...
Как ему тогда оправдываться перед Сяоманем?
Ван Юаньюань, стоя на коленях у самых дверей, чуть повысил голос:
— Докладываю Вашему Величеству: Дофу только-только забылся сном, негоже теперь тревожить его визитами лекарей.
— Тогда с какою надобностью ты пожаловал к Его Величеству? — вспыхнул Чжун Чэн. — Ступай вон!
Не будь Ван Юаньюань евнухом, Чжун Чэн всенепременно велел бы оскопить его еще разок.
Целыми днями шушукается с его Сяоманем.
Сюй Сяомань к этому времени окончательно пробудился и в полузабытьи пробормотал:
— На кого ты там гневаешься? С чего вдруг столько ярости?
— Ни на кого, — поспешно смягчил тон Чжун Чэн.
Ван Юаньюань за дверями подал голос:
— Раб ваш немедля убирается вон, досточтимый глава ведомства, молодой господин только что перенес суровый ночной кошмар, — исполнив долг, он споро отбыл во внешний двор, оставшись ждать на коленях там.
Сюй Сяомань признал голос Ван Юаньюаня и, сопоставив услышанное, вмиг растерял остатки сна:
— Где мое платье? Додо вновь бьется в тисках кошмара? Я должен пойти навестить его.
— Днем ведь так славно резвился, с чего вдруг средь ночи накатил кошмар?
Сюй Сяомань в спешке потянулся за одеждами, являя взору следы давешних утех. Чжун Чэн, позабыв о себе, велел подать свет, перехватил платье и принялся самолично помогать Сюй Сяоманю облачаться, попутно обронив:
— Тогда я тоже пойду с тобой.
— Тебе-то зачем идти? Только-только уснул, и опять разбудили.
Чжун Чэн чувствовал за собой грешок:
— Мне всё же спокойнее самому взглянуть, — он всерьез опасался, как бы Сюй Дофу не сыграл на опережение и не настучал папочке. К тому же...
Он устремил взор на Сяоманя и перехватил его ладонь, завязывающую тесьму халата.
— Додо — твое дитя, а значит, и моя родная кровь. Мы — одна семья, и мне пристало быть там.
От этих слов у Сюй Сяоманя самого сердце зашлось в неистовом танце: нахлынуло небывалое смятение. «Что делать, что делать? С чего вдруг Чжун Чэн завел такие речи? Неужто он обо всем догадался?»
В итоге и император Нинъу, и Девятитысячелетний господин хранили глубокое молчание. Каждый облачился в свое верхнее платье, и, покинув опочивальню, они миновали коленопреклоненного Ван Юаньюаня. Пытаясь скрыть собственное смятение, Девять тысяч лет выказал показную строгость и ради приличия прикрикнул на слугу:
— Посреди глубокой ночи потревожил Его Величество! А ну поднимайся и ступай в Восточный двор, там и получишь свое наказание!
Чжун Чэн сделал вид, будто не приметил, как Сюй Сяомань выгораживает верного слугу.
Он рассудил про себя: «В конце концов, это всего лишь евнух».
В поднебесной у Сюй Сяоманя есть лишь один Чжун Чэн, к тому же тот подарил ему Додо. Все остальные — лишь праздные знакомые, и тратить на них время — сущая морока.
Великодушие.
Император Нинъу крепко сжимал ладонь Девяти тысяч лет. Ночная прохлада щипала кожу, и возлюбленные во весь дух держали путь во двор Восточной палаты. Всю дорогу каждый из них был погружен в свои сокровенные помыслы...
Девятитысячелетний : «Неужто Чжун Чэн и впрямь что-то заподозрил? Да нет, быть не может, в мужское деторождение отродясь никто не верил... Но Чжун Чэн ведь так дьявольски умен, пусть появление дитя у евнуха и кажется сущим вздором, Чжун Чэн обладает недюжинной проницательностью».
Император Нинъу: «Уж не вздумал ли Сюй Дофу взаправду настучать на меня? Подумаешь, капельку ушиб голову, какая мелочная натура! И в кого он только уродился столь придирчивым? Сам-то я вовсе не грешу мелочностью...»
Сяомань всенепременно пожалеет и не станет его бранить.
Должно быть.
До чего же у Сюй Дофу мелочный нрав.
И пусть императору Нинъу не хотелось признавать очевидного, но с высокой долей вероятности эту черту характера Сюй Дофу унаследовал именно от него.
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------
Слово автора:
Крошка Додо: Это кто тут еще мелочный? [Тройная жалоба]
http://bllate.org/book/17727/1701502
