Ли Мао приехал к воротам Юемэнь (Правым боковым воротам) в повозке. Лошадью он управлять толком не умел — звучит немного смешно, но такова была правда. Оказавшись в одиночестве в повозке, он проделал короткий путь от горы Сихулу до дворца Тайцзи, и за это время в его голове пронеслось множество мыслей.
Например, о том, что он впервые идёт во дворец. Не слишком ли просто и буднично он сегодня одет?
Ли Мао даже немного пожалел, что не надел халат ученого-конфуцианца, чтобы выглядеть более торжественно и серьезно.
Или, к примеру, о том, что во дворце он может встретить благородных особ. Матушка ведь учила его этикету и правилам приветствия, но он всё подзабыл: с какой ноги шагать вперед, с левой или с правой?
Он прокручивал в голове множество мелких деталей, и в итоге, чем больше думал, тем сильнее нервничал — ладони Ли Мао даже покрылись испариной.
В годы правления под девизом Минхэ принцесса Чанпин еще пользовалась немалым почетом и на каждый дворцовый пир брала с собой детей из своего дома. Однако это было больше двадцати лет назад. На драконьем троне тогда восседал дядя принцессы Чанпин, а не родной отец, поэтому она была весьма благоразумна и каждый раз брала с собой на пир только одного ребенка.
В один год — старшего сына, в следующий — младшего.
Внуков же она не брала никогда. Маленькие дети могли по глупости столкнуться во дворце с благородными особами и навлечь беду, а когда они подросли, случились те самые годы покушений на императора Минхэ, и дворцовые пиры вовсе перестали проводить.
Принцесса Чанпин долго вспоминала, когда же она в последний раз посещала дворцовый пир, — кажется, это было двенадцать или тринадцать лет назад. Ли Мао тогда исполнилось всего года три. Самое главное, что после восшествия на престол Чжун Жуя кровное родство стало еще более далёким, и принцесса Чанпин, отправляясь на дворцовые пиры, больше никого с собой не брала.
Вот почему Ли Мао никогда не бывал во дворце.
Еще в поместье Ли Ан говорил третьему брату, что всё в порядке, ведь они идут всего лишь в Восточное бюро. Хотя Восточное бюро и находится на территории дворца, это всё же не сам внутренний дворец, так что благородных особ они там не встретят.
Так Ли Ан утешал своего третьего кузена. Ли Мао же, чтобы не показывать трусость перед младшим братом, ведь это он должен был сопровождать его, не хотел, чтобы тот вместо этого беспокоился о нём, а потому держался довольно спокойно.
Но трусость, извечно присущая мужчинам семьи Ли, дала о себе знать — они ведь уже почти приехали.
— Третий молодой господин, мы прибыли, — почтительно доложил снаружи слуга.
В повозке Ли Мао вздрогнул, словно напуганная птица. Слуга повторил свои слова. Ли Мао сглотнул слюну, выдавил тихое «угу» и, подняв рукав, вытер выступивший на лбу легкий пот. К счастью, никто не видел его позора.
Ли Мао вышел из повозки. Впереди уже стояли экипажи Девяти тысяч лет и поместья Янь.
По дворцовым правилам, входить внутрь со своими слугами запрещалось, за исключением евнухов из внутренней службы. Если гость имел титул удельного князя или первый чиновничий ранг, благородным дамам позволялось взять с собой одну служанку, но слугам-мужчинам вход был категорически воспрещен.
Стоявший впереди управляющий Линь из поместья Янь как раз напутствовал:
— Четвертый молодой господин, ступайте. Завтра вечером старый раб снова приедет встретить вас.
— Хорошо, дядя Линь, — кивнул Янь Хуайцзинь.
Сегодня ночью он останется в доме Сюй Дофу, а завтра сразу отправится на учебу.
Договорив, управляющий Линь поклонился и отступил в сторону, собираясь уйти только после того, как четвертый молодой господин зайдет внутрь.
Увидев это, Ли Мао по его примеру отдал распоряжения своему слуге. Он никак не мог решить: делать ли ему шаг вперед или как? А может, ему вообще не ходить? Брат останется во дворце на ночлег, вдруг они заиграются допоздна, и он не сможет выйти? В конце концов, на гору они уже слазили, а тут всего лишь Восточное бюро…
— Третий брат, — подошел Ли Ан. Заметив, что его кузен стоит на месте и немного побледнел, он спросил: — Что случилось?
У Ли Мао в голове вертелась целая куча «чистосердечных признаний», но тут он краем глаза заметил, что сзади приближается сам Девятитысячелетний господин, и поспешно затараторил:
— Ничего, ничего! Я просто только что спустился с горы, посидел в повозке, и мне стало немного жарко.
— Вот оно что, — успокоился Ли Ан.
Раз третий брат вызвался сопровождать его, он должен хорошенько о нем позаботиться.
Сюй Сяомань мысленно засомневался: «Жарко?» Но потом подумал, что сам-то он всю дорогу скакал на лошади, а в повозке наверняка было довольно тепло, вот парню и стало жарко. Он радушно пригласил гостя войти — это ведь как-никак друг его сынишки.
— Давайте входить. Полдень уже позади, мальчишки наверняка проголодались. У нас на заднем дворе жарится целый баран, да и вино припасено.
Сюй Дофу тут же спросил отца, можно ли ему выпить.
Сюй Сяомань ответил:
— Дам тебе лизнуть разок.
— Хе-хе, спасибо, папа! — на самом деле Дофу не то чтобы любил алкоголь, просто сегодня были друзья, они отлично повеселились, и ему хотелось попробовать всего понемногу. Сюй Дофу позвал товарищей внутрь: — Я проголодался, а вы? От тех каштанов мне только сильнее есть захотелось.
Янь Хуайцзинь кивнул.
Таким образом Ли Мао вошел во дворец.
У ворот провели обычный досмотр, но, увидев, что их ведет глава Восточной палаты [Дунчан], стражники лишь записали имена и пропустили. С того момента как Ли Мао переступил дворцовый порог, он не смел глазеть по сторонам и, опустив глаза, покорно шел позади брата и остальных мальчишек.
Сюй Сяомань держал в руке половинку палочки с засахаренными боярышниками, которую недоел сын. Заметив, что Ли Мао идет ни жив ни мертв от страха, он с опозданием сообразил: «А ведь парень из семьи Ли нервничает. Уж не из-за меня ли?»
И тут же произнес:
— Додо, веди друзей вперед сам, я скоро вернусь.
— Понял, папа, — Сюй Дофу не стал расспрашивать отца, куда тот направился.
Трое мальчишек дошли до арочного моста и, облокотившись на перила, принялись разглядывать плавающих внизу рыб.
— Раньше я никогда не осмеливался подходить сюда, — первым признался Ли Ан.
Мост находился совсем недалеко от дворцовых ворот, но, разумеется, вел в противоположную от главного зала Чунмин сторону — налево. Ли Ан раньше не смел переходить этот мост, ведь за ним почти сразу начиналось Восточное бюро.
Сюй Дофу посмотрел на Ли Ана:
— Вы что, все боитесь моего дома?
— Ага, — кивнул Ли Ан. — Раньше боялись.
Янь Хуайцзинь покачал головой:
— Я не боюсь, но раньше просто не обращал внимания. — Когда он жил среди простого люда, то слышал от народа разное о Восточном бюро, и хорошее, и плохое.
Но даже читая книги, нельзя слепо верить всему написанному, так как же можно делать выводы лишь на основе чужих слов?
— Пошли, я проведу вас, — Сюй Дофу одной рукой взял своего маленького соседа по парте, а другой — Ли Ана. — Дядя Ван говорил, что на обычной кухне стряпать у него получается так себе, но если заходит речь о жареном баране, то его мастерству нет равных. Сегодня он сам занимается барашком.
Пройдя несколько шагов, Сюй Дофу кое-что вспомнил, обернулся и посмотрел назад:
— Брат Ли Мао, я не стану тащить тебя за руку. Мой дом прямо впереди, догоняй нас!
— О, о, хорошо, — Ли Мао был польщен таким вниманием.
Едва он успел ответить, как Сюй Дофу вместе с братом и другом уже припустили к другому концу моста. Поскольку дорога шла под уклон, Сюй Дофу весело закричал: «Уху-у!», и его названый брат тоже рассмеялся.
Ли Мао никогда прежде не видел брата таким.
Дома, в семье второго дяди, этот брат всегда был очень рассудительным и осторожным. На самом деле, они все были одинаковыми: встречаясь, обменивались дежурными любезностями по старым шаблонам. Но сейчас брат стал куда смелее и живее.
Ли Мао всё еще стоял на мосту. Пользуясь тем, что рядом никого не было, а мальчишки убежали вперед, он набрался редкой для себя смелости и огляделся по сторонам. Вид с моста открывался великолепный: вдали виднелся величественный зал Чунмин.
Так вот он какой, зал Чунмин…
Ли Мао бросил еще несколько взглядов и поспешил догнать остальных, направляясь в Восточное бюро.
Тем временем Сюй Сяомань с половинкой засахаренного боярышника в руке направился к залу Сюаньчжэн. Он шел и лакомился на ходу, так что к моменту, когда он добрался до места, от порции осталось всего три ягоды. Стоило императору Нинъу увидеть, что лицо его Сюй Сяоманя господина сморщилось в кислую мину, он не удержался от вопроса:
— Разве ты не ходил сегодня гулять? Что случилось?
Девятитысячелетний потряс палочкой с остатками лакомства и пожаловался:
— Тот деревенский лавочник оказался слишком уж честным человеком! Должно быть, нарвал дикого боярышника у дороги. Продает за бесценок, сахарной глазури пожалел, зато самих плодов насажал от души!
Надо же, ягоды размером с большой палец, а он умудрился нацепить на одну палочку штук десять с лишним.
Сюй Сяомань набил рот так, что у него зубы заломило от кислоты.
— Додо съел несколько штук, больше не смог, а выбросить было жалко. Я попробовал — от этой кислятины аж перекувырнуться хочется! — Девятитысячелетний обычно очень бережно относился к еде, но сейчас взмолился: — Давай выбросим это. Если я съем еще, мне покажется, что я издеваюсь над самим собой.
Взгляд императора Нинъу упал на ягоды, испачканные слюной Девяти тысяч лет. Слой сахара снаружи был настолько тонким, что сквозь него проглядывала крошечная красная кожица боярышника. Из ягод даже косточки не вынули. Император Нинъу взял Сюй Сяоманя за руку и прямо из его пальцев откусил одну ягоду.
— Ой, кислятина! Такая кислятина, что невкусно, поэтому я тебе и не принес, — приговаривал Сюй Сяомань, но сам поднес лакомство прямо к губам императора.
Непревзойденно красивое лицо императора Нинъу в мгновение ока перекосилось.
Сюй Сяомань покатился со смеху:
— Выплюнь, выплюнь!
Чжун Чэн, однако, упрямо разжевал ягоду и выплюнул только косточки.
Сюй Сяомань про себя подумал: «…Всё ясно. С характером Чжун Чэна обычные сладкие боярышники ему, пожалуй, не интересны — их везде полно. А вот такую кислятину, от которой глаза лезут на лоб, ему непременно хочется изведать лично».
— Ладно, в следующий раз, если встречу какую-нибудь диковинную гадость, обязательно тебе принесу, — Девятитысячелетний в своей голове уже выстроил логическую цепочку.
Император Нинъу: «???»
Куда опять унесло мысли этого чудака?
Он-то просто увидел лакомство в руках Сяоманя и захотел устроить милую любовную шалость, а тот вон что напридумывал. Но, поразмыслив, император понял, что у него язык не повернется возразить — ведь всё это Сяомань принесет именно ему, так что пусть.
— Кстати, о чем я говорил-то? Сегодня мы с Додо ходили в горы и встретили там мальчишку по имени Лю Цян. Имя показалось мне знакомым, я всю дорогу думал про фамилию Лю и вспомнил: это ведь внук генерала Лю, верно? — Сюй Сяомань вспомнил об этом как раз на обратном пути.
Из-за дикой кислоты во рту Чжун Чэн налил себе чаю и сделал глоток, но это не помогло смыть вяжущее послевкусие, так что он лишь невнятно угукнул.
— Но постойте, это странно. Даже если ты отправил гонца срочной почтой «восемьсот ли в сутки», письмо туда и обратно никак не могло обернуться так быстро, чтобы он уже привез людей. Впрочем, самого старого генерала Лю я не видел, заметил только со спины того мальчишку. Ого-го какой рослый и крепкий малый! Помню, он старше нашего Додо всего месяца на два или три, — рассказывая это, Сюй Сяомань увидел, что осталось всего две ягоды, и решил доесть их, отправив в рот еще одну.
Глядя, как ест Сюй Сяомань, Чжун Чэн забрал палочку и доел последнюю ягоду.
Этот чудак сам же сказал, что кисло, а всё равно ест.
В результате в зале Сюаньчжэн самые благородные люди великой державы Шэн — император Нинъу и Девятитысячелетний владыка — сидели с перекошенными от кислоты лицами, не в силах даже внятно членораздельно говорить.
Прислуживавший рядом Чжао Эрси только и мог подумать: «Ой, господа мои драгоценные, видать, объелись вы драконьих печенок да фениксовых сердец, раз добровольно выбираете эту дрянь. Умом вас не понять».
Спустя некоторое время они немного пришли в себя, прихлебывая чай. Император Нинъу, чьи брови всё еще не разгладились после кислинки, принялся объяснять:
— Через пять дней после отправки письма со срочным гонцом Я приказал отправить обычное письмо. В поместье генерала уже давно всё было собрано. У старого генерала обострились прежние раны, Я до этого дважды проявлял заботу о его здоровье, и он, по всей видимости, истолковал это по-своему. В этот раз в письме он написал, что слагает полномочия, возвращается к мирной жизни на покое и, благодаря за монаршую милость и повинуясь священной воле, возвращается в столицу Шэнду.
Сюй Сяомань уловил скрытый смысл в словах Чжун Чэна и прямолинейно заметил:
— Ты не можешь винить генерала Лю за то, что он надумал лишнего. Люди просто выказывают тебе свое почтение.
— Я знаю, просто…
— И никаких «просто»! Просто став императором, ты привык, что люди трепещут перед тобой? Они неверно истолковали твою заботу, решив, что ты хочешь «убить осла, когда мельница намолола муку» — то есть расправиться с семьей Лю, и от этого у тебя на сердце похолодело? — Сюй Сяомань высказал всё без обиняков, разложив по полочкам.
Чжун Чэн посмотрел на Сюй Сяоманя:
— Ты вообще на чьей стороне?
— На твоей, — буркнул Сюй Сяомань с видом «зачем задавать глупые вопросы», а затем добавил: — Свои люди — сочтемся, незачем городить лишние церемонии. Генерал Лю тогда поставил на кон жизни всей своей семьи, чтобы пойти за тобой, прошел огонь и воду. Когда дело выгорело, ты осыпал семью Лю милостями и даровал титулы. Ты поступил с чистой совестью, я-то знаю. Вся семья Лю предана тебе до мозга костей, а всё остальное — лишь внешняя мишура. Как ты до сих пор этого не поймешь и продолжаешь манерничать?
Чжао Эрси в этот момент мечтал лишь об одном — провалиться сквозь землю, лишь бы не оставаться здесь и не слушать это.
Чжун Чэн: «…»
Он мысленно заскрежетал зубами.
Ему безумно хотелось укусить этого чудака, но фраза «свои люди — сочтемся» полностью утихомирила его гнев. Сяомань был абсолютно прав, император и впрямь ударился в излишнюю чувствительность:
— Твоя правда. Я сижу здесь, на вершине, где дуют холодные ветры одиночества… — начав было заводить свою привычную элегию, он осекся.
— К счастью, у меня есть ты, Сяомань.
Сюй Сяомань подумал: «В юности Чжун Чэн обожал предаваться меланхолии и писать скорбные статьи. Писал-писал, доводя себя до крайнего отчаяния, и порой его даже тошнило кровью, пугая меня до полусмерти — я ужасно боялся, что он умрет. Хоть я и знал, что в его сердце таится глубокая боль и он несет на себе слишком тяжкое бремя, но нельзя же так жить».
К счастью, сейчас Додо пошел в него — такой же простодушный и не принимающий всё близко к сердцу.
— Я пойду. Ван Юаньюань там вовсю жарит барана. Заглянул вот сказать тебе, что тот мальчишка — точно Лю Цян.
Чжун Чэн добавил:
— Судя по срокам, старый генерал Лю любит верховую езду и не может долго сидеть в повозке, ехал он быстро, так что ему как раз пора прибыть.
Надо сказать, что от прежнего неприятного осадка на душе теперь не осталось и следа.
В этом мире только Сяомань был особенным — он не воспринимал его как императора, Сяомань принимал его как… Император Нинъу тут же вспомнил, как этот чудак называл его в ночном бреду, и на мгновение умолк. «Ладно, женушка так женушка».
Когда Девятитысячелетний ушел, в уголках глаз императора Нинъу всё еще таилась улыбка.
«Мы с Сяоманем — одна семья. О, еще ведь есть Дофу».
— Куда бы ни направлялся господин Сюй, он всегда думает обо Мне, даже эту простую народную засахаренную сласть принес собственными руками… — Император Нинъу снова почувствовал себя безмерно счастливым.
Чжао Эрси подумал: «Если бы я своими глазами не видел, с какими зверскими лицами вы оба это лопали, я бы и впрямь поверил, что эти засахаренные боярышники — какое-то неземное лакомство».
Вернувшись в Восточное бюро, Сюй Сяомань направился к жилым покоям на заднем дворе. В воздухе разливался аромат жареного барашка, и этот запах манил сильнее прежнего. Впрочем, так оно и должно быть. Сюй Сяомань одобрительно кивнул и, заложив руки за спину, легкой походкой зашагал назад. Пусть в других делах Ван Юаньюань был не силен, но в жарке баранов ему не было равных.
В былые времена они ели баранину чаще всего, так что Ван Юаньюань с точностью до секунды знал, когда смазать мясо маслом, когда перевернуть, сильный огонь или слабый, когда наносить соус и сколько сыпать перца и кумина.
Правда, Ван Юаньюань был ужасно ленив. Теперь, когда жизнь наладилась, он не любил браться за дела, требующие много сил, ведь при жарке барана нужно неотлучно следить за процессом от начала до конца…
— Дядюшка, вы такой крутой!
— Как пахнет, как пахнет! Честное слово, пахнет еще вкуснее, чем то, что мы ели раньше!
— Дядюшка, а когда уже можно будет есть?
Сюй Дофу стоял рядом с видом полнейшего обожания, и пока он говорил, у него чуть ли не капали слюни.
Вращавший вертел Ван Юаньюань добродушно и ласково улыбнулся:
— Подожди еще меньше половины палочки благовоний. Пусть нижний огонь медленно прокоптит мясо. Корочка снаружи станет тонкой и хрустящей, так что при первом же укусе брызнет ароматный бараний жир, а мясо внутри останется нежным, сочным и пропитанным вкусом.
Сегодня дрова для жарки специально заменили на дрова из фруктовых деревьев.
Сюй Сяомань причмокнул языком: улыбка Ван Юаньюаня выглядела даже приторно, всё-таки у его сынишки огромный авторитет. Старик Ван ради Додо выложился на все сто и показал вершину своего мастерства, сегодня им крупно повезло со стряпней.
Надо будет попозже отправить немного в зал Сюаньчжэн.
— Папа, баран, которого жарит дядя, так вкусно пахнет! — обрадовался Сюй Дофу, завидев отца.
Сюй Сяомань первым же делом сделал знак рукой, приподняв рукав:
— Избавьте от церемоний, — заметив, что Ли Мао из поместья Ли теперь чувствует себя немного лучше и уже не так напуган, как прежде, он добавил: — Этот баран — коронное блюдо твоего дяди Вана.
— Дядя Ван действительно потрясающий! — серьезно подтвердил Сюй Дофу.
Ли Ан кивнул, и даже на лице обычно сурового и равнодушного к деликатесам Янь Хуайцзиня отразилось предвкушение. Дети обступили вертел, не в силах сдвинуться с места. Сюй Сяомань, глядя на них, подумал, что дети — очень забавные существа: всё, о чем они думают, сразу написано у них на лицах.
Как здорово. Вся их радость проста и незатейлива.
А вот взрослые, особенно те, кто стал императором, целыми днями слишком много думают… Дойдя в мыслях до этого места, Сюй Сяомань тут же предвзято добавил: «Впрочем, нельзя винить Чжун Чэна за эти думы. Иногда излишняя церемонность ранит былые чувства».
Подумав об этом, он засомневался: не слишком ли грубо он высказался сегодня в главном зале, не обидел ли свою «женушку»?
Может, сегодня вечером, когда Додо уснет, пойти и утешить его?
Девятитысячелетний ненадолго задумался. К счастью, Сюй Дофу во все глаза смотрел на барана и не заметил, что отец витает в облаках. Мальчик поглядывал на тушу и подбадривал товарищей:
— Уже совсем скоро будет готово!
Все кивали, сглатывая слюну и не отрывая глаз от мяса.
Наконец Ван Юаньюань объявил, что всё готово. Сюй Дофу закричал от радости громче всех. Ван Юаньюань взял острый нож и принялся срезать мясо.
Остриё ножа коснулось корочки с характерным хрустом. Мясо внутри оказалось нежно-розовым, невероятно красивым и сочным, а шкурка снаружи была поджарена так, словно сквозь нее просачивался мед — она вся блестела от жира. При этом специй вроде перца и кумина было добавлено совсем в меру.
Ван Юаньюань первым делом отрезал Дофу небольшой кусочек — мясо вместе с хрустящей корочкой.
Сюй Дофу бережно держал свою тарелку и не уходил. Только когда все получили по порции, они вошли в залу, уселись вокруг стола и принялись за еду. От одного только первого кусочка можно было сойти со ума от блаженства.
— Это невероятно вкусно, дядя Ван! — во весь голос закричал Сюй Дофу, выражая свой восторг: — Ставлю высший балл!
Ван Юаньюань стоял у вертела. Провозившись половину дня, он ничуть не устал. Если бы маленький Додо мог съесть двух баранов, старик готов был жарить и жарить без остановки.
Сюй Сяомань подошел со своей тарелкой:
— Отрежь и мне кусочек.
— Отправить во дворец Сюаньчжэн?
— Знаешь ведь, зачем спрашиваешь, — ответил Сюй Сяомань. — Я останусь есть здесь, а то при мне мальчишкам не разгуляться. — В основном это касалось Ли Мао из семьи Ли.
Ну как можно быть таким трусливым? Когда Сяомань только вернулся, всё было нормально, но стоило ему немного постоять, как парень весь зажался и стал таким скованным, что даже не смел поднять на него глаз. Словно стоило им встретиться взглядами, как Девятитысячелетний затащил бы его в бесконечные разговоры.
Из-за этого Сюй Сяомань сам уже не решался смотреть на Ли Мао.
— Я проголодался, сначала сам поем, а потом отправлю.
Сюй Сяомань окинул взглядом барана, выбрал любимую часть и глазами указал Ван Юаньюаню, где резать. Ван Юаньюань посмотрел на сочащуюся жиром аппетитную корочку, и ему стало немного жалко отдавать её.
Сюй Сяомань: «…»
— Ван Юаньюань, ты напроситься на взбучку решил, что ли? — Сюй Сяомань не собирался потакать другу. Он сердито зыркнул на него и выхватил нож из рук Ван Юаньюаня: — Этот евнух сам всё отрежет!
— Ой-ёй, великий евнух Сюй разгорячился! Старый слуга ведь не говорил, что не поделится.
— Ты только посмотри на свою мелочную и скупую мину, мне даже говорить про тебя тошно. Словно от твоего собственного тела кусок отрезают.
— Ну, если бы ты ел мою плоть, это еще ладно. Но эта часть зажарилась особенно удачно, Додо потом наверняка захочет еще. Я нарочно даю понемногу: съедят — придут за добавкой. Так есть куда интереснее, с пылу с жару!
Сюй Сяомань покачал головой:
— Ну и хитрец же ты. — Неудивительно, что он дал Додо такой крошечный кусочек: съешь такой, раззадоришь аппетит, и мало покажется — побежишь за новой порцией. Это напомнило ему былые времена: — Помню, когда мы впервые ели жареного барана, точно так же кружили вокруг вертела. Отрежешь кусочек — съешь, совсем как на пиру, где блюда сменяют друг друга без конца. Красота!
Ван Юаньюань забрал нож, тоже отрезал себе кусок. Его загрубевшая кожа не боялась ожогов, так что он спокойно держал горячее мясо в руке и не спеша жевал:
— Всё же чего-то не хватает.
— Ну еще бы! Куда ему до баранов из Учжоу. Но и этого вполне достаточно, — Сюй Сяомань уплетал за обе щеки, невнятно бормоча: — Нельзя же ради одного куска мяса заставлять людей в лютый холод везти барана оттуда. Дорога из Учжоу до столицы занимает больше месяца.
— Да если и привезти, вкус будет уже не тот, мясо потеряет свежесть.
— Баранина из Шэнду тоже отличная на вкус, — авторитетно подтвердил Сюй Сяомань.
Раньше, когда Чжун Чэн только прибыл в свой удел, Чжун Жуй обожал пускать пыль в глаза. Он объявлял, что собирается праздновать юбилей, и все удельные князья и местные власти со всех уголков страны везли ему подарки к дню рождения. Сюй Сяомань, будучи тогда обычным евнухом низшего ранга, сполна насмотрелся на то, как ради того, чтобы ублажить императора, люди внизу прикладывали нечеловеческие усилия и порой губили жизни.
Жизни простых людей ничего не стоили. Если подарок заслуживал похвалу от Чжун Жуя, то все награды и поощрения всё равно забирали чиновники.
Учитывая его нынешнее положение, Сюй Сяомань мог с уверенностью сказать: пусти он слух, что хочет отведать барана из Учжоу, и кое-кто расшибется в лепешку, но исполнит это.
Везти тушу в холод не годится — мясо потеряет свежесть. А если гнать живых баранов? По дороге они будут есть траву, которая уступает по качеству учжоуской. Значит, эти люди заставят везти следом учжоускую траву — прямо с корнями и землей. К каждому барану приставят человек по семь-восемь, чтобы те тщательно ухаживали за ним в пути. И если баран сдохнет, со слуг сурово спросят — кто тогда посмеет схалтурить?
Стоит верхам проявить хотя бы мимолетное желание, как низы из кожи вон вылезут, чтобы угадать и исполнить волю.
Точно так же обстояли дела с поместьем князя Шэнь — вернее, нынешнего Шэньского уездного князя. Хоть он теперь и понижен в статусе, но у чиновников и знати в Шэнду глаза зоркие. Все знают, что князя Шэнь получил публичный выговор от Его Величества, так кто теперь осмелится поддерживать слишком тесные связи с его поместьем?
Со временем эта ветвь рода придет в полное запустение.
Именно поэтому Сюй Сяомань не позволил Чжун Чэну проливать кровь — мараться о кровь Чжун Хэна того не стоило.
Ван Юаньюань почувствовал, что в последних словах Сюй Сяоманя крылся какой-то глубокий смысл, но не стал раздумывать и откусил мясо:
— Если распробовать как следует, то баран и впрямь неплох. С моим мастерством любое мясо в руках превратится в объедение.
— Дядя Ван, мы всё съели! — Сюй Дофу самолично притащил тарелку за «добавкой».
Умяв свою порцию, Сюй Дофу заявил, что хочет еще, и поинтересовался у товарищей, подложить ли и им мяса: «Вы не стесняйтесь!» Увидев, что тарелки друзей опустели, он решил, что те просто стесняются попросить, и очень радушно пригласил всех взять еще.
Янь Хуайцзинь и Ли Ан кивнули.
Они приготовились ждать, пока слуги принесут еду, но увидели, что Сюй Дофу сам потащил тарелку к вертелу. Янь Хуайцзинь и Ли Ан, заметив это, решили последовать его примеру, взяли свои тарелки и пошли следом. И только Ли Мао никогда прежде не видел ничего подобного…
Он даже не знал, как это выразить. У него дома прислуживали несколько служанок и слуг, а тут приемный сын Девятитысячелетнего сам идет за едой?
Разве не говорили, что Девятитысячелетний господин души не чает в этом приемном сыне?
Но Ли Мао не посмел расспрашивать и лишь поспешно взял тарелку и пошел за остальными.
К его великому ужасу, Девятитысячелетний стоял прямо на улице с тарелкой в руках и преспокойно ел мясо, болтая с евнухом у вертела. Почувствовав на себе взгляд, господин посмотрел в его сторону — Ли Мао от страха тут же потупил взор.
Сюй Дофу возглавлял процессию за добавкой. Он выстроился в очередь и во все глаза преданно смотрел на барана: продолжить ли есть куски с хрустящей корочкой или сменить часть туши? Мясо внутри тоже покрылось аппетитной золотистой корочкой, и он никак не мог выбрать…
— Дай Додо кусок грудинки, ребрышки — это очень вкусно, — подсказал Сюй Сяомань.
У Сюй Дофу, у которого глаза разбегались, тут же согласно закивал:
— Папа, ты так хорошо меня понимаешь!
— Мы ведь родные отец и сын, у нас души в унисон поют.
Ван Юаньюань привычным и ловким движением отрезал бараньи ребрышки. Они оказались слишком длинными, поэтому маленький евнух принес большое блюдо. Раздался глухой стук — два ребрышка опустились на поднос. Маленький евнух твердо держал его в руках и сразу унес в залу. Сюй Дофу не ушел, оставшись стоять рядом с товарищами, пока дядя Ван делил барана.
— Вы сначала ешьте это, мясо нужно есть горячим. Что еще отрезать?
— Мне с корочкой, — попросил Ли Ан.
Ван Юаньюань отрезал ему кусок с корочкой.
Янь Хуайцзинь попросил кусок попостнее и с более нежным вкусом. Ван Юаньюань выбрал подходящую часть и аккуратно отрезал. Наконец очередь дошла до Ли Мао. Тот, едва взглянув на державшего нож евнуха, со страху поспешно опустил голову и пролепетал:
— Мне всё равно, любой кусок…
Ван Юаньюань отрезал Ли Мао порцию, где была и корочка, и постное мясо.
«Надо же, этот здоровяк оказался куда трусливее своего младшего брата».
Сюй Дофу помог донести тарелки, и мальчишки вернулись в залу продолжать обед. Служанки Чуйсин и Чжуюэ подали несколько холодных закусок и горячий суп. Чжуюэ принесла маленький кувшинчик с вином — он не был полон, налили всего половину.
— Глава бюро велел передать, что молодому господину дозволено лишь слегка пригубить, — Чжуюэ налила молодому господину вина.
На самом деле напитка плеснули лишь на самое донышко чарки.
Сюй Дофу с огромным интересом уставился на чарку. Отец только что пообещал дать ему лизнуть разок, и он от радости за едой совсем позабыл об этом, но, к его удивлению, папа обо всем помнил.
Мальчик поднял чарку и спросил у соседа по парте и Ли Ана, пили ли они когда-нибудь. Янь Хуайцзинь покачал головой, а Ли Ан признался:
— Я как-то пил тайком.
У Ли Мао от этих слов глаза едва на лоб не полезли.
Ли Ан поспешно добавил:
— …Третий брат, только ты не рассказывай старшим!
— Хорошо, хорошо…
— В прошлый Новый год, во время застолья, я втихаря выпил две чарки. Сначала пригубил по ошибке, а потом показалось, что вкус ничего, не очень-то и обжигает, ну и выпил еще одну. В тот вечер у меня лицо так полыхало, что присматривавшая за мной служанка перепугалась до смерти, решив, будто у меня сильный жар. — Ли Ан до сих пор не смел признаться старшим.
На самом деле служанка тоже до смерти испугалась гнева госпожи, потому и не стала поднимать шум, а лишь в тревоге караулила у постели Ли Ана всю ночь напролет без сна.
— С тех пор я больше не осмеливался пить, — с содроганием в голосе вспомнил Ли Ан.
Сюй Дофу подумал, что в древности крепость вина наверняка была невысокой, к тому же Ли Ан уверял, что оно не обжигает. Он взял маленькую чарочку и для пробы сделал крошечный глоток. Поскольку вина было ничтожно мало, он причмокнул языком и в то же мгновение ощутил: горит огнем!
— Ой, как жжет! — воскликнул Сюй Дофу, высунув язык.
Он проявил неосторожность и совсем позабыл, что жители столицы Шэнду обожают острую пищу и крепкие вкусы.
Янь Хуайцзинь обуяло любопытство, и ему тоже захотелось попробовать. Сюй Дофу засомневался:
— Тебе ведь всего шесть лет, не надо пить, напарник.
— Ну ладно, — покорно согласился тот.
Раз уж он согласился так быстро, Сюй Дофу, судя по себе, подозрительно прищурился:
— Ты ведь не собираешься, как Ли Ан, выпить тайком? — Сам-то Дофу именно так бы и сделал.
— Слово благородного мужа…
— На, лизни разок, — одновременно с этим произнес Сюй Дофу, протягивая свою чарку. — Погоди, твое «слово благородного мужа» ведь означало, что ты не станешь пить?
Янь Хуайцзинь ответил:
— Я еще не договорил. Раз уж ты так радушно угощаешь, то я не стану скромничать. — Опасаясь, что Сюй Дофу передумает, он мгновенно перехватил чарку, из которой тот только что пил, и сделал глоток.
На самом деле никакого глотка не получилось — там осталась буквально пара капель.
Сюй Дофу прекрасно знал, что в чарке остался лишь след на стенках, потому и не стал мешать.
— Ну как?
— Ничего не почувствовал, — Янь Хуайцзи тщательно прислушался к ощущениям, но вкус так и не разобрал.
— Нам лучше пить бараний суп, — поспешно заговорил Сюй Дофу, протягивая пиалу с супом прямо в руки Цзиньцзиню. — Пей это, для тела полезно, согревает.
Увидев это, Чжуюэ весьма сообразительно унесла кувшинчик с вином прочь.
В комнате мальчишки продолжали весело пировать. Однако, когда они расправились со второй порцией мяса и пришло время третьей, Ван Юаньюань положил совсем немного. И сделал он это вовсе не из жадности, а из опасения, что дети переедят, и у них заболят животы от несварения.
Ван Юаньюань без обиняков объявил:
— Всё, мясо унес глава бюро, больше нету.
На самом деле Сюй Сяомань вовсе не забирал жареного барана с собой. Ладно еще самому доедать за сыном, или если Чжун Чэн доест за ним самим, но этот баран был общим недоедком… Хоть Ван Юаньюань и резал аккуратно, не прикасаясь к туше лишний раз, Сюй Сяомань всё равно не мог позволить Чжун Чэну есть это.
В вопросах еды он порой бывал простоват. В детстве он натерпелся такой нищеты, что при виде еды у него и в мыслях не могло возникнуть идеи выбросить или оставить что-то — особенно если речь шла о мясе, ведь это великая ценность.
Просто он только что был слишком голоден и падок на вкусное.
Поев немного, Сюй Сяомань вдруг посерьезнел и сказал:
— Мой просчет. Мы уже притронулись к этому блюду, так что подносить его Государю нельзя — это великое непочтение. Если мяса останется много, раздай его слугам внизу, и присматривай за Додо и остальными, они ведь дети, не закармливай их мясом.
Ван Юаньюань сначала опешил, потом снова удивился, но быстро ответил, что всё понял.
Сюй Сяомань всегда был таким человеком: только что говорил об одном, как вдруг резко переключался на другое, а следом — на третье. Причем эти три вещи порой вообще никак не были связаны между собой, но Ван уже давно к этому привык.
— Я пойду, — Сюй Сяомань решил отправиться к Чжун Чэну и объяснить, почему не принес баранины.
Ему нужно было задобрить свою «женушку»: в полдень он высказался резковато, а вечером приходить уже не планировал. К тому же завтра ему хотелось съесть чего-нибудь остренького, так что Девятитысячелетний уже распланировал в голове весь свой график.
Уходя, он бросил:
— Если Додо станет скучно, придумай что-нибудь, выведи детей прогуляться к реке.
Ван Юаньюань ответил:
— Слушаюсь.
Сюй Сяомань направился к залу Сюаньчжэн. Там прислуживающий Чжао Эрси доложил ему, что внутри находится генерал Лю. Как оказалось, едва сам Сяомань в полдень покинул зал, как следом за ним генерал Лю вместе с внуком Лю Цяном уже прибыли к дворцовым воротам в ожидании высочайшей аудиенции.
«Всё совпало, я ведь как раз в полдень говорил об этом», — подумал Сюй Сяомань.
Поразмыслив, он решил, что раз генерал Лю находится внутри, им с Чжун Чэном не удастся поговорить с глазу на глаз, так что лучше пока уйти. План по задабриванию «женушки» пришлось скорректировать.
С другой стороны, он подумал, что генерал Лю невероятно предан и осторожен: стоило прибыть в столицу, как он сразу устремился к дворцовым воротам — проявил крайнюю осмотрительность.
Поэтому он спросил у Чжао Эрси:
— Как изволит себя чувствовать Государь?
Обычные внешние чиновники ни за что в жизни не осмелились бы разведывать о происходящем в зале Сюаньчжэн, не говоря уже о том, чтобы спрашивать так открыто — прямо у дверей зала интересоваться настроением императора.
Чжао Эрси шепотом ответил:
— Государь пребывает в величайшем благодушии.
Значит, у Чжун Чэна хорошее настроение, и то славно. Генерал Лю проявил осторожность, но его нельзя за это винить. Конечно, нельзя винить и Чжун Чэна за то, что ему было тяжело на сердце: никому не приятно, когда его ошибочно принимают за подлеца, готового сжечь мосты после переправы.
Эта ситуация легко могла напомнить Чжун Чэну покойного императора Чжун Моукая. Тот как раз и был тем самым подлецом, который сжигал мосты и избавлялся от верных людей, стоило им исполнить свой долг. Чтобы вскарабкаться на трон, он в свое время усердно добивался руки девицы из рода Чжао, выказывал невероятное почтение матери Чжун Чэна и был близок с семьей Чжао. Но стоило ему обойти остальных братьев и воцариться, как он долгие годы строил козни и в конце концов полностью истребил весь род Чжао.
Чем больше Сюй Сяомань думал об этом, тем сильнее укреплялся в мысли, что в полдень его слова прозвучали слишком жестоко.
«Сегодня вечером всё же нужно побыть с женушкой».
Чжао Эрси со стороны наблюдал, как лицо Девятитысячелетнего то хмурится, то расслабляется, то снова собирается в складки…
— Вам лучше войти, — подсказал Чжао Эрси.
Девятитысячелетний, который в мыслях уже вовсю строчил покаянное эссе и вовсю ругал себя за то, что не стал хорошим мужем, услышав это, согласно кивнул. Он напустил на себя степенный вид:
— Тогда я войду посмотрю. К тому же я давненько не виделся с генералом Лю.
В боковом приделе была растоплена жаровня.
Стоило Сюй Сяоманю переступить порог, как на него хлынула волна тепла, что привело его в крайнее замешательство. На дворе стояла осень, зима еще не наступила, с чего вдруг разожгли печь? К тому же Чжун Чэн был человеком горячей крови, даже в суровые зимние холода под его одеялом всегда было тепло, как на курорте. А вот сам Сяомань как раз немного побаивался холода. Раньше с ним такого не бывало, но в год, когда родился Додо, он, похоже, застудился, толком не выходился после этого, и с тех пор за ним закрепилась эта слабость…
А история с жаровней в боковом приделе началась как раз после прибытия генерала Лю.
Поскольку в полдень Девятитысячелетний госп «преподнес» императору две кислые до судорог ягоды боярышника, император Нинъу пребывал в превосходном расположении духа. Услышав, что генерал Лю вместе с внуком Лю Цяном ожидают аудиенции, он приказал немедленно звать их, отложил в сторону свитки с докладами и самолично вышел к дверям зала встретить гостя.
Первостатейный генерал, защитник государства, опустился на колени, совершая земной поклон, но император Нинъу самолично поддержал его под руки.
Если бы эту сцену увидели летописцы, они непременно записали бы: «Мудрый правитель и доблестный полководец — прекрасная притча на вечные времена».
Завершив приветствия, государь и подданный вошли в зал Сюаньчжэн. Чжун Чэн поинтересовался:
— Дядюшка, как ваше драгоценное здоровье в последнее время?
Генерал Лю поспешно ответил:
— Старый слуга не смеет принимать такие слова, это сокрушает меня монаршей милостью! — Однако, завидев в глазах императора искреннее беспокойство и заботу, он окончательно растерял всю свою дорожную тревогу и успокоился.
Государь остался прежним. Похоже, он и впрямь тревожился из-за его старых ран.
Напрасно он надумал лишнего и неверно истолковал намерения правителя.
Впрочем, оно и понятно: начиная с прошлого года Его Величество присылал именно письма, а не строгие императорские указы, и вовсе не принуждал его возвращаться силой, а искренне пекся о его здоровье.
Нынешний государь — не чета покойному императору.
…Когда Чжун Чэн пускался в любезности, он умел быть невероятно чутким. Таков был его характер: если он проникался к кому-то добром и сближался, то готов был отдать что угодно, осыпал похвалами и вел себя как любящий младший родственник, совершенно забывая про императорское величие.
Но стоило ему почувствовать к кому-то неприязнь, и никакие поступки не могли растопить этот лед. Даже если рассудком он понимал пользу человека, ценил его таланты, продвигал по службе и использовал в делах, в глубине души он всё равно оставался холоден. Однако Сюй Сяомань под это правило не подпадал.
Сюй Сяомань был единственным исключением — он был для Чжун Чэна самой жизнью.
И вот теперь, когда недопонимание между государем и подданным рассеялось, в зале воцарилась теплая атмосфера, совсем как в былые времена в Учжоу.
Чжун Чэн вспомнил, что у старого генерала ранены ноги, и велел Чжао Эрси вызвать придворных лекарей. Лекари подтвердили, что старые раны нельзя подвергать холоду — примерно таков был вердикт.
Чжун Чэн тут же приказал растопить жаровню.
И никакие уговоры не могли его остановить. Да и в зале Сюаньчжэн никто бы не осмелился спорить, особенно генерал Лю, у которого от стыда за собственную мнительность на глаза навернулись слезы — где уж тут было отказываться от государевой заботы? Так он и принял этот знак монаршего тепла.
В результате, когда Сюй Сяомань зашел внутрь и окинул взглядом боковой придел, он увидел, что Чжун Чэн от жары весь покраснел лицом, будто осушил пару кувшинов вина. «До чего же хорош собой! Размашистые брови, глаза как звезды, лицо румяное, статный да видный… Эх, не хватает мне учености, чтобы описать всю эту красоту!»
Как же он красив…
Затем Сяомань перевел взгляд на мальчишку, стоявшего подле генерала Лю — того самого рослого и крепкого малого, который утром обозвал его Додо «красным толстым карапузом». От жары парень стал багрово-черным, ворот его одеяния был расхристан, а со лба градом катился пот.
В руках генерала Лю всё еще была пиала с горячим чаем. На самом деле это был не чай, а отборный женьшеневый отвар, но ведь его тоже пили как чай.
Все трое присутствующих уставились на вошедшего Сяоманя. В чьем-то взгляде читалась мольба о спасении, в чьем-то — ожидание похвалы, а старый генерал Лю так упарился, что у него в глазах всё плыло, и он толком не мог разобрать, кто пришел.
Сюй Сяомань: «…»
— Сюй Сяомань приветствует старого генерала, — поклонился он.
Старый генерал Лю мгновенно оживился. Откуда только силы взялись: его ноги, казалось, двигались на редкость резво. Он шагнул вперед, схватил Сюй Сяоманя за рукав и с улыбкой пробасил:
— Сяомань, ну наконец-то ты пришел!
Отношения у них с генералом Лю были вполне сносными. Поначалу не ладилось, но со временем они поладили, хотя и не то чтобы стали закадычными друзьями. Сяомань куда ближе общался с младшим сыном генерала, но позже Лю Цицянь стал держаться от него подальше — и вовсе не из-за ссоры, а исключительно потому, что Чжун Чэн жутко ревновал.
Лю Цицянь в те годы был весьма недурен собой.
Ну да ладно, об этом пока распространяться не стоит.
Так или иначе, Сюй Сяомань ощутил всю безграничную надежду старого генерала. Поразмыслив, он посмотрел на изнывающего от жары чернявого паренька с пунцовыми щеками, затем перевел взгляд на Чжун Чэна и произнес:
— Додо сейчас наелся жареной баранины, и я боюсь, как бы у него не случилось несварения от избытка мяса. Раз уж маленький Цян тоже здесь, почему бы не позволить детям побегать и поиграть на улице?
Ох, он ведь совсем забыл рассказать Чжун Чэну об утреннем происшествии с «красным толстым карапузом».
Чжун Чэну тоже было невыносимо жарко. Слава богам, Сяомань явился на выручку! Он уже привык к прямолинейным речам Сюй Сяоманя, к тому же сейчас жара дала в голову, и он подхватил:
— Отличная мысль! Я тоже переоденусь в легкое платье, пусть дядюшка посмотрит, не растерял ли я свои боевые навыки. Заодно позовите Дофу и тех мальчишек, что гостят у тебя, пусть приходят на тренировочное поле, дядя и на них взглянет.
Сюй Сяомань подумал: «…Что ж, тоже неплохо. Раз балую свою женушку, раз потакаю ей, то пусть будет так, как она скажет».
Чжао Эрси тут же отправился передавать императорское повеление.
В это время Сюй Дофу, чей животик округлился от сытной трапезы, пребывал в полнейшем восторге. Он вовсю обсуждал с товарищами, чем бы им заняться: сыграть ли в шашки или отправиться к реке смотреть на рыб? Но теперь гадать не приходилось — их ждал поход на тренировочное поле за дворцом, где предстояло махать кулаками.
Впрочем, Сюй Дофу был весьма рад: махать кулаками он очень любил.
Но стоило Ли Мао услышать это известие, как он чуть не обмочился от страха. Разве ему не обещали, что они просто поиграют в Восточном бюро и не встретят никаких благородных особ? Его младший брат уже четыре года ходил в зал Чунмин, но ни разу в жизни лично не видел Императора!
И надо же, сегодня им предстоит предстать пред Его Величеством!
Ли Мао с остекленевшим взглядом посмотрел на брата. Ли Ан тоже застыл в оцепенении.
Как?! Им… им предстоит увидеть самого Императора?!
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Слово автора:
Маленький Додо: Хи-хи.
Когда доберутся до тренировочного поля, маленький Додо: Уже не хи-хи.
http://bllate.org/book/17727/1701415
