Пусть в те дни у впавшего в меланхолию учжоуского князя и бродили в голове мрачные мысли, но личный слуга Сюй Сяомань так трясся над подобранным младенцем, что о «выбросить» не могло быть и речи.
Ругаться из-за постороннего подкидыша не стоило, а потому ревнивому князю Учжоу оставалось лишь, скрепя зубами, подыскивать ребенку хорошую семью.
Слишком бедных он отметал сразу. Слишком богатых, но с дурными помыслами и скверным нравом — тоже. Благородных книжников, от которых за версту несло заносчивостью и кислой спесью, не воспринимал всерьез. Семьи, где детей было как сельдей в бочке, а сами сорванцы отличались буйным нравом, тоже шли под откос…
Они делили одно одеяло на двоих, так что утаить друг от друга хоть какую-то малость было попросту невозможно.
Сюй Сяомань испытывал колоссальное давление. Чжун Чэн ведь проявлял подлинное милосердие: даже в разгар подготовки к восстанию не забывал печься о том, чтобы пристроить сиротку в приличный дом. Какое право имел Сяомань придираться?
Порой он грешным делом думал: «Если нам с Чжун Чэном суждено погибнуть в этой заварухе, то пускай уж лучше дитя отдадут добрым людям…»
Но на душе все равно скребли кошки. Жалко было до безумия, ведь ребенок-то — плоть от плоти, родная кровь.
В те дни Сюй Сяомань от зашкаливающей тоски едва не рвал на себе волосы. В конце концов он решил довериться воле провидения: если семья окажется по-настоящему достойной, пускай его Додо проживет простую, тихую жизнь обывателя. Это всяко лучше, чем мыкаться рядом с безродным евнухом.
Стоило ему прийти к этой мысли, как тяжелый валун наконец свалился с его сердца. Сяомань в тот вечер с облегчением осушил несколько чарок, а после, завалившись с Чжун Чэном на кровать, без утайки выложил все, что так долго копилось у него на душе.
Ночью же, провалившись в глубокий сон, он принялся горько плакать и на чем свет стоит костить Чжун Чэна последними словами:
— …Пес паршивый этот Чжун Жуй! С какого перепугу он вздумал навязывать тебе брак? Да у него же на уме одни пакости! Твоя будущая княгиня, которой еще и в помине нет… У-у-у… А я, выходит, просто талей-грелка, безродный евнух для плотских утех!
Чжун Чэн бережно осушил поцелуями слезы, катившиеся из уголков глаз своего личного грельщика:
— Не будет никакой княгини. В моем сердце есть место только для Сюй Сяоманя.
Сюй Сяомань ведь тогда и сбежал-то исключительно из-за этого злосчастного указа императора Чжун Жуя о женитьбе князя. Пускай он и был презренным кастратом, но сохранял остатки гордости и не желал становиться позорищем без стыда и совести.
Вот только в момент, когда он покидал стены княжеского дворца, сердце его разрывалось от невыносимой боли.
— Я до смерти боялся, что ты пустишься в погоню, а потому ломанулся в самые глухие горные трущобы. На полпути гляжу — а брюхо-то расти началось! Ну, думаю, точно опухоль какая-то внутри завелась. Чжун Чэн, я ведь помирать собрался, думал — окочурюсь прямо там!
Сюй Сяомань знал Чжун Чэна как облупленного, но и Государь прекрасно понимал, на какие хитрости способен его евнух.
Если бы Сяомань задумал бежать без оглядки, по-настоящему, то Чжун Чэну ни за что бы не удалось отыскать его след. Был лишь один выход — заставить Сяоманя вернуться по собственной воле.
И тогда Чжун Чэн сыграл на опережение: он во всеуслышание объявил о начале восстания и разослал по всей империи обличительный манифест против тирана. В ту пору Чжун Чэн и сам до смерти боялся — боялся, что его весомость в сердце Сяоманя окажется не столь велика, как ему грезилось. Это была отчаянная игра ва-банк.
К тому моменту Сяомань отсутствовал уже без малого год, и князь Учжоу едва не сошел с ума от черной тоски, потеряв всякий вкус к жизни.
Тогда Чжун Чэн твердо решил для себя: если Сяомань не вернется, он огнем и мечом прорубит себе дорогу в столицу Шэнду, а там — будь что будет, плевать на жизнь и смерть. Даже если суждено погибнуть, он напоследок прихватит с собой на тот свет как можно больше солдат Чжун Жуя.
К счастью… его безумная ставка сыграла.
Его верный, упрямый евнух искренне любил своего господина.
— Не помрешь ты, с чего ради? С тобой все будет в полном порядке. Даже если меня не станет, мой Сяомань должен жить долго и счастливо.
Чжун Чэн крепче прижал к себе своего евнуха, осыпая его лицо нежными поцелуями.
Именно тогда Чжун Чэну и открылась та невероятная тайна.
— Помереть мне?! Да чтоб тебя черти драли, Чжун Чэн недоделанный! Я тут в муках, не щадя живота своего, Додо на свет произвел, а ты его чужим людям сбагрить решил?! Ах ты тварь неблагодарная, я тебя живьем с потрохами сгризу! И что с того, что я евнух? Разве евнухам возбраняется детей рожать? Твой покорный слуга [бэнь гунгун] — феномен, наделенный небесным даром, и уникальный самородок боевых искусств!..
Сюй Сяомань во сне толкался, кусался и матерился, а губы его даже дрожали от переполнявшего душу возмущения.
В трезвом уме и при полной памяти рассудок твердил ему одно, но в самой глубине сердца… Сюй Сяомань ни за какие коврижки не желал отдавать родное дитя чужим людям! С какого это перепугу он должен расставаться со своей крохой?! С какого?!
И во сне он вовсю колотил и пинал этого подлеца Чжун Чэна, выплескивая всю обиду.
Прежде нежный, заботливый, но по-своему одержимый и до крайности ревнивый Чжун Чэн, выслушав этот ночной поток откровений, впал в полнейший ступор: «?.. Что?!»
В ту памятную ночь учжоуский князь сполна изведал на себе крепость кулаков и зубов своего личного слуги, до самого рассвета слушая его сбивчивые проклятия и причитания. И Чжун Чэн поверил. Каждому слову, каждому звуку, слетавшему с губ Сяоманя, он поверил безоговорочно. Каким бы диким, абсурдным и неправдоподобным ни казался этот рассказ, Чжун Чэн принял его как абсолютную истину.
…Этому упрямцу в те одинокие месяцы, должно быть, было до смерти страшно.
На самом деле Сюй Сяомань в глубине души всегда страдал от некоторого комплекса неполноценности.
Чжун Чэн прекрасно об этом знал, а потому во время любовных утех всегда проявлял предельную чуткость и нежность, стремясь сделать так, чтобы его евнух полностью расслабился и позабыл о своих страхах.
Возможно, из-за того, что процедуру оскопления Сяоманю провели в слишком нежном возрасте, после его прибытия во дворец Учжоу у него там кое-что… самую малость отросло обратно.
Будто крохотный, едва приметный росток.
Чжун Чэну эта его особенность казалась невероятно милой и трогательной.
Вот только сам Сюй Сяомань вечно ворчал и терпеть не мог разглядывать собственное тело, искренне полагая: чего ради любоваться на подобное уродство и изъян?..
Часы еще не успели пробить пять утра, когда император Нинъу открыл глаза. Сказать по правде, ночные бесчинства затянулись едва ли не до трех часов ночи, так что поспать Государю удалось от силы меньше часа. Тем не менее, взгляд его оставался ясным и чистым.
Он не стал спешить с подъемом, а вместо этого еще добрую четверть часа благодушно тискал и обнимал своего Девять тысяч лет, и лишь после этого окончательно поднялся с постели.
Глава Восточной палаты продолжал беспробудно дрыхнуть без задних ног.
Если не брать в расчет те четыре года непрерывных сражений, когда Сюй Сяомань чутко просыпался от малейшего шороха или дуновения ветерка, во все остальное время он спал так, что его и пушечным выстрелом будить бесполезно, особенно — когда измотается вусмерть.
Император Нинъу под присмотром безмолвных слуг облачился в утреннее платье и отправился на тренировочное поле, где добрых полчаса без устали упражнялся с мечом.
Когда он воротился обратно в покои, Сюй Сяомань на кровати по-прежнему лежал без зазрения совести, раскинув руки и ноги во все стороны:
Zzzzzz~
При виде этой картины в глазах Нинъу промелькнула теплая, ласковая усмешка. Скинув верхний халат, он вновь скользнул под одеяло и, вытянув длинную руку, бережно притянул Девять тысяч лет к себе на грудь.
В кои-то веки Государь позволил себе подремать еще добрую половину стражи.
Вскоре Девять тысяч лет наконец соизволил очнуться. Нинъу собственноручно выжал горячее полотенце и протянул его супругу.
— Который час? — Сюй Сяомань перехватил ткань и наскоро, кое-как потер заспанное лицо.
Дежуривший у постели евнух, низко опустив голову, тихим головом доложил:
— Докладываю главе ведомства: миновала первая четверть седьмого утра.
— Мамочки, так это что же — я безбожно опаздываю?!
— Мы с тобой просто решили немного передохнуть да полентяйничать, редкий случай — прилегли вздремнуть после побудки, — абсолютно невозмутимо изрек император Нинъу.
Попробовал бы хоть один чинуша при дворе высказать по этому поводу хоть слово недовольства!
Глава Восточной палаты тем временем уже вовсю суетился, как на пожаре:
— Это я опаздываю! Додо сегодня в школу надо, я же твердо обещал самолично его проводить! Завтракай тут давай один, а я к вечеру притопаю.
Уговор был — остаться на три ночи, так что впереди у них оставалось еще два дня.
— Всё, я побежал. И вели там Чжао Эрси, чтобы он выпечку городскую к столу разогрел, она с пылу с жару вкуснее всего, пускай не пропадает зря.
Сюй Сяомань выдал эту тираду со скоростью пулеметной очереди, после чего замер на месте на пару секунд, лихорадочно соображая, не забыл ли чего. Он даже не обратил внимания, как лицо стоявшего подле Чжун Чэна стремительно потемнело от досады: Государь-то, наивный, уже успел вообразить, будто его евнух печется о том, что сам Император пропустит утренний прием чиновников! А тот, оказывается, только о сыне и думает.
Сюй Сяомань сделал пару шагов к выходу, но тут же затормозил и повернул обратно. Заметив угрюмую мину на лице своей «женушки», он лишь недоуменно хмыкнул: с какого это перепугу Чжун Чэн с самого утра опять не с той ноги встал?
Сяомань, между прочим, сам слова против не сказал по поводу ночных утех, хотя у него до сих пор поясница отваливается — вчера добрую половину ночи пришлось самому сверху прыгать да бедрами крутить, а ведь он, на минуточку, грозный глава Восточной палаты, солидность иметь надо!
Тем не менее, вслух он буркнул вполне миролюбиво:
— Вечером постараюсь прийти пораньше. И ты это… как стемнеет, за свитки не берись, глаза побереги. Ослепнешь еще, не дай бог, хорошего мало.
— Ну а коли Я и впрямь ослепну… — начал было Нинъу.
— Тьфу-тьфу-тьфу на твой язык! Не навлекай беду, — бесцеремонно перебил его Сюй Сяомань, после чего негромко проворчал: — Ослепнешь ты или нет, а мне все одно придется за тобой до конца дней ходить.
Уголки губ Чжун Чэна сами собой поползли вверх, он лишь коротко угукнул, и тучи на его лице мгновенно рассеялись, уступив место ясному небу.
Сюй Сяомань мысленно вздохнул: «Характер у моей благоверной — чистый ребус».
В народе ведь как говорят: стоит бабе перешагнуть через порог зрелости, как нрав у нее становится капризным да вздорным. Что ж, придется проявить мужское великодушие и терпение. Вот только…
Стоп, что-то тут не сходится. Чжун Чэн ведь моложе его, ему ныне от силы двадцать восемь исполнилось, Сяомань-то постарше будет, но у него самого никаких капризов не наблюдается!
«Измотанный» ночными трудами Девять тысяч лет, тем не менее, с легкостью горной лани проскользнул мимо патрулей гвардии Цзиньувэй на дворцовых аллеях. Глава Восточной палаты до крайности дорожил своей репутацией, а потому всякий раз являлся пред очи Государя исключительно под покровом тайны, хоть все вокруг давно уже всё прекрасно понимали.
Но пока шило из мешка не торчит во всеуслышание, Девять тысяч лет считает, что ходит во дворец исключительно ради государственных свершений.
Миновав ворота Закатных облаков, Сюй Сяомань прямиком направился к ведомству Восточной палаты. Благо, ходьбы там было — всего ничего.
В дворце Цзычэнь император Нинъу пребывал в на редкость благостном расположении духа. За утренней трапезой он, словно вспомнив о чем-то, негромко обронил:
— Где там носит Чжао Эрси?
Сяо Луцзы мысленно взмолился: «Эх, учитель-учитель, не со зла я вас подсиживаю, просто сам Государь по вашей душе соскучиться изволил!»
Вскоре Чжао Эрси скорым шагом прибыл во внутренние покои.
К тому моменту Император уже завершил завтрак и устроился на императорских носилках, держа путь к залу Сюаньчжэн. Чжао Эрси пришлось пристроиться подле экипажа, семеня наперерез спорым шагом.
Едва они приблизились к дверям парадного зала, Нинъу между делом осведомился:
— Сегодня Дофу отправляется на учебу в большой зал Чунмин?
Чжао Эрси поспешно склонился:
— Раб еще пару дней назад самолично сменил управляющего евнуха, присматривающего за залом. Новый слуга — парень на редкость смышленый и расторопный. Коли с маленьким господином что приключится, он первым делом грудью встанет на его защиту, а после всенепременно передаст весть вашему покорному слуге.
Нинъу одобрительно кивнул:
— Выпечка из лавки «Лао Сянчжай» и впрямь хороша?
Чжао Эрси мысленно утирал пот со лба: «Помилуй бог, как на такое отвечать-то?!»
— Господин Сюй изволил упомянуть, что в разогретом виде она куда как вкуснее. У Меня там еще полно узелков осталось. Чжао Эрси, выгадай минутку, самолично подогрей их и подай к столу.
— Слушаюсь, раб все исполнит.
Нинъу устроился за своим массивным столом в зале Сюаньчжэн. Перед ним высилась стопка официальных докладов и приветственных свитков от региональных чиновников.
Взгляд его зацепился за одно из имен, и он обронил:
— Старый генерал Лю возвращается в столицу Шэнду. Насколько помнится, у него подрастает внук по имени Лю Цян, который вместе с отцом долгие годы нес службу на дальних рубежах. Сколько парню лет нынче стукнуло?
— Докладываю Его Величеству, раб отчетливо помнит: когда генерал Лю нес службу бок о бок с господином Сюем, он как-то обмолвился, что его младшему внуку исполнилось шесть лет. Стало быть, ныне ему должно быть уже около десяти, — почтительно отозвался Чжао Эрси.
Чжун Чэн удовлетворенно хмыкнул:
— Десять лет… Самый подходящий возраст.
Чжао Эрси, умевший ловить намеки Государя на лету, удивленно приподнял бровь: «Ой-ой… Насколько мне память не изменяет, старый генерал Лю вечно жаловался, что этот младший внук у него — первейший сорвиголова, непоседа и лютый ненавистник всяческих наук. Но раз уж Государь клонит к этому делу, помалкивать надо».
— В большом зале Чунмин как раз пустует несколько мест для учеников. Генерал Лю держит свои войска в строжайшей дисциплине, так что и молодой барин Лю наверняка парень достойный. Раз уж он воротился с дедом в столицу, самое время определить его в дворцовую школу — пускай уму-разуму набирается да иероглифы писать учится, — угодливо поддакнул евнух, подстраиваясь под волю монарха.
Чжун Чэн слегка улыбнулся, выведя размашистую резолюцию на очередном докладе, и добавил:
— Мне негоже обделять вниманием и прочих заслуженных мужей. В свое время четыре великих генерала помогли нашему великому предку-основателю [тайцзу] отвоевать поднебесную. О потомках двух оставшихся кланов Мне тоже следует проявить должную заботу.
Чжао Эрси едва ли не носом уткнулся в собственный воротник: из четырех великих генералов прошлого до сегодняшних дней дожили представители лишь трех фамилий. Прямая ветвь клана Чжао в свое время была вырезана под корень, великая жалость.
Вслух же он лишь поспешил излить очередную порцию монаршей лести:
— Ваше Величество являет миру образец высшей мудрости и справедливости!
Чжун Чэн тем временем увлеченно перебирал в уме кандидатуры будущих одноклассников для сына, и это занятие явно захватило его не на шутку:
— С будущими воинами определились, теперь надо бы добавить парней, сильных в науках да словесности. В свое время Меня обучал великий наставник… — голос Чжун Чэна заметно похолодел.
Его учитель давно скончался от болезней.
В те мрачные годы, когда разразилось дело клана Чжао, старый учитель до последнего пытался вымолить для юного принца пощаду. Он средь бела дня в зале Сюаньчжэн расшиб себе лоб о каменную колонну, требуя сохранить мальчику жизнь.
После того случая он подал в отставку и уехал в родную деревню. Спустя три года Чжун Чэну пожаловали титул удельного князя и сослали в нищую провинцию Учжоу, а в конце того же года старого наставника не стало.
Чжао Эрси благоразумно прикусил язык. Он попал на службу к Государю как раз в ту пору, когда тот стал учжоуским князем, и отправился вслед за ним в ссылку. Места там были бесплодные и голодные, так что любой мало-мальски ушлый и хитрый евнух всеми правдами и неправдами пытался избежать этой участи — кто к влиятельным названным отцам под крылышко бежал, кто последние гроши выкладывал ради взятки, лишь бы остаться в столице.
Один лишь Чжао Эрси — без гроша в кармане и без весомого покровителя — по глупости своей оказался в списках сопровождающих лиц.
И тем не менее, даже будучи тогда зеленым слугой, он краем уха слышал о былых столичных делах. До того как Государю исполнилось десять лет, пускай он и не носил официального титула наследного принца, все левые и правые палаты дворца относились к нему именно как к будущему владыке империи.
Поговаривали, будто его обучением и начальным образованием занимался сам великий наставник Янь — муж, чье имя гремело по всей стране еще при жизни основателя династии.
Вот только…
— Нынешнего верховного учителя [тайфу] для многоуважаемого Дофу тоже пора бы сменить.
Одной заменой одноклассников Государь ограничиваться не собирался — пришла пора обновить и преподавательский состав.
Чжао Эрси, застыв поодаль, согласно кивал головой: «Все верно, все правильно».
В следующую секунду он заметил, как Император решительным жестом отодвинул стопку донесений и собственноручно потянулся за листом дорогой писчей бумаги…
Такая торжественность могла означать лишь одно.
Похоже, у маленького Сюй Дофу новый наставник будет носить фамилию Янь.
Государь и впрямь души не чаял в управляющем Сюе, раз уж эта безграничная милость распространялась и на маленького Дофу. Впрочем, если зрить в корень, то сама эта придворная школа в зале Чунмин изначально создавалась исключительно ради того, чтобы маленькому Дофу было удобно учиться!
Помнится, глава Восточной палаты как-то обмолвился Государю: «Додо уже вошел в тот возраст, когда пора за книги садиться. Приглашать учителей во дворец — дело хлопотное и неудобное, пожалуй, я лучше съеду из замка да присмотрю нам какой-нибудь уютный домик поблизости».
Даже если выбрать усадьбу у самых стен дворца Тайцзи, все одно пришлось бы добрую четверть часа трястись в экипаже. Разве это может сравниться с удобством проживания в самих чертогах?
Государь тогда от подобных речей аж лицом потемнел, буравя главу палаты тяжелым взглядом…
…В итоге вопрос с открытием школы решился в мгновение ока.
Так что все те изнеженные столичные молодые господа, коим ныне выпала великая честь обучаться в стенах дворцовой школы, обязаны этим исключительно маленькому Сюй Дофу.
Пока венценосный отец вовсю занимался реорганизацией учебного процесса и подбирал сыну новых товарищей, сам виновник торжества, Сюй Дофу, благополучно проспал примерно до половины восьмого утра. Он чувствовал себя невероятно бодрым и свежим, прикинув, что провалялся в постели добрых десять часов.
Чистый восторг!
При этом у него не было ни малейшего чувства вины за столь поздний подъем.
Сюй Дофу резонно полагал: «Маленьким детям положено спать много, иначе спать — росту не видать!»
Чуйсин и Чжуюэ с самого утра несколько раз пытались разбудить своего подопечного, но Сюй Сяофу лишь забавно кряхтел, укутываясь в одеяло по самые уши, и сонно бормотал: «Еще капельку… Я полежу еще пять минуток… Не суетитесь, школа-то совсем рядышком… Дайте поспать еще чуть-чуть».
Естественно, служанки ни за что бы не посмели применять к маленькому господину грубую силу.
В то же время во дворце Цзычэнь глава Восточной палаты, вовсю причитая: «Поздно, поздно, опаздываю!», не обращая внимания на ноющую поясницу, на всех парах примчался к себе в ведомство. Первым делом спросив, где Додо, он с удивлением узнал, что малец до сих пор дрыхнет.
— Должно быть, вчера нагулялся до упада, умаялся парень. Пойду проведаю, — с этими словами Сюй Сяомань направился в жилые покои.
Внутренние биологические часы Сюй Дофу работали как швейцарский механизм: ровно в семь утра глаза его открылись сами собой, но он умышленно решил немного покочевряжиться и, воспользовавшись утренней негой, лег подремать во второй раз.
Правда, мысль о том, что сегодня нужно идти на занятия, все же не давала ему покоя, так что провалялся он от силы лишних полчаса.
Стоило ему вновь распахнуть веки, как перед кроватью возник знакомый силуэт.
— Папа!
Сюй Сяомань собственноручно выудил чадо из вороха одеял, попутно прикладывая ладонь ко лбу мальчугана:
— Ну как ты, сынок? Неужто переутомился вчера, не занемог ли часом?
— Да нет же, папа! Я выспался просто чудесно, — весело отрапортовал Сюй Дофу.
Чжуюэ и Чуйсин тут же споро подскочили к постели, принявшись умывать и переодевать маленького господина.
Сюй Сяомань, убедившись, что лоб у сына прохладный и температура в норме, с облегчением выдохнул и отступил на пару шагов, давая служанкам простор для работы.
Сюй Дофу послушно замер у края кровати и, пока его наряжали, принялся делиться планами с отцом:
— Папа, я тут все до секунды рассчитал! Сейчас перехвачу пару лепешек прямо на ходу, пока буду идти в школу, так что мы точно не опоздаем.
— Да даже если и припозднишься — беды не… Хотя нет, лучше не надо, сейчас же провожу тебя до заветных дверей, — согласно кивнул Сюй Сяомань, которому и самому меньше всего хотелось лишний раз пересекаться с суровым и чванным верховным учителем. Попутно он пустился в воспоминания: — Я вот в твои годы, когда в горы за свиной травой бегал, тоже вечно пек в золе дикий батат да грыз его прямо на бегу.
Сюй Дофу, задрав голову, уставился на отца сияющими глазами:
— Папа, а какая она — эта свиная трава? Как выглядит?
— Вот наступят выходные, отец самолично вывезет тебя за город, там все своими глазами и увидишь.
Отец и сын весело переговаривались, пока служанки ловко и сноровисто застегивали на мальчике пуговицы. Для похода на уроки маленькому господину подобрали строгое, простое платье без лишних кричащих украшений, так что сборы завершились в мгновение ока.
— Давай сюда чашку с пирожками, я понесу. С какой они начинкой? — Сюй Сяомань перехватил у служанки посудину.
Чжуюэ почтительно доложила:
— Докладываю главе ведомства: здесь две лепешки с сочной свининой и креветками и три сладких пирожка с фасолевой пастой. Маленький господин еще со вчерашнего вечера распорядился, чтобы на завтрак подали исключительно пирожки.
На кухне, к слову, для них приготовили и соленую, и сладкую каши, наваристый суп из потрохов, свежее соевое молоко да нежный тофу-творог [доуфунао]. Кто же мог знать, что под словами «поесть пирожков» маленький господин подразумевал перекус прямо на ходу в облаке пыли?
Сюй Сяомань, мгновенно все сообразив, бросил слугам:
— Все остальное оставьте, я вернусь и сам доем.
Добро в их доме не пропадало: если хозяева сыты, остатки еды всегда можно пожаловать в качестве награды подчиненным слугам.
— Ну, двинулись, — Сюй Сяомань опустил взгляд на сына и протянул ему один сладкий пирожок с фасолью.
Сюй Дофу с готовностью перехватил угощение и с аппетитом откусил добрую половину.
Пышное тесто было невероятно мягким и воздушным, а аккуратные защипы сверху походили на лепестки цветка; густая фасолевая начинка буквально таяла на языке, обволакивая рот приятной сладостью.
— М-м-м, до чего же вкусно, папа! — невнятно прошамкал мальчик, увлеченно жуя на ходу.
Сюй Сяомань довольно ухмыльнулся: эта безумная тяга к сладкому у парня явно пошла в породу Чжун Чэна.
Вот только сам Чжун Чэн вечно строил из себя невесть что на людях, наотрез отказываясь притрагиваться к сластям — мол, негоже государственному мужу подобной легкомысленностью авторитет подрывать. Впрочем, его в детстве покойная императрица-мать держала в ежевых рукавицах, вечно стращая тем, что от сладкого зубы повыпадают.
Придя к этой мысли, Сюй Сяомань тоже не удержался, выудил из чашки пирожок с фасолью и в один укус уничтожил добрую половину.
Отец и сын дружно покинули территорию Восточной палаты, на ходу расправляясь с нехитрым завтраком. Позади них семенил молодой евнух, бережно прижимая к груди расшитый ранец маленького господина.
Вся компания чинно миновала широкий арочный мост; на площади перед главным залом к тому моменту уже не было ни единой души.
Время близилось к началу занятий, и какой столичный барчук в здравом уме осмелился бы явиться в школу в самую последнюю секунду, под строгие очи учителей?
Один лишь Сюй Дофу мог позволить себе подобную роскошь — благо, родной дом находился буквально за углом.
Настоящий вечный двигатель на сладком и соленом ходу! Сюй Дофу с легкостью умял сперва один сладкий пирожок, а следом — сочную мясную лепешку с креветками. Оставшиеся три штуки без остатка исчезли в бездонном желудке его родителя.
За время этой короткой прогулки от ворот ведомства до дверей школы мальчик успел знатно подкрепиться, а тот факт, что его, сытого и довольного, лично провожал до места любимый папа, окончательно поднял настроение. Даже прохладный утренний ветерок, дувший со стороны канала Цинцюэ, казался на редкость приятным и бодрящим.
— Папа, ну все, мы на месте, я пошел! — Сюй Дофу весело помахал отцу ручкой.
Сюй Сяомань, застыв у массивных дверей большого зала, тоже замахал в ответ, сияя от счастья:
— Ступай, ступай, сынок! Учись прилежно, иероглифы запоминай, а как уроки закончатся — папа лично придет тебя забрать.
— Хорошо-о, папа! — Сюй Дофу и не подумал ворчать, что он уже взрослый и няньки ему не нужны.
Раз уж отец так сильно любит его, значит, он — самый счастливый ребенок в поднебесной.
На занятия он шел в полнейшем восторге.
Сюй Сяомань проводил взглядом хрупкую фигурку сына, пока тот окончательно не скрылся за поворотом коридора, после чего легонько постучал себя кулаком по груди: уж больно быстро он закинул в себя сухомятку, аж в горле пересохло. Надо будет на досуге сделать строгий внушение поварам на кухне — пускай на завтрашнее утро приготовят что-нибудь менее удушливое, или сотворят такой напиток, который можно безболезненно цедить прямо на ходу.
Стоило Сюй Дофу переступить порог большого зала, как на него тут же устремились десятки выжидающих взглядов.
Впрочем, сам мальчик резонно рассудил, что все дело в его долгом отсутствии из-за болезни, ну и, возможно, в той памятной «битве у ворот», благодаря которой он в один миг обрел громкую славу среди сверстников.
Пообщаться с одноклассниками и обменяться любезностями он, однако, не успел: со двора донеслись глухие, размеренные удары ритуальных колоколов-колокольчиков.
Молодой евнух зычным голосом возгласил:
— Верховный учитель пред наши очи шествовать изволит!
Ну вот и все, шутки в сторону — начался урок.
Прошло без малого неделя с момента его перемещения в этот мир, и Сюй Дофу наконец-то — чинно, благородно и по всем правилам — оказался за школьной партой. Он живьем увидел настоящего древнего профессора!
---------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Слово автора:
Наш Додо: «Ура, уроки начались!~»
Спустя десять минут: Сюй Дофу вовсю клюет носом, точь-в-точь как цыпленок, собирающий зерно… «Странное дело, я ведь спал без задних ног столько часов, откуда же эта дикая сонливость… Хр-р-р…»
http://bllate.org/book/17727/1660405
