В полдень, стоило принцессе Чанпин успокоить и проводить внука, как за Ли Аном закрылась дверь, и пожилая женщина тяжело вздохнула. Верная старая няня, прислуживавшая ей долгие годы, негромко заговорила:
— Ваше Высочество, маленький господин столь почтителен к старшим, да и амбиций ему не занимать. Вот вырастет, и будущее его непременно будет безоблачным.
— Ан-эр еще совсем дитя, а уже разглядел, что наш род Ли катится по наклонной, — принцесса Чанпин не отличалась ворчливым нравом, а потому, вздохнув, добавила: — Лишь бы мне прожить подольше, дабы успеть уберечь моего Ан-эра от невзгод.
Титул принцессы не передавался по наследству. Стоило принцессе Чанпин отойти в мир иной, как резиденция Ли вмиг превратилась бы в самое обыкновенное, ничем не примечательное поместье.
Ветви великого князя Цяньяна — старшего сына Первого Императора [Тайцзу] — катастрофически не везло со временем. Сам князь получил свой титул посмертно, а принцесса Чанпин вышла замуж рано, когда род Ли еще оставался безвестной и заурядной семьей. Ее супруг был самым обычным книжником со средними дарованиями. И лишь позже, когда Тайцзу основал империю и взошел на престол, осыпав ушедших родственников посмертными почестями, а живых — наградами, род Ли воспрянул и немного окреп благодаря имени принцессы.
Увы, потомки Ли выдающимися талантами не отличались. Мало того что на чиновничьем поприще они демонстрировали полнейшую посредственность, так вдобавок росли трусливыми и недалекими.
В свое время муж принцессы по пьяному делу умудрился навлечь на себя крупные неприятности; перепугавшись до бледности, он тяжело занемог, после чего поспешил подать в отставку, дабы доживать свой век в тишине и покое. Но стоило ему отойти от дел, как выяснилось: сыновья решительно не способны продолжить его путь.
В те годы Первый Император горячо любил и баловал потомков своего старшего сына, так что принцесса Чанпин пользовалась в столице Шэнду немалым почетом и уважением. Вот только на драконьем троне сменился один владыка, затем второй… И к сегодняшнему дню ее старший сын вырос точной копией своего отца — безвольным и трусливым, и благо еще, что не набрался иных порочных привычек.
Среди столичной знати и императорского клана хватало молодых повес, которые спускали целые состояния на редкий нефрит и антиквариат, а то и вовсе погрязали в азартных играх.
Ее второй сын, Ли Тун, тоже звезд с неба не хватал и отличался робостью — мужчины в роду Ли вообще были трусоваты. Благо, он хотя бы прекрасно понимал, что за душой у семьи нет ничего, кроме громкого аристократического имени, а потому смирно и честно тянул лямку на скромной должности в Приказе царских дел [Тайпинсы].
Жалованье там платили грошовое, но, по крайней мере, парень числился при ведомстве, имел официальный чин и не считался безродным простолюдином.
— Сегодня Ан-эр выступил вперед. Проявил отвагу, и одного этого уже довольно, — принцесса Чанпин все равно была несказанно рада: ее внук определенно уродился крепче и сильнее духом, нежели двое ее собственных сыновей.
Каково же было ее удивление, когда ближе к вечеру домой вернулся ее второй сын, Ли Тун, служивший регистратором в Тайпинсы. Он влетел в покои в страшной спешке, его щеки слегка горели румянцем от выпитого вина, но в глубине глаз полыхал яркий, живой огонь.
— Матушка, вашего сына повысили в должности! — с порога объявил Ли Тун, спеша поделиться радостной вестью.
Будучи человеком заурядным, он прекрасно сознавал, что все эти годы семья фактически безбедно существовала лишь благодаря приданому матери, и в душе искренне корил себя за сыновнее непочтение и беспомощность.
Принцесса Чанпин только-только очнулась от послеполуденного сна. Выслушав сына, она в полнейшем замешательстве перевела взгляд на старую няню.
Видя состояние матери, Ли Тун у ее ног опустился на колени и принялся отвешивать глубокие поклоны, на одном дыхании выкладывая все без утайки:
— Сегодня Государь лично призвал вашего сына пред очи свои. Он упомянул Ан-эра, сказав, что сегодня во дворцовой школе мальчик проявил недюжинный ум и ясность мысли, и сие заставило Его Величество вспомнить обо мне…
— Уже завтра мне надлежит явиться с докладом в Министерство финансов [Хубу]. Коллеги из Тайпинсы, едва прослышав об этом, тут же кинулись поздравлять вашего сына и силой заставили пригубить несколько чарок вина в знак доброго предзнаменования.
В противном случае он примчался бы домой гораздо раньше.
Принцесса Чанпин мгновенно все сообразила.
Высочайший указ о повышении ее сына был продиктован вовсе не его выдающимися способностями — Ли Туна она родила сама и прекрасно знала, что никакими талантами там и не пахло.
— Это все потому, что Ан-эр замолвил слово за Сюй Дофу, — принцесса Чанпин сразу вспомнила утреннее происшествие в школе.
Вот только она и подумать не могла, что стоит ее внуку обронить всего одну фразу в защиту Сюй Дофу, как Государь самолично зафиксирует это в памяти.
От изумления она на мгновение лишилась дара речи.
Ли Тун, впрочем, тоже был далеко не дураком. Он согласно кивнул:
— Ваш сын все понимает.
Отныне его с потрохами припишут к фракции Девяти тысяч лет. Судя по сегодняшнему настрою Государя, Его Величество безмолвно одобрял этот шаг, пускай открыто и не заикался о подобном. Эту деталь ему еще предстояло хорошенько обдумать на досуге.
Как бы там ни было, внезапное назначение Ли Туна стало оглушительной, невероятной радостью для всей усадьбы — шутка ли, получить реальную, весомую власть в самом Министерстве финансов!
По такому случаю принцесса Чанпин щедрой рукой пожаловала слугам награду в размере половины месячного жалованья. Вся резиденция погрузилась в ликование, празднуя это событие с большим размахом, нежели наступление Нового года.
Едва прослышав об этом, маленький Ли Ан расплылся в счастливой улыбке и мысленно дал себе зарок: отныне в школе он будет как можно чаще держаться подле Сюй Дофу и играть с ним.
И пускай остальные спесивые отпрыски императорского клана исходят надменным смехом — теперь это не имело ровно никакого значения.
По дороге из императорского дворца Сюй Сяомань тоже окончательно уложил в голове внезапное возвышение Ли Туна. Он вовсе не был круглым дураком: пускай он терпеть не мог зубрежку и не умел складывать изящные рифмы, грамоту он все же разумел. В те далекие годы Чжун Чэн вечно хватал его за руку, заставляя выводить иероглифы, а если получалось косо да криво — безжалостно наказывал…
Впрочем, к черту былые обиды.
Чжун Чэн явно пытался помочь ему сколотить собственную фракцию. Мало того что под его началом находился все Восточное отделение, так Государь, похоже, вознамерился запустить свои щупальца и расставить верные фигуры среди гражданских чиновников при дворе… Каковы были его истинные мотивы, Сюй Сяомань пока до конца не уразумел, но это было и неважно.
Чжун Чэн никогда не причинит ему вреда.
В тот же день весть о стремительном взлете Ли Туна облетела все знатные дома и министерства столицы Шэнду. Разумеется, никто в здравом уме не поверил, будто Государь внезапно воспылал нежными чувствами к своей двоюродной сестре, принцессе Чанпин, и бросился пожинать плоды родственной любви.
Император Нинъу был слеплен совсем из другого теста.
— Быть может, Его Величество внезапно разглядел в Ли Туне скрытые таланты и блестящий ум?
— …Ли Тун годами прозябал в Тайпинсы на жалкой должности седьмого ранга со знаком «минус». Да у него даже права не было переступать порог Левого зала! С какого перепугу ему бы представился случай явить свой «блестящий ум» пред ясные очи Государя? Не смеши мои седины, от таких речей впору зубы растерять от смеха.
— К тому же, мало ли в поднебесной министерств, и мало ли в году подходящих дней? С чего вдруг нужно было продвигать его именно сегодня, да еще и сажать прямиком на освободившееся место Мин И? Того ведь только вчера под стражу взяли, улик официальных еще в глаза никто не видел, от должности формально не освободили! Государь своим решением открыто явил всему миру: он безоговорочно верит Восточному отделению.
— И не забывайте про утреннюю потасовку в дворцовой школе. Тянь Вэньхэ избил Сюй Дофу.
— До меня доходили слухи, будто это Сюй Дофу первым полез с кулаками…
— Да какая к черту разница, кто первый начал! Неужто воля Государя до сих пор не ясна вам во всей красе?
— Говорят, сегодня Чжао Эрси лично учинил допрос в зале Чунмин, докапываясь до истинных причин. Поначалу слово взяли приятели Тянь Вэньхэ, рассыпаясь в оправданиях. Евнух Чжао переспрашивал их раз за разом, и в самый критический момент вперед выступил Ли Ан…
— Ли Ан? Сын Ли Туна?! Постой… Ты ведь не хочешь сказать, что наш грозный Государь осыпал отца высокой должностью лишь потому, что его малолетний сынишка посмел принять сторону Сюй Дофу в мальчишеской драке?!
Перестановки в высших эшелонах власти — это вам не детские игрушки!
— Раз ты такой умный, то назови мне иную причину. Талантами Ли Тун, как известно, обделен под завязку.
— …
Неужели… все действительно обстояло именно так?
Государь настолько безгранично доверял и ценил Сюй Сяоманя, что готов был столь неприкрыто выгораживать даже его приемного сына? Да быть того не может!
Издревле ведали: сердца владык сотканы из льда. Прежний император без тени сомнения вырезал под корень всю родню своей законной супруги, а его сын Чжун Жуй спи спал и видел, как бы половчее придушить собственных братьев.
Нынешний же правитель явил миру невиданную верность и благородство, осыпая милостями и чинами близких обычного евнуха… Сие укладывалось в голове с огромным трудом.
Люди в чиновничьих кругах привыкли мыслить витиевато и усложнять все подряд — не зря их сердца величали «сотканными из семи хитроумных узлов». Обсудив дело со всех сторон, они дружно умудрились обойти стороной самый простой и единственно верный ответ: император Нинъу пошел на этот шаг исключительно ради того, чтобы стать нерушимой опорой для малыша Дофу. Подумаешь, мелкая должность — пускай Ли Тун пока поварится там, проявит себя, а если не справится, заменить его не составит труда.
Ли Тун был трусоват, что на благородном языке чиновников именовалось «осмотрительностью». Такой воровать не посмеет, да и в делах дотошен.
Глубинный смысл в этом решении, разумеется, тоже крылся, вот только высокопоставленные мужи готовы были разбить лбы в кровь, но ни за что не осмелились бы додуматься до истинной правды: император Нинъу исподволь мостил для своего драгоценного евнуха дорогу к титулу Императрицы-супруги. Пускай фигура пока мала, но великие дела вершатся не спеша.
В конечном счете, государственные мужи, сделав колоссальный крюк в своих рассуждениях, благополучно наткнулись на тот ответ, который показался им наиболее авторитетным и логичным.
Государь попросту воспользовался инцидентом в школе дворца Чунмин как удобным предлогом — он ведь давно вынашивал планы по зачистке Министерства финансов.
Еще во времена Первого Императора Тайцзу верховная власть терпеть не могла засилье и монополию великих аристократических кланов, продвигая систему государственных экзаменов [кэцзюй], дабы привлекать на службу истинные таланты из народа, а не опираться на угодливые рекомендации знати. Миновало сорок лет, и ныне в залах заседаний добрая половина чиновников действительно вышла из среды экзаменуемых, вот только занимали они в основном мелкие и незначительные посты.
Реальная же власть и самые сытные, доходные места по-прежнему оставались мертвой хваткой зажаты в руках великих кланов.
Придя к этой мысли, собравшиеся погрузились в глубокое молчание. Никто более не осмеливался озвучивать подобные вещи вслух, в глубине души уповая лишь на то, что Государю просто пришлась не по нраву чрезмерная спесь и заносчивость Тянь Мина, и дело ограничится исключительно разгромом семейства Тянь.
Над судейскими залами и дворцовыми палатами сгущались тучи.
Два дня спустя на утреннем докладе свитки с жалобами на Восточный департамент и самоуправство Сюй Сяоманя чудесным образом испарились. Каждый пекся исключительно о спасении собственной шкуры.
Тянь Мин несколько раз подавал знаки своим сторонникам, но никто из чиновников так и не рискнул выступить в его защиту.
Минуло еще два дня. Глава Восточного департамента Сюй Сяомань лично представил Государю официальный доклад, в котором во всех подробностях перечислил признательные показания Мин И.
Продажа государственных должностей, расхищение казенного серебра, выделенного на ликвидацию последствий стихийных бедствий, потворство взяточничеству и бессудные казни невинных людей — каждое преступление по отдельности тянуло на высшую меру, и прощения им не было.
…
Всего за какие-то пять дней могущественный министр финансов Тянь Мин рухнул с вершины власти на самое дно. Как говорится, «дернешь за репку — и ком грязи потянется следом»: дело рикошетом зацепило и увлекло за собой еще добрый десяток высокопоставленных чиновников.
Перестановки и чистки лавиной прокатились по столице Шэнду и дальним провинциям. Кого-то с позором лишили чинов и званий, кого-то ждала конфискация имущества и плаха, кого-то — далекая ссылка, ну а на освободившиеся места из провинциальных наместничеств в столицу потянулись новые люди.
В одночасье атмосфера при дворе стала кристально чистой и строгой.
Занятия во дворцовой школе были приостановлены на два дня. На третий день молодые господа из знатных семейств как обычно прибыли на уроки, но обстановка в залах Чунмин разительно изменилась.
Нескольких человек недосчитались: Тянь Вэньхэ среди учеников более не значился, как не было и Ду Чуна с его приятелями, которые прежде вечно вились подле него. Ходили слухи, будто старого господина Ду сослали на службу в глухую провинцию.
От Ли Ана одни поспешили отшатнуться подальше, зато другие, напротив, принялись всячески заискивать и искать его дружбы.
Каждому теперь было доподлинно известно: отец Ли Ана взлетел по служебной лестнице исключительно потому, что мальчик вовремя открыл рот в защиту Сюй Дофу.
Сам Сюй Дофу на уроках так и не появился — все еще «залечивал тяжелые раны».
Мальчишки в залах то и дело шушукались и сплетничали, не в силах сдержать юношеское любопытство. Былые кружки и фракции среди учеников трещали по швам и распадались на глазах.
Тем временем «залечивающий раны» Сюй Дофу изнывал от смертной скуки:
— До чего же нудно…
Вдобавок он всем сердцем молил небо о скорейшем возвращении своего названного папочки.
Дело в том, что в последние несколько дней его венценосный отец-император повадился лично призывать его к себе на обед и ужин.
Кормили, спору нет, отменно — мастерство императорских поваров заслуживало высших похвал, вот только этот венценосный родитель имел привычку глухой ночью с абсолютно ледяным, бесстрастным лицом бесшумно вырастать у его постели и в полной тишине поправлять ему одеяло.
Страх господний, помереть можно со страху!!!
Мало того, он еще взялся читать ему сказки на ночь. Сюй Дофу готов был взвыть: ну у кого, скажите на милость, сказкой на ночь служат «Исторические трактаты [Шилунь]»?
Сие чтиво по своей усыпляющей мощи могло поспорить разве что с высшей математикой или уроками иностранного языка, впрочем, эффект и впрямь был мгновенным — мальчик засыпал без задних ног, едва коснувшись подушки.
Пока Сюй Дофу предавался мысленным причитаниям, громкое дело клана Тянь наконец-то было полностью завершено.
В тот день Сюй Дофу едва успел откушать утреннюю трапезу. Чжуюэ и остальные служанки, панически боясь, как бы маленький господин не заскучал, притащили целую гору всевозможных игрушек: тут были и роскошные «драгоценные жемчужные шарики», и деревянная лошадка-качалка, и старинный аналог головоломки-танграма…
Вот только за эти дни правила игр ни капли не изменились, отчего у Дофу порой складывалось стойкое ощущение, будто это он сам изо всех сил развлекает своих служанок, работая аниматором.
— Глава ведомства вернулся!
Едва заслышав эти слова, Сюй Дофу мгновенно засиял глазами, отбросил в сторону деревянные дощечки головоломки и со всех ног припустил к выходу. Сюй Сяомань уже успел сменить дорожное платье; он выглядел невероятно бодрым и полным сил.
На самом деле он воротился в столицу еще прошлой ночью, но застав чадо сладко спящим, поспешил прямиком в покои Чжун Чэна.
Уговор есть уговор — надлежало остаться на три ночи.
Чжун Чэн тогда собственноручно вымыл своего драгоценного евнуха в купели, лично прислужил главе Восточного отдела за поздним ужином, после чего бережно заключил Сюй Сяоманя в объятия, и они… самым банальным образом улеглись спать. Без всяких задних мыслей.
Сюй Сяомань от такого поворота событий настолько опешил, что бесцеремонно ухватил Чжун Чэна за щеки, а на его лице крупными буквами читалось: «Ты что, подменили тебя, что ли?!»
— Ты не смыкал глаз несколько ночей кряду. Если не ляжешь спать прямо сейчас, я живо докажу тебе, подменили меня или нет, — ровным тоном осадил его Государь.
Сюй Сяомань с перепугу мгновенно зажмурился и буркнул под нос: «Сплю я, сплю…»
Поначалу он лишь притворялся, но стоило ему поудобнее устроиться в надежных объятиях Чжун Чэна, как усталость взяла свое, и он проспал до самого утра глубоким, безмятежным сном.
Утром они вместе разделили трапезу, и великий управляющий Сюй, проявив некоторую жеманность, но в то же время со свойственным ему великодушием, заявил императору Нинъу:
— Вчерашняя ночь в общий зачет не идет. Мы ведь так ничего и не сделали.
Чжун Чэн: …
Ну и упрямец же ему достался.
— Девять тысяч лет воистину верен своему слову и судит без тени предвзятости.
— Хе-хе-хе, а то! Это тебе не шутки. Раз уж я сказал «три ночи» — значит, ровно три ночи и отработаю, — мгновенно загордился Сюй Сяомань.
Глядя на эту довольную, глуповато ухмыляющуюся физиономию, у Чжун Чэна не на шутку зачесались руки. Завтрашней ночью он всенепременно заставит это самодовольное лицо слезно молить о пощаде под ним… Ну или на нем, в конце концов, этому упрямцу тоже безумно нравилось устраиваться сверху.
Великий управляющий Сюй обо всех этих коварных планах даже близко не догадывался.
Возвращаясь в Восточную палату, он мысленно не упустил возможности подколоть венценосного супруга: «В прошлые разы, стоило мне закричать „хватит, больше не надо“, ты, бесстыжая твоя рожа, все равно продолжал лезть со своими ласками. То ли дело я — настоящий евнух-мужчина, слов на ветер не бросаю. Учись, пока я жив, хм!»
Чжун Чэн: …
И вот теперь этот сияющий и бодрый Девять тысяч лет с неописуемым восторгом наблюдал, как его драгоценное чадо со всех ног мчится к нему и с разбегу прыгает в объятия. Счастье буквально переполняло его сердце.
«Все-таки я самый честный, держащий свое слово и мужественный супруг и отец во всей поднебесной», — со всей гордостью заключил Сюй Сяомань.
— Ну что, Додо, сегодня папа берет выходной и везет тебя гулять за пределы дворца!
Сюй Дофу от радости принялся скакать на месте:
— Папочка! Ты лучший! Ты самый мудрый и отважный папа на свете!
— Хе-хе-хе! — Сюй Сяомань довольно расплылся в улыбке.
У его Додо определенно был отменный вкус, весь в него пошел!
--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Слово автора:
Девять тысяч лет в глубине души искренне считает императора Нинъу своей законной женушкой и балует его напропалую 【настоящий большой мужчина, не иначе!】
http://bllate.org/book/17727/1659402
