Хотя Бо Кун ни капли не рассердился на Чу Ичэня за обман, именно это и делало вину Чу Ичэня все более невыносимой.
Если бы Бо Кун разразился гневной тирадой, обругал его или даже ударил, Чу Ичэню было бы не так тяжко, это была бы естественная реакция. Чу Ичэнь знал, что виноват перед Бо Куном, и не раз представлял себе, как тот поведет себя, если однажды раскроет его обман или если сам Чу Ичэнь, свершив возмездие, во всем признается.
Он много чего воображал: что Бо Кун в ярости изобьет его или захочет избить, но не сможет заставить себя. Но среди всех возможных исходов, которые он рисовал в уме, не было такого, как сейчас.
Бо Кун не только не требовал ответа за ложь, но сам сказал, что ничего страшного, что у Чу Ичэня могут быть свои тайны. Взаимная искренность для спутников жизни — вещь первостепенной важности, и вряд ли кто-то, кроме Бо Куна, мог бы вот так сам разрешить второй половине что-то от него скрывать.
Бо Кун был слишком хорош… настолько, что Чу Ичэнь чувствовал себя перед ним последним ничтожеством и не понимал, как теперь смотреть ему в глаза.
Раньше, полагая, что Бо Кун не ведает о его делах, он еще мог напускать на себя вид кротости и добронравия. Теперь же он знал, что Бо Кун на самом деле видел все насквозь. Что же ему оставалось? Притворяться, будто ничего не было, и продолжать обманывать его, как прежде?
Даже обдумывая запутанные придворные интриги, Чу Ичэнь не испытывал такого смятения. А сейчас из-за Бо Куна он растерялся до того, что не знал, куда себя деть.
Он сидел молча, не говоря ни слова, не выходя на встречу с Лин Хуном и не давая Бо Куну никакого ответа.
Ночь сгущалась. Бо Кун молча дописал иероглифы и хотел протянуть лист Чу Ичэню на проверку, но тот был точно не в себе и не проявлял ни малейшего отклика, просто сидел истуканом, погруженный в оцепенение. Бо Куну оставалось лишь убрать прописи.
Время уже подходило к тому, чтобы гасить светильник и ложиться. Бо Кун расстелил постель и осторожно окликнул Чу Ичэня. На этот раз тот наконец перестал быть деревянным истуканом, чуть шевельнулся, но по-прежнему был словно в тумане, как во сне.
Тогда Бо Кун подошел и взял его за руку. Едва пальцы соприкоснулись, он почувствовал, как пальцы Чу Ичэня легонько вздрогнули, будто он хотел их отдернуть. Но уже в следующий миг он расслабил ладонь и позволил Бо Куну отвести себя к кровати.
Как обычно, Чу Ичэнь лег с внутренней стороны. Повернувшись лицом к стене, он замер без движения.
Бо Кун укрыл его одеялом, задул свечу, скинул верхний халат и тоже лег.
Спал он всегда превосходно: мог улечься в любом стогу сена и тут же заснуть. Обычно и тут, едва голова касалась подушки, он уже через несколько вдохов проваливался в сон.
Но в этот раз, уже лежа, Бо Кун долго смотрел на спину Чу Ичэня, в которой читались легкая отстраненность и желание спрятаться, и только потом перевернулся на другой бок — лицом наружу, в позе, при которой он лежал дальше всего от Чу Ичэня, чтобы случайно его не коснуться. Под шум моросящего за окном дождя он постепенно погрузился в сон.
Ему приснился сон. Во сне он снова очутился на горе Уинь: весело погонялся за зайцами, потом вернулся в свое маленькое логово, устланное сухой травой, обнял свой хвост, который был намного длиннее и пушистее лисьего, и блаженно приготовился спать.
Но вдруг сухое и уютное логово сделалось сырым и вязким; в отверстие норы хлынула вода, намочила его шерсть, затопила его жилище. Бо Кун бежал под дождем, искал, где бы укрыться, но дождь, казалось, проникал повсюду, грозя затопить целый свет. Бо Кун пытался спрятаться под деревом, забиться в скальную расщелину, но никак не мог избавиться от этих ледяных струй.
Он бежал без оглядки. Дождь был точно тюрьма, а он — загнанный зверь, которому некуда деться.
А потом сон оборвался.
Открыв глаза, Бо Кун некоторое время лежал в темноте, прежде чем сообразил, что он больше не на горе Уинь, а живет в человеческом доме, высоком и крепком, который не так-то просто затопить, в отличие от прежнего логова.
Что же до того, почему ему вдруг приснился такой кошмар… Бо Кун перевел взгляд на окно, за которым дождь припустил куда сильнее, чем перед сном, и, кажется, нашел ответ.
До этого моросило, а посреди ночи дождь резко усилился. Видно, он неплотно закрыл окно, и шум ливня ворвался в его сон сквозь распахнутую ветром створку.
Дожди в конце весны еще холодны, особенно глубокой ночью. Сам Бо Кун холода не чувствовал, но понимал, что хрупкому человеку без густого меха такой ледяной ветер вреден, поэтому встал и как следует прикрыл распахнутое окно. Он старался двигаться как можно тише: прокрался туда, прокрался обратно. Снова улегшись, он удостоверился, что Чу Ичэнь спит и не потревожен, и уже хотел перевернуться и опять заснуть.
Но миг спустя ему пришла в голову еще одна мысль. Погода понемногу теплела, и Чу Ичэнь укрывался лишь тонким одеялом. Обычно этого хватало, но для нынешней холодной дождливой ночи оно, пожалуй, было слишком тонким.
Подумав об этом, Бо Кун снова повернулся и тихонько протянул лапу, желая проверить, не холодно ли Чу Ичэню.
Он воровато коснулся открытой шеи Чу Ичэня, рассчитывая, что если тот замерз, он накроет его и своим одеялом.
Боясь разбудить Чу Ичэня, Бо Кун не смел ощупывать долго — лишь слегка прикоснулся и тут же отдернул лапу. Однако, отдернув, он усомнился в том, что нащупал, и потрогал еще раз.
Результат был тот же самый. Бо Кун растерялся: с чего это, когда похолодало, тело Чу Ичэня стало горячее? И не просто горячее, а почти обжигающее.
Яогуай, озадаченный и ничего не понимающий, после долгих усилий наконец выудил из закоулков памяти одно возможное объяснение: а не заболела ли его лаопо?
Едва эта мысль возникла, уши Бо Куна в страхе вытянулись в струнку. Он знал, как хрупки люди: если с болезнью не управиться как следует, человек может и умереть.
Бо Кун немедля сел на постели. Не думая больше о том, хочет ли этого Чу Ичэнь, он перевернул его с бока на спину, лицом вверх.
При столь резком движении всякий человек в обычном состоянии должен был бы тут же встревоженно проснуться, но Чу Ичэнь не просыпался: глаза плотно закрыты, никакой реакции. И когда Бо Кун перевернул его, он заметил, что лицо у Чу Ичэня бледное, а лоб покрыт тонким слоем испарины.
Бо Кун попытался позвать его, но сознание Чу Ичэня уже помутилось, и в ответ раздалось лишь несколько бессвязных, неразборчивых стонов.
У Бо Куна все оборвалось внутри. Эта пугающе странная картина подтверждала его догадку: Чу Ичэнь и вправду заболел.
Что делать, что делать... Бо Кун заметался так, что едва не принял свой истинный облик. Он попытался взять себя в руки, но он не знал, не знал как ухаживать за больным, ведь сам он никогда не болел!
Точно! Можно спросить у кого-нибудь! У людей, кажется, есть особые люди, которые лечат болезни!
Бо Кун мигом вылетел за дверь. Не зная, где искать этих самых особых людей, он схватил первого, кто попался на пути. Им оказался несчастный Хуан-гуаньши, который имел неосторожность выйти среди ночи по нужде.
— Он заболел! Быстро смотри, что делать! — в отчаянии выпалил Бо Кун.
— Кто? — спросонья Хуан-гуаньши соображал туго и говорил медленно. — Кто заболел...
Договорить он не успел, и голос оборвался в горле. Бо Куну было невтерпеж ждать, пока тот разродится словами, и он попросту схватил гуаньши за шиворот и, едва ли не волоком, протащил его через все здание до самой комнаты Чу Ичэня.
Когда Бо Кун наконец поставил его на пол, Хуан-гуаньши, хватаясь за горло, еще долго заходился кашлем — того и гляди задохнулся бы. С его бледным лицом он выглядел даже более жалко, чем сам больной Чу Ичэнь. Однако Бо Кун, как истинный мастер двойных стандартов, остался к страданиям гуаньши Хуана совершенно глух и продолжал наседать с угрожающим напором:
— Ну что с ним? Да смотри ты скорее!
У гуаньши Хуана опухоль и синяки на лице сошли всего пару дней назад, так что на Бо Куна он зла затаил много, но возражать боялся до смерти. Поэтому, едва отдышавшись, он покорно приблизился, осмотрел больного и сказал:
— Похоже, подхватил простуду. Ничего страшного, пропьет пару дней отвары, и встанет.
В голосе его сквозило полное равнодушие. Глядя, как Бо Кун паникует, он уж подумал, что стряслась беда, а тут всего-то легкая простуда. В таком заведении, как ведомство Цзяофан, простуда за болезнь и не считалась. Здешние певички — уже не изнеженные барышни из знатных родов и не молодые господа из богатых домов. Мелкий недуг терпи; смертельный недуг… все равно терпи. Кроме самых известных, приносящих большие деньги, о жизни и смерти остальных в заведении не пеклись.
Жизнь здесь и так стоила грош, поди, дешевле лекарств. Выкарабкался — молодец, значит, суждено жить; не выкарабкался, значит, так тому и быть. Не принуди его Бо Кун, Хуан-гуаньши и про отвар бы не заикнулся, велел бы Чу Ичэню просто перетерпеть.
— Какой отвар? Где купить? — продолжал допытываться Бо Кун.
— Пойди в лавку «Тунжэньтан» на улице Сичжимэнь, скажи хозяину, что человек простыл, и он сам подберет лекарство, — ответил Хуан-гуаньши, и едва он договорил, Бо Кун уже выбежал прочь, так и не услышав последней фразы: — Но «Тунжэньтан» сейчас закрыт, ты бы уж до рассвета подождал...
Впрочем, даже если бы Бо Кун и услышал эти слова, не обратил бы внимания. Он не заметил даже, что дождь за окном и не думал стихать. Пригнув голову, он ринулся прямо в ливень.
Хуан-гуаньши, стоя у окна, проводил взглядом убегающую под дождем фигуру, потом обернулся на лежащего без сознания Чу Ичэня и, хоть не питал симпатии ни к тому, ни к другому, невольно вздохнул:
— Вот ведь повезло тебе заполучить такого дурня.
Он на своем веку перевидал множество людей, и в ведомстве Цзяофан все — что мужчины, что женщины — лишь притворялись и играли роли. Кругом только покупка и продажа, никто никого не принимал всерьез. А такой, как Бо Кун, был один на тысячу.
Подивившись про себя еще немного, Хуан-гуаньши потер шею с красными следами от пальцев и, охая, поплелся к себе досыпать.
Небо уже серело. Дождь, ливший всю ночь, понемногу стихал. Бо Куна не было уже почти час, и он все не возвращался, а Юнь Мо, вставший спозаранку на работу, заметил, что дверь в комнату Чу Ичэня приоткрыта, и зашел проведать.
Лучше бы не заходил. От увиденного его пробрала дрожь: если раньше лоб Чу Ичэня лишь покрывала тонкая испарина, то теперь все тело промокло от пота насквозь, будто его только что вынули из воды. Юнь Мо крикнул: «Гунцзы!» — и бросился к кровати. Приложив руку ко лбу Чу Ичэня, он почувствовал, что тот пылает жаром.
У Юнь Мо разом опустились руки, он забормотал:
— Как же так получилось... нет, надо срочно сбить жар!
С этими словами он кинулся было вон, но в дверях столкнулся с наконец-то вернувшимся Бо Куном.
Давеча Юнь Мо сравнил Чу Ичэня с утопленником, но теперь, глядя на Бо Куна, понял, что сравнение было неточным. Вот кто и вправду был сейчас будто из воды вынутый: шел, а с него ручьями текло, и каждый шаг оставлял лужу.
Юнь Мо при виде него испугался снова:
— Откуда же вы такой? Вы что, без зонта?
— За лекарством ходил, — Бо Кун протянул Юнь Мо бумажный сверток с травами.
Сам он вымок до последней нитки, но сверток, который он специально за пазухой прикрывал полой одежды, был сух, словно только из лавки.
Юнь Мо взял травы и опешил:
— Так лечебницы же еще закрыты! Где достали-то?
В этот час едва светало, и все аптеки и лечебницы были еще на замке, поэтому Юнь Мо и собирался сперва не за врачом бежать, а обтереть Чу Ичэня и сбить жар.
— Я долго стучал, никто не открыл, тогда я залез через задний двор, — коротко пояснил Бо Кун.
Оказавшись за оградой, он отыскал спальню хозяина лавки и в полной темноте вышиб дверь ногой. Перепуганный хозяин заорал дурным голосом, решив, что к нему вломились разбойники грабить, и в слезах принялся умолять Бо Куна пощадить его.
Потом Бо Кун кое-как все объяснил. Хозяин немного пришел в себя и тут же разразился отборной бранью. Бо Кун молча сносил ее, а когда хозяин чуть поутих, так же молча сунул ему слиток серебра. Тогда хозяин, все еще ругаясь себе под нос, накинул одежду и отвесил ему лекарств, строго-настрого предупредив: если такое повторится — подаст в суд.
Вот так и вышла задержка.
Юнь Мо: «…»
Пусть все это было ради его господина, Юнь Мо на мгновение просто потерял дар речи.
Секунду спустя он вспомнил, что Чу Ичэнь все еще лежит в горячке, и воскликнул:
— Я сейчас приготовлю отвар!
Схватил сверток и умчался на заднюю кухню.
Бо Кун не пошел следом: с отваром и одного Юнь Мо хватит. Он остался в комнате, переоделся в сухое, принес таз с водой, взял кусок ткани и принялся обтирать Чу Ичэня.
Этому научил его хозяин аптеки: больному с жаром нужно не только вовремя давать лекарство, но и постоянно сбивать температуру, иначе если мозги «сгорят», потом, даже вылечив, их будет уже не спасти.
Бо Кун сперва обтер Чу Ичэню лоб, потом распустил насквозь промокшее от пота нижнее белье и обтер тело.
Он впервые видел тело Чу Ичэня, но никаких нечистых мыслей при этом у него не возникло. Он только с грустью отметил, что хотя они женаты почти месяц, его жена все еще такая худющая и ни капли не поправилась.
И это еще полбеды. Теперь ведь его жена заболела из-за того, что он вчера ночью как следует не закрыл окно и ее продуло ветром. При этой мысли уши Бо Куна совсем поникли. Он чувствовал себя совершенно никудышным самцом. Если бы его учебный прогресс проверяли, ему бы точно влепили огромный «неуд».
Когда он кое-как закончил обтирание, вернулся Юнь Мо с готовым отваром. С чашкой в руках он присел к постели и стал поить Чу Ичэня, попутно говоря Бо Куну:
— Я сварил вам имбирный отвар, выпейте. Вы ведь под дождем продрогли, еще сами свалитесь.
Он видел, как Бо Кун все эти дни относился к его господину, и специально приготовил ему согревающий отвар.
Бо Кун отродясь ничем не болел, и такой дождик ему был нипочем, однако от человеческой доброты отказываться не стал и залпом выпил имбирный отвар.
Сознание Чу Ичэня было мутным, но, к счастью, глотать он мог. Юнь Мо с трудом влил в него почти полчашки лекарства. За окном совсем рассвело, и Бо Куну пора было в лагерь. Но он все медлил, с тревогой глядя на по-прежнему лежащего без сознания Чу Ичэня.
— Ты ступай на утреннюю поверку, а я за гунцзы присмотрю, — сказал Юнь Мо.
Он знал, что в лагере с порядками строго: опоздаешь или не явишься, могут и наказать.
Бо Куну, по правде, было наплевать. Накажут — ну и подумаешь. Даже если выгонят со службы, это не так важно, как его лаопо. Но он с самого начала пошел на эту должность только ради Чу Ичэня, потому что Чу Ичэнь хотел, чтобы он стал сотником. Взять и потерять место было бы нехорошо; может, лаопо, когда поправится, еще и рассердится.
Подумав так, Бо Кун все-таки отправился на службу.
Как раз вчера закончилась проверка на лазутчика, в лагере временно наступило затишье, и в ближайшие дни отпускать должны были пораньше. Значит, вечером он сможет поскорее вернуться и ухаживать за Чу Ичэнем.
Однако человек предполагает, а небо располагает. Не прошло и часа с его прихода, как Бо Куну объявили, что с сегодняшнего дня из Северного лагеря выделяют отряд для полевых учений за городом, и в этом отряде, как назло, оказался и он.
Местом учений назначили горы в окрестностях столицы, верст тридцать от города. О том, чтобы пораньше вернуться и заботиться о жене, не могло быть и речи: если он поедет, то до самого конца учений в город не вернется.
Бо Кун нахмурился и спросил у объявившего это по фамилии Дэн:
— А можно не ехать?
— Еще чего! — Дэн-цяньху[1] удивленно уставился на него. — Ты что думаешь, полевые учения — это игрушки? Да будет тебе известно, не каждому выпадает такая возможность! Это сам У-дажэнь указал, чтобы ты участвовал, а значит, хочет тебя взрастить. А ты — «не ехать»! Ты в своем уме?
— А... — только и вымолвил Бо Кун, полный глубочайшего нежелания, но вынужденный подчиниться.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Цяньху (千户) — командир тысячи, тысяцкий; военный чин, под началом которого находится тысяча солдат.
http://bllate.org/book/17615/1648703
