Известие о полевых учениях свалилось как снег на голову, и на сборы Бо Куну отвели совсем мало времени. Перед самым отправлением он спешно сбегал обратно в ведомство Цзяофан, чтобы хоть парой слов перемолвиться с Юнь Мо.
— Полевые учения? — изумился Юнь Мо. — И на сколько?
— Дня четыре-пять, — ответил Бо Кун. — А то и семь-восемь, точно никто не знает.
— Стало быть, самое меньшее четыре-пять дней вас не будет?
— Там далеко, вряд ли получится возвращаться, — честно признал Бо Кун.
«Да уж какое там получится», — подумал про себя Юнь Мо. Больше тридцати верст в один конец, туда-обратно все шестьдесят, полевые учения и без того выматывают до предела. Как же каждый день мотаться по такой дороге?
Вслух же он сказал:
— Не беспокойтесь, за гунцзы я присмотрю. Ступайте на учения со спокойной душой.
Бо Куну, по правде, было не очень-то спокойно. Когда лаопо болеет, лучше всего заботиться о ней самому. Но и служба — дело не менее важное, нельзя было просто взять и не поехать.
Яогуай, впервые в жизни столкнувшийся с неразрешимым выбором между семьей и работой, понуро, с прижатыми ушами, поднялся на второй этаж. Войдя в комнату, он первым делом подошел к кровати посмотреть, как там Чу Ичэнь. То ли подействовало утреннее лекарство, то ли еще что, но Чу Ичэню вроде бы стало чуть лучше. Когда Бо Кун приблизился, тот в полузабытьи еле слышно позвал:
— Бо Кун?
Бо Кун мигом сел на край кровати и отозвался:
— Я здесь.
Но Чу Ичэнь, видимо, был еще в беспамятстве — произнеся его имя, он снова затих. Бо Кун не знал, слышит ли он его, и все же попытался поговорить:
— Я уезжаю за город на полевые учения. Где-то на четыре-пять дней. Не знаю, получится ли выбраться вечером, но если получится, сразу приду тебя проведать.
— Мм... — глухо донесся ответ. То ли Чу Ичэнь услышал и отвечал ему, то ли это был бессвязный стон в лихорадочном забытьи.
Бо Кун еще немного молча посидел рядом, поправил одеяло, подоткнув уголки, взял сменную одежду и отправился обратно в Северный лагерь — на построение.
Полевые учения, само собой, дело тяжелое. Даже для этих крепких мужчин, что каждый день до седьмого пота занимались строевой в лагере, целый день маневров в горах выматывал так, что к вечеру руки не поднять.
С наступлением ночи все, кроме караульных, валились на постели и засыпали без задних ног. В лагерном шатре вскоре уже разносился многоголосый храп. Бо Кун лежал с краю общих нар и, прикрыв глаза, казалось, тоже спал крепким сном, как и все. Но когда ночь сгустилась, он тихонько приоткрыл глаза, навострив уши и вслушиваясь в шаги снаружи. Он уловил примерный порядок обходов, и бесшумно соскользнул с кровати.
Он не бросился прочь сразу. Вместо этого он обернулся и выдохнул в сторону своего опустевшего места. То, что должно было быть бесплотным, обрело вид — белый, словно туман, что круглый год окутывал гору Уинь. Клуб тумана втянулся в кровать и сгустился в человеческую фигуру, которая была точь-в-точь похожа на Бо Куна.
Искусство ложного видения было одним из немногих заклинаний, которыми Бо Кун владел. Именно благодаря этому врожденному дару он в раннем детстве спасся и от волчьей пасти, и из лисьей норы. Позже, когда силы прибавилось, эта пустая иллюзия стала ему без надобности. Он мог попросту отметелить любого яогуая до полной покорности. Теперь же он прибегнул к ней снова, чтобы никто не заметил его исчезновения.
С этой уловкой, даже если кто в шатре проснется, он увидит, что Бо Кун тихо-мирно лежит на своем месте и беспробудно спит.
Подготовив все, Бо Кун приступил к своему побегу. Он двигался, точно крадущийся во тьме огромный кот, точно призрак в тенях. Ловкость и звериное чутье помогли ему без труда обойти дозорных и выбраться в безлюдные горы.
А там уже можно было не осторожничать. Под луной, в дикой глуши, по земле во весь опор мчался огромный, крупнее тигра, белоснежный зверь, похожий разом и на лиса, и на волка. Шерсть его сияла снежной белизной, длинные лапы работали мощно и стремительно, пушистый хвост развевался на бегу, точно колышущиеся белые колосья пшеницы.
Играющие под шкурой мышцы несли его быстрее леопарда. Он летел, как порыв ветра над горным лесом. Попадись ему на глаза какой случайный зверь, он даже не успел бы и разглядеть его толком, как Бо Кун уже был бы далеко.
Тридцать верст он одолел всего за пол-шичэня[1]. Достигнув городских ворот, он затаился в кустах. Немного отдышавшись, он перевел дух, снова обратился в человека и, положившись на свое искусство и знание расположения стражи, неслышно проник в город.
Две самые трудные преграды остались позади. Ведомство Цзяофан, где не было никакой военной охраны, и вовсе не представляло сложности: он беспрепятственно забрался в комнату Чу Ичэня через окно, никого не потревожив.
В спальне Чу Ичэнь по-прежнему лежал один в забытьи. На столе стояла чашка с остатками лекарства: днем Юнь Мо, видимо, снова поил его. Помогли ли эти отвары, стало ли ему лучше?
Думая об этом, Бо Кун приблизился и потрогал лоб Чу Ичэня. Все еще горячий. Не такой горячий, как прошлой ночью, но жар все никак не спадал.
Бо Кун нахмурился. Хозяин аптеки говорил, что тяжесть простуды у всех разная: кто покрепче — выпьет лекарство и наутро здоров, а кто-то неделями мается, и жар то отступит, то снова навалится. Судя по всему, его лаопо относилась ко второму виду.
И виной тому, если разобраться, был только он сам: и жену не откормил до белой пухлости, и уберечь не сумел. Простудил сквозняком, и вот она теперь так мучается.
Яогуай терзался все сильнее и сидел у кровати, совсем повесив уши.
Разделить эти муки он ни с кем не мог, и ему оставалось лишь одно — как можно усерднее заботиться о Чу Ичэне, чтобы тот поскорее поправился.
Бо Кун набрал таз холодной воды, смочил кусок ткани и стал обтирать выступивший на теле Чу Ичэня пот, а заодно и сбивать жар.
Днем, когда он делал то же самое, Чу Ичэню, кажется, становилось полегче: даже нахмуренные во сне брови немного разглаживались. Но сейчас, едва он начал обтирание, Чу Ичэня вдруг стала бить дрожь. Из распухшего, больного горла вырвались невнятные звуки. Бо Куну пришлось наклониться и вслушаться, чтобы разобрать слово «холодно».
Дождь сегодня не шел, к тому же Чу Ичэнь был укрыт одеялом, да и лоб у него был по-прежнему горячий… с чего бы ему мерзнуть?
Бо Кун ничего не понимал, но, видя, как Чу Ичэня всего колотит, будто от лютого холода, тут же притащил еще одно одеяло и набросил сверху. Однако и под двумя одеялами Чу Ичэнь продолжал шептать: «Холодно...»
Укрывать было больше нечем. Подумав, Бо Кун без лишних раздумий забрался в кровать к Чу Ичэню. После тридцати верст бега он весь пылал жаром, так что для продрогшего Чу Ичэня стал точно живая печка. Тот почти инстинктивно потянулся к нему, прижался всем телом и свернулся клубком в его объятиях.
Стоило Бо Куну обнять его, как дрожь Чу Ичэня вроде бы немного унялась. Увидев, что это помогает, Бо Кун смекнул: надо бы еще чего-нибудь теплого раздобыть. Секунду подумав, он тихонько выпустил свой хвост.
Под одеялом не видно, к тому же Чу Ичэнь сейчас в беспамятстве — стало быть, не раскроют!
С этой мыслью Бо Кун скользнул своим огромным, пушистым хвостом под одеяло и обернул его вокруг Чу Ичэня, точно мохнатое шерстяное одеяло.
С таким густым и теплым мехом он не чувствовал холода даже в лютую стужу, когда вода застывала на лету. Укутанный хвостом Бо Куна, Чу Ичэнь и правда постепенно перестал дрожать. Он прижал хвост к груди, обхватив обеими руками, словно подушку.
Бо Кун наконец немного успокоился. Прошлой ночью он почти не спал, день провел в учебном бою, растеряв уйму сил, да еще и отмахал тридцать верст за ночь… так что, едва расслабившись, он тут же поплыл в сон.
Так они и заснули: Бо Кун обнимал Чу Ичэня, а Чу Ичэнь обнимал его хвост.
Но не прошло и часа, как его разбудил резкий приступ кашля у него в руках. Чу Ичэня выворачивало наизнанку, и вместе с кашлем его рвало. Все, что днем влил в него Юнь Мо — и отвар, и рисовый отвар, — вышло обратно.
Бо Кун снова запаниковал. Лихорадочно порывшись в памяти, он наконец вспомнил, чему учил его хозяин аптеки: если больной кашляет, нужно похлопать его по спине. Хоть немного, а полегчает. Он тут же принялся осторожно хлопать Чу Ичэня по спине.
Кашель у Чу Ичэня не утихал примерно одну палочку благовоний[2], и все это время Бо Кун безостановочно хлопал его по спине. Когда приступ наконец миновал, Чу Ичэнь снова провалился в забытье.
Его вырвало, кажется, вообще всем, что было в желудке. Губы пересохли и потрескались. Увидев это, Бо Кун напоил его водой, а потом разыскал тряпки и вытер все, что вышло наружу.
Провозившись так до самого часа Мао, он понял, что еще немного, и рассветет, а с рассветом снова начнутся учения.
Искусство ложного видения — это лишь обманка. Иллюзия будет послушно лежать на месте неподвижно, но заменить Бо Куна на учебном плацу она никак не могла. Поэтому ему было уже не до отдыха: пришлось спешно собираться в обратный путь.
Снова тридцать верст. Он едва успел добраться до лагеря к началу занятий. Почти не сомкнув глаз за ночь, Бо Кун опять впрягся в изнурительную муштру.
Но каким бы чудовищно уставшим он ни был, на следующую ночь он снова побежал в город.
Ухаживать за больным — дело нелегкое, особенно когда болезнь у Чу Ичэня никак не хотела отступать: его бросало то в жар, то в холод, то и дело начинался кашель с рвотой. Спать Бо Куну и без того приходилось мало, а теперь драгоценные крохи сна съедала забота о лаопо, и на дневных занятиях он начал неумолимо клевать носом.
Как говорил Дэн-цяньху, за этими полевыми учениями стоял сам У Шэн, присматривая себе людей на выдвижение. Собрались лучшие бойцы, за каждым приглядывали и ставили отметки: кто отличится — того по возвращении ждало повышение. Так что все лезли из кожи вон, стараясь показать себя. И только Бо Кун, как нарочно, плевал на все шансы выслужиться и умудрялся дремать прямо на плацу.
Те, кто ставил отметки, разумеется, все это видели. Почти все офицеры Северного лагеря дружили с У Фэном, а значит, Бо Куна на дух не переносили. Раньше специально искали повод к нему подкопаться, а тут он сам подставился.
И ему, недолго думая, влепили самую низкую оценку.
Впрочем, Бо Куну было решительно все равно. Сотник, тысячник, да хоть сам командующий! Для него это была лишь разница в названиях.
Он ведь яогуай и рано или поздно вернется на гору Уинь. Все людские чины и звания, слава и деньги — все это исчезнет без следа, едва он скинет с себя эту человечью личину.
Единственное, что имело для него значение, — это его лаопо, Чу Ичэнь.
Так Бо Кун и жил: днем на учениях, а ночью он тайно спешил обратно в город, чтобы ухаживать за женой.
Так прошло четыре дня.
…На пятую ночь Чу Ичэнь наконец очнулся от беспамятства.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Шичэнь (时辰) — двухчасовой отрезок времени, пол-шичэня — один час.
[2] Палочка благовоний (一炷香) — образная единица времени в старом Китае; в разных источниках сильно варьируется, но чаще всего подразумевает время около получаса.
http://bllate.org/book/17615/1648711
