Бо Кун быстрым взглядом обвел комнату. Обнаружив, что Чу Ичэнь цел и невредим, он слегка ослабил ту свирепую ауру, что окружала его, но бдительности не потерял. В конце концов, согласно разведданным, которые он получил, в этой самой комнате кое-кто обижал Чу Ичэня.
Точно так же, как Бо Кун не позволял другим яогуаям отнимать его еду или соваться в его владения, он не позволял никому трогать Чу Ичэня. Раз уж он взял эту жену, то она уже была зачислена в разряд его территории. И всякий, кто посмеет протянуть лапу, должен быть готов к тому, что ему перегрызут горло.
Правда, следов обиды он и впрямь не углядел. Бо Кун внимательнейшим образом осмотрел все по нескольку кругов: на Чу Ичэне не было ни царапины, одежда цела и невредима.
Уж не обманул ли его тот парень по имени Юнь Мо? Яогуай невольно засомневался.
Он не заметил, как в тот миг, когда он яростно вломился в дверь, на лицах Сюн Кана и прочих промелькнула растерянность. Не то чтобы они боялись Бо Куна, просто унижать музыканта ради мести было делом таким, которое, дойди оно до ушей У-дажэня, не сулило им ничего хорошего.
Они смотрели на эту мину Бо Куна, явившегося явно карать и выяснять, и думали, что сегодня без разборок явно не обойтись.
Атмосфера в комнате незримо накалилась. Сюн Кан и остальные даже обменялись тайными взглядами, прикидывая, с какого боку кому нападать, чтобы застать Бо Куна врасплох.
И вот на этой грани, когда мечи уже были готовы обнажиться, внезапно заговорил У Фэн. С улыбкой на лице, дружелюбно, словно привечая старого приятеля, он произнес:
— Бо-сюн, к чему это? Мы просто днем услышали, как ты рассказывал об этом музыканте, заинтересовались и позвали его пропустить с нами по чарке.
Бо Кун глянул на него, но не удостоил ответом, а прямиком прошествовал к Чу Ичэню и спросил:
— Они тебя обижали?
То, что он проигнорировал У Фэна и обратился к этому ничтожному певцу, было несомненным жестом пренебрежения к У Фэну. Лица всех присутствующих в комнате заметно помрачнели. Даже У Фэн, обычно не выказывавший эмоций, сейчас перестал улыбаться.
Чу Ичэнь тоже слегка опешил. То, что Бо Кун так вломился, уже немало его удивило, но он никак не ожидал, что тот подойдет прямиком к нему и заговорит. Мысль его быстро заработала: судя по нынешней обстановке в комнате, скажи он «да» — и Бо Кун, скорее всего, начнет с ними драку. Так он смог бы заодно и выплеснуть свое негодование. Но дальнейшая цена была очевидна: его вытолкнут на самый гребень бури, и его личность, скорее всего, всплывет у всех перед глазами.
Бо Кун сейчас выглядит так, будто намерен его защищать. Но что будет, когда дело примет серьезный оборот? Противник-то — У Фэн, приемный сын У Шэна, а заодно один из сильнейших военачальников под началом У Шэна, командующий, возглавляющий северный лагерь, по сути — правая рука У Шэна. Нынешняя сила клана У такова, что даже император перед ними только лепечет, не смея высказать ни слова против в делах правления. А Бо Кун… на что он сможет опереться, чтобы защитить его при таком чудовищном давлении?
На ту самую, еще не проверенную симпатию, что родилась за одну ночь знакомства?
Это даже более зыбко, чем клятвы, которые мужчина дает в постели. Поэтому Чу Ичэнь быстро сделал выбор. Он опустил глаза и покорно произнес:
— Нет. Гости просто пригласили меня выпить с ними вина.
От этой фразы натянутые до предела струны у всех внутри ослабли. Чу Цэ с улыбкой стал разряжать обстановку:
— Это мы не продумали, из любопытства позвали человека. Может, Бо сяо сюнди тоже присядет и выпьет с нами пару чарок, а мы заодно и принесем Бо сяо сюнди свои извинения.
Это была лишь дежурная любезность, но Бо Кун, поразмыслив, и впрямь уселся. И, усевшись, молча уставился на всех с таким видом, который ясно говорил: «Ну, и чего же вы не идете извиняться?»
Все: «...»
Чу Цэ поймал на себе с десяток явных и тайных злых взглядов, но сказанного не воротишь. Ему оставалось лишь взять вино, подойти к Бо Куну, поднять чарку в знак уважения и произнести:
— Бо сяо сюнди, не держи зла, на сей раз мы были не правы.
Сказав это, он уже собирался возвращаться на место, но Бо Кун внезапно остановил его:
— Погоди.
Под недоуменным взглядом Чу Цэ Бо Кун указал на Чу Ичэня, сидевшего рядом с ним:
— Ты еще перед ним не извинился.
Лицо Чу Цэ вмиг сделалось кислым. Извиниться перед Бо Куном — это куда ни шло, в конце концов, не ровен час, станет коллегой, будут сталкиваться то и дело, и портить отношения совсем ни к чему. Но перед этим презренным музыкантом... А, ладно, дошли уже до этого, так лишнее слово не повредит. Поколебавшись, Чу Цэ все же поднял чарку и в сторону Чу Ичэня произнес:
— Мы действовали весьма неподобающе. Прошу этого гунцзы великодушно нас простить.
После того как Чу Цэ подал пример, все стали переглядываться. Как ни скребли у них кошки на душе, им тоже пришлось подойти и по очереди поднести Бо Куну и Чу Ичэню по извинительной чарке.
В конце концов, У Фэн явно не хотел раздувать дело, а они, будучи его подчиненными, могли лишь согласиться.
Так Чу Ичэнь и наблюдал, как те самые люди, что только что наперебой унижали и высмеивали его, сейчас, будто девицы, к которым пристает злодей-насильник, подавленные и раздосадованные, выстраиваясь перед ним в очередь с извинениями.
На душе у него сделалось до странности причудливо. Он невольно покосился на сидевшего рядом Бо Куна и заметил на этом, казалось бы, суровом и серьезном лице едва уловимую усмешку.
Вообще-то после того, как Чу Ичэнь сказал, что его не обижали, свирепое вторжение Бо Куна с пинка выглядело крайне невежливым. Но Бо Кун, быстро смекнув, уселся в комнате, ловко подхватив нить разговора Чу Цэ, и весь фокус внимания сместился на то, как они извиняются перед ним. О том, что он вышиб дверь, уже никто и не помнил.
«А я и впрямь умный яогуай», — подумал Бо Кун.
Мысли его были до безобразия просты. Но эта усмешка, увиденная Чу Ичэнем, наполнилась новым, глубоким смыслом: «Неужели он все знал и нарочно так поступил?»
Заставить этих людей извиниться перед ним и при этом не поднять большой бури… это план, где и овцы целы, и волки сыты. Даже Чу Ичэнь не смог бы придумать такого.
Но вправду ли Бо Кун настолько коварен? Или ему это просто кажется? Чу Ичэнь на какое-то время погрузился в неразрешимый вопрос: «Так он на самом деле дурак или притворяется?»
Когда все в комнате один за другим осушили свои извинительные чарки, У Фэн, хоть и не подошел лично, тоже со своего места, с улыбкой на устах, издалека поднял чарку в сторону Бо Куна и Чу Ичэня.
Бо Кун ответил тем же. Так гроза миновала, и мечи обратились в нефрит[1]. Однако воздух в комнате все еще был пропитан неловкостью: в конце концов, никто из присутствующих не был коротко знаком с Бо Куном, а совсем недавно они, унижая того музыканта, мстили ему.
Чу Цэ опять пришлось брать на себя роль миротворца. С улыбкой он заговорил:
— Бо сяо сюнди, у тебя превосходное боевое искусство! Я, Чу, днем проиграл Бо сяо сюнди и могу сказать, проиграл справедливо. Позволю себе спросить: у кого Бо сяо сюнди обучался?
— Меня научил дедушка, — ответил Бо Кун.
Это не было ложью. С тех самых пор, как Бо Кун обрел форму, выйдя из пустоты, всем премудростям совершенствования и всем мыслимым мирским законам и правилам его учил кипарисовый дух. Их отношения, если проводить человеческую аналогию, были чем-то вроде связи ученика с наставником — или отца с сыном.
Однако кипарисовый дух был стар, двигался и говорил медленно, и в человеческом облике выглядел как старик. Поэтому, общаясь с людьми, Бо Кун называл его дедушкой.
— А какое славное имя носит твой уважаемый дед? — продолжал расспросы Чу Цэ. Ему казалось, что человек, способный вырастить такого мастера, как Бо Кун, никак не может быть безвестной личностью.
— Никакого славного имени у него нет, — простодушно ответил Бо Кун. Кипарисовому духу и впрямь было чуждо все славное: в горах Бо Кун и звал-то его «кипарисовый дух» да «кипарисовый дух», и только спустившись вниз, стал говорить «дедушка Бо».
— О-о… — протянул Чу Цэ, и трудно было понять, поверил он или нет. Во всяком случае, он тактично прекратил расспросы и перевел разговор: — Говорят, Бо сяо сюнди всю жизнь прожил в горах и спустился лишь недавно?
— Верно, — кивнул Бо Кун. — Я спустился с гор два месяца назад.
— Еще говорят, со слов У-гунцзы, что Бо сяо сюнди спустился с гор по наказу дедушки — искать невесту и с первого взгляда влюбился вот в этого гунцзы? — тон Чу Цэ был шутливым, но во взгляде, брошенном на Чу Ичэня, сквозило пренебрежение. С едва уловимой, почти незаметной злобой он продолжил: — Должно быть, у этого гунцзы есть некие выдающиеся достоинства, раз Бо сяо сюнди так им пленился. Уж если он музыкант из ведомства Цзяофан, то и мастерство игры на цитре у него должно быть превосходным. Не соблаговолит ли Бо сяо сюнди позволить ему выступить перед нами?
Весь смысл его речи сводился к тому, чтобы лишний раз подчеркнуть, кто такой Чу Ичэнь: просто музыкант из ведомства Цзяофан, забавка, которую можно купить за деньги, рожденная исключительно для того, чтобы развлекать таких, как они.
Бо Кун скрытого смысла не уловил, но и соглашаться сразу не стал. Вместо этого он повернулся к Чу Ичэню и спросил:
— Можно?
Чу Ичэнь взглянул на него. Если Бо Кун не расслышал подтекста, то Чу Ичэнь расслышал его отлично. Впрочем, особого гнева он не ощутил: как-никак минуло уже десять лет, и подобные унижения он сносил регулярно. Любой гость, будь он груб или учтив, никогда не воспринимал музыканта всерьез. Всего лишь развлечение: кликнут — придет, махнут — уйдет. Что велят, то и делай. Кто бы стал спрашивать его мнения?
А Бо Кун спросил. Не свысока, а с ноткой осторожности спросил, чего хочет он сам.
По правде говоря, Чу Ичэню вовсе не хотелось играть. Благородный муж обучается игре на цитре, дабы взращивать добродетель, но Чу Ичэнь разучивал мелодии лишь затем, чтобы ублажать гостей. Будь у него выбор, он бы ни за что не стал заниматься этим угодливым кривлянием, а уж тем более перед теми, кто жаждет его унизить.
Вот только выбора у него никогда не было.
Бо Кун спросил очень вежливо, но хватило бы у него, Чу Ичэня, духу ответить отказом и навлечь на себя гнев?
Поэтому Чу Ичэнь опустил глаза и покорно ответил:
— Можно.
С этими словами он коснулся струн и заиграл прославленную мелодию «Высокие горы, текущие воды». Мягкая, певучая музыка полилась из-под длинных пальцев, словно журчащий ручей, что бежит по пустынной горной долине. Быть может, эта мелодия удивительным образом совпала с его душевным настроем, но в игре Чу Ичэня сейчас и впрямь слышалось что-то от древних строк: «Величие устремлено к вершинам гор, раздолье устремлено к течению вод».
Разумеется, никто из присутствующих и близко не мог оценить тонкость этого исполнения. Мужчины в зале разглядывали играющего Чу Ичэня кто с пренебрежением, кто с откровенной брезгливостью. Им было глубоко безразлично, что именно он играет, их заботило лишь одно: с высоты своего положения унизить его.
И только У Фэн, не отрываясь, смотрел на лицо Чу Ичэня, погруженный в какие-то свои мысли.
В целом зале, пожалуй, один лишь Бо Кун слушал его на полном серьезе. Пусть он ни бельмеса не смыслил в «высоких горах и текущих водах», это ничуть не мешало ему считать, что Чу Ичэнь, умеющий извлекать столь приятные звуки из простых струн, — человек поистине удивительный.
Чу Ичэнь, конечно, играл при нем не впервые: еще вчера, когда Бо Кун сидел с У Цзюнем, он уже слышал его музыку. Но тогда Бо Куну не было до него ровно никакого дела, да и сама музыка не вызывала ни малейшего интереса. Теперь же все изменилось. Яогуай, как и люди, склонен к двойным стандартам: пусть бы уличный прохожий хоть цветы из струн выращивал — Бо Куну было бы плевать. Но когда Чу Ичэнь перебирает струны, пусть даже извлекая звук, похожий на трепание хлопка, это все равно звучит для Бо Куна прекрасной музыкой.
В собственной лаопо разве может быть хоть что-то несовершенное?
Бо Кун сияющими глазами смотрел, как Чу Ичэнь играет всю мелодию до конца. Едва отзвучали последние ноты, он тут же зааплодировал и, хлопая, еще и обвел всех взглядом, который ясно говорил: «Ну и чего вы сидите? Видели, какая у меня лаопо талантливая? Давайте-ка хвалите!» Присутствующим ничего не оставалось, как вяло похлопать в ответ.
Вино решительно не лезло в глотку. Хлопая с фальшивым воодушевлением, каждый из них думал примерно одно и то же: всякая их попытка унизить музыканта и тем самым ударить по лицу Бо Куна оборачивалась совершенно не тем, что они ожидали. Бо Кун ни капли не раздражался, а вот их самих душила обида.
Поэтому, когда мелодия закончилась и прошло еще немного времени в натянутых светских расшаркиваниях, Чу Цэ от лица всей компании поспешил объявить:
— В армии еще много дел, так что мы, пожалуй, откланяемся.
И все поспешили разойтись.
Бо Кун, само собой, удерживать их не стал. Люди потянулись к выходу. У Фэн, шедший последним, поднялся со своего места только тогда, когда остальные уже покинули комнату.
Чу Ичэнь как раз собирал цитру. На беду, в тот самый миг, когда У Фэн встал, из рук Чу Ичэня выскользнул костяной плектр[2], и подкатился прямо к ногам У Фэна.
У Фэн наклонился, подобрал плектр и подошел к Чу Ичэню, чтобы вернуть его.
Чу Ичэнь опустил взгляд, тихо поблагодарил и потянулся за плектром. Но когда кончики их пальцев почти соприкоснулись, У Фэн, улыбаясь, негромко обронил фразу, от которой у Чу Ичэня кровь застыла в жилах:
— Мы с вами раньше нигде не встречались?
Тон его был приветливым и мягким, но Чу Ичэня словно сковало льдом. Будто посреди темного, дикого поля на него вдруг уставилось чудовище, затаившееся во мраке. Страх перехватил дыхание на целую минуту.
Бо Кун, стоявший у дверей и провожавший гостей, вдруг обернулся. К человеческим чувствам он был не особенно восприимчив и часто даже не мог определить, сердится человек или шутит. Но одно-единственное чувство он различал безошибочно.
Страх. По нему зверь в дикой природе определяет добычу. Размеры, клыки и когти — все это вторично. Но если существо перед тобой выказывает страх, ты знаешь: это — жертва, на нее можно охотиться и нападать.
И вот сейчас Бо Кун ощутил страх, исходящий от Чу Ичэня.
Этот страх пробудил в нем инстинкт охотника. Но поскольку Чу Ичэнь был его лаопо, поверх охотничьего азарта в Бо Куне поднялась и защитная ярость зверя, чью территорию нарушили.
Он немедленно шагнул к Чу Ичэню и заслонил его собой. Тот, оцепенев, не в силах был пошевелиться. Угрожающим, свирепым тоном Бо Кун спросил У Фэна:
— Что ты ему сделал?
У Фэн чуть изогнул бровь и с улыбкой ответил:
— Недоразумение. Мне просто показалось, что его лицо мне знакомо, будто я его где-то видел. Вот, это его вещь, — он протянул плектр Бо Куну.
Бо Кун принял плектр, но взгляд его по-прежнему оставался настороженным и опасным.
У Фэн продолжал улыбаться, словно бы не принимая близко к сердцу череду дерзостей Бо Куна. Однако когда он двинулся к выходу и проходил мимо Бо Куна, то произнес настолько тихо, что расслышать могли только трое в этой комнате:
— А если бы я и впрямь решил что-то с ним сделать, что бы ты смог?
Тон его был улыбчивым, но эта улыбка отличалась от прежней, приветливой. Так змея наконец показывает свое истинное лицо: холодную, ядовитую ухмылку.
Бо Кун на мгновение умолк. Можно было подумать, что он не нашелся с ответом, или что его ошеломила эта внезапная перемена лица.
Холодный презрительный взгляд У Фэна скользнул по Бо Куну, затем по Чу Ичэню, что прятался за его спиной. Мгновение спустя его улыбка снова стала приветливой; он чрезвычайно вежливо попрощался и направился к выходу.
Но едва У Фэн переступил порог, как Бо Кун вдруг обернулся, глядя ему в спину, и произнес:
— Тогда я убью тебя.
Он проговорил это медленно, по слогам, с серьезностью неотвратимой клятвы.
У Фэн замер на один короткий миг. Но он не обернулся, и потому не увидел, как в этот миг зрачки Бо Куна неудержимо полыхнули зеленым. Это были опасные, звериные, никак не человеческие глаза.
У Фэн лишь насмешливо изогнул губы и, больше не задерживаясь, вышел прочь.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Мечи обратились в нефрит (干戈化为玉帛) — идиома, означающая «превратить войну в мир», «зарыть топор войны».
[2] Плектр (拨片) — костяная или деревянная пластинка для защипывания струн цитры; медиатор.
http://bllate.org/book/17615/1645457
