— Гунцзы, ты слышал? — Юнь Мо, улучив момент между работой, тайком прибежал поговорить с Чу Ичэнем. Он слово в слово пересказал новость, которую только что подслушал, разнося вино, и заключил: — Вот уж не думал, что этот человек настолько силен. Даже У Фэна одолел!
Чу Ичэнь как раз настраивал цитру, и при этих словах его руки на мгновение замерли.
О боевом мастерстве Бо Куна он уже догадывался по тому фокусу, что тот показал перед уходом, но, честно говоря, даже не предполагал, что все зашло настолько далеко.
Что же он за человек такой, этот гроза бойцов? Чу Ичэнь как раз отвлекся на эти мысли, когда Юнь Мо снова подал голос:
— Ах да, гунцзы, есть еще кое-что.
С этими словами он загадочно придвинулся ближе и под недоуменным взглядом Чу Ичэня поведал о том, как Бо Кун, выиграв большие состязания, отверг высокий чин и толстое жалованье, а попросил лишь три тысячи лянов серебра, чтобы выкупить одного музыканта из ведомства Цзяофан.
Юнь Мо ничего не приукрашивал, но та версия, дошедшая до его ушей, миновала уже множество людей и изрядно разошлась с правдой. Например, Бо Кун абсолютно точно не заявлял прилюдно, что «кроме Чу Ичэня ему в жены никто не нужен» и что «его чувства готовы засвидетельствовать Небо и Земля, а Солнце и Луна им порукой».
Но Юнь Мо слушал всю эту ерунду с живейшим наслаждением, ни на миг не усомнившись в подлинности слухов. В конце концов, Бо Кун, похоже, и впрямь оберегал его молодого хозяина, а перед уходом еще и пригрозил Хуан-гуаньши. Короче, в то, что он по уши влюбился в его молодого хозяина, Юнь Мо верил свято.
А вот Чу Ичэнь — нет. Слушая это, он ощущал лишь полнейший абсурд ситуации. Давно ли он знаком с Бо Куном? И дня не прошло. За такой-то мизерный срок Бо Кун воспылал чувствами глубже моря к совершенно незнакомому человеку? Что ж, тогда эти чувства, надо думать, весьма поверхностные и дешевые.
Конечно, слухам нельзя верить безоговорочно, и новости, что раздобыл Юнь Мо, явно полны преувеличений и вранья. Чу Ичэнь абсолютно не верил, будто Бо Кун мог при всем честном народе нести какую-то приторную ахинею вроде «кроме него мне никто не нужен». Наблюдая за ним прошлой ночью, он заключил, что этот человек — прямой и простодушный, точно неискушенный в мирских делах, во многих вещах попросту ничего не смыслит. Он даже в тонкостях брачных покоев не разобрался. С чего ему такие любовные речи говорить?
Однако, пусть даже все эти любовные речи на восемьдесят процентов липа, дыма без огня не бывает. В слухах непременно имелась и доля правды. Например, Бо Кун и впрямь отказался от любой другой награды и попросил ровно три тысячи лянов серебра, чтобы выкупить его.
Чу Ичэнь припомнил сцену сегодняшним утром. Бо Кун сперва вовсе не собирался помогать У Цзюню: он пошел за ним только после того, как У Цзюнь пообещал решить денежный вопрос. Потом он притащил ему завтрак. Потом заступился за него перед Хуан-гуаньши... Все это, одно к одному, похоже, говорило: даже если Бо Кун и не увяз в нем по уши, как утверждали слухи, какая-то доля симпатии тут точно есть.
Если бы так с ним обошлась женщина, Чу Ичэнь, вероятно, был бы тронут. Но это был мужчина, а значит, для него это не более чем оскорбление и досадная помеха.
Нахмурившись, Чу Ичэнь размышлял, как ему быть с этим Бо Куном. Будь Бо Кун человеком вроде У Цзюня, у него оставался бы только один путь: внешне льстить и прогибаться, глотая унижения и дожидаясь дня, когда можно будет смыть позор. Но если Бо Кун относится к нему с искренним и открытым сердцем, то отвечать ему так было бы как-то нехорошо.
Может, стоит просто начистоту с ним объясниться?
Чу Ичэнь все еще размышлял, когда вдруг снаружи его кто-то окликнул. Какой-то гость заказал его выступление.
Чу Ичэнь отозвался. Он решил пока отложить этот вопрос. В конце концов, есть ли к нему у Бо Куна симпатия и ради чего он все это затеял, он пока так и не выяснил. Лучше дождаться, когда Бо Кун вернется, и спросить напрямую.
У него нет такого боевого мастерства, как у Бо Куна, и сбежать из клетки ведомства Цзяофан он тоже не в силах. Сейчас он всего лишь подневольный музыкант, который не принадлежит себе. Хорошо показать себя перед гостями, чтобы управляющий не наказал, — вот его первейшая задача.
Чу Ичэнь взял цитру и направился в отдельный кабинет. Он думал, это будет самый заурядный выход — как все те сотни раз, что он играл перед гостями прежде. Но войдя в кабинет и увидев тот самый силуэт, что неотступно преследовал его в кошмарах, возвращаясь снова и снова, он словно провалился под лед в лютую стужу девятидневки[1]: вся кровь в его жилах застыла в один миг.
По заведенному обычаю, каждый раз после окончания квартальных больших состязаний наступало редкое время передышки. В армии Диншэн царила железная дисциплина, в обычные дни спиртное было под запретом, и только в ночь после больших состязаний ограничения снимались: воины могли праздновать и пить вволю.
Простым солдатам хватало выпивки и веселья прямо в казармах, а те, кто рангом повыше, по большей части отправлялись развлечься на стороне. В конце концов, пить вино в компании грубых мужиков — это вам не то, что пить, когда тебя поят женщины.
Вот и У Фэн вместе с доброй компанией сослуживцев пришел в ведомство Цзяофан. Таков был их неизменный ритуал: десять лет подряд победителем всякий раз становился У Фэн, и эта выпивка всегда была победной чаркой за его счет.
Но не в этот раз. Сегодня У Фэн проиграл какому-то безродному выскочке, которого привел У Цзюнь.
Что на уме у У Цзюня, было ясно и дураку: он просто вставлял У Фэну палки в колеса, нарочно притащив человека, чтобы хлопнуть того лицом в грязь. Такие фокусы он и раньше пытался провернуть, вот только на сей раз у него и впрямь все выгорело.
И победная чарка, которой полагалось литься под веселое настроение, обратилась в чарку желчной злобы и глухого раздражения.
Правда, сам У Фэн, чей рекорд был побит, не выглядел самым расстроенным в этой компании. Он держался легко и беззаботно, словно исход этого боя его ничуть не трогал.
По крайней мере, так это выглядело снаружи.
Во всяком случае, У Фэн за все время ни разу не пожаловался, и на лице у него ни на миг не проступило ни гнева, ни подавленности. Он просто пил, как обычно.
Зато другой человек за этим же столом выплеснул всю свою злость и досаду. Не успели они пропустить и пары чарок, как он с грохотом шарахнул чаркой об стол, да так, что служанка, подливавшая вино, аж подпрыгнула от испуга.
— Этот, как его, Бо Кун! Да он же просто пришел поломать всю малину Фэн-гэ[2]! — яростно прорычал Сюн Кан. — И откуда только вылез, сопляк безродный, ни старших не чтит, ни что почем не разумеет!
— Ладно тебе, поумерь свой пыл, — осадил его сидевший рядом Чу Цэ. — Пьешь, так пей. Фэн-гэ сам ничего не сказал.
— Так я ж за Фэн-гэ и переживаю! — продолжал кипеть Сюн Кан. — Да разве ж этот молокосос честно победил Фэн-гэ? Если б не тот дешевый трюк, который даже на людях показать стыдно, разве ему достался бы сегодняшний титул?
С другого конца стола Люй Сянь насмешливо фыркнул:
— Да брось прикрываться Фэн-гэ. Думаешь, я тебя не знаю? Сам бесишься, что продул, сам и ругайся, а других не приплетай.
— А ты, по фамилии Люй, можно подумать, сам не продул! — взревел Сюн Кан.
— Продул, — беззаботно пожал плечами Люй Сянь. — Но я хоть сотню с лишним ходов продержался, не то что некоторые… И десяти не прошло, как их выкинули вон.
— Что ты сказал?! — Сюн Кан грохнул кулаком по столу. Под его чудовищной, медвежьей силищей низенький деревянный столик в мгновение ока разломился пополам. Служанка рядом задрожала как осиновый лист, насмерть перепуганная, что ее сейчас втянут в перепалку.
Это было отнюдь не праздное беспокойство. Едва Сюн Кан, грохнув по столу, вскочил на ноги, воздух в комнате накалился до предела. Люй Сянь криво усмехнулся. Он тоже был зол из-за своего поражения, просто не выставлял это напоказ, как Сюн Кан. А раз Сюн Кан так нарывается, то почему бы не подраться? Пусть он и проиграл Бо Куну, но Сюн Кана-то он уж точно не боится.
Все шло к тому, что эти двое вот-вот сцепятся, но тут У Фэн, до сих пор не проронивший ни слова, вдруг бросил:
— Довольно!
Голос его звучал ни громко, ни тихо, но оба спорщика, только что стоявшие на грани потасовки, услышав это слово, с явной неохотой уселись обратно.
— Все мы тут братья. Пить так пить, в свое удовольствие, ни о чем другом не толкуем, — У Фэн поднял чарку за всех. — Сегодня, как и всегда, угощаю я. Братья, заказывайте все, что душе угодно.
— Ну, тогда я церемониться не буду, — с улыбкой подхватил Чу Цэ. — Эй, хозяйка! Тащи-ка сюда всех красавиц! И подайте Сюн-лаоди[3] новый стол — прежний оказался хлипковат!
Все грохнули хохотом. Благодаря стараниям Чу Цэ, обстановка в комнате постепенно разрядилась. Мужчины быстро обзавелись девицами слева и справа и принялись шумно заигрывать и забавляться с красотками, подносившими вино.
Один только Сюн Кан все никак не мог успокоиться. Как ни крути, а именно он продул быстрее всех. Он славился своей силищей, и то, что Бо Кун так запросто, играючи выкинул его с площадки, означало, что он опозорился и с лица, и с изнанки.
Раздраженно отмахнувшись от девицы, что совала ему вино, Сюн Кан вдруг кое-что вспомнил.
— Этот певец, за выкуп которого Бо Кун пообещал три тысячи лянов, — он ведь из ведомства Цзяофан, так?
— Ага, и, говорят, мужчина, — поддакнул Чу Цэ.
— Ну и дурак же этот сопляк, вы только послушайте! — Люй Сянь, обнимая девицу, приложился к чарке. — У-дажэнь спросил, чего он хочет в награду, а он ни чинов, ни званий… подавай ему выкупить этого певца! Тц-тц, что же это за неземная красота такая у этого музыканта, что парень так свихнулся?
— А чего гадать? — Сюн Кан хлопнул своей лапищей по заду служанки: — Эй, сходи-ка, кликни нам этого парня!
— Ты смотри поосторожнее, — предупредил Чу Цэ. — По-моему, У-дажэню он очень приглянулся, не ровен час, будет нашим с тобой сослуживцем.
— Не боись, я ж не эр-ицзы[4] бесхребетный вроде него. Меня мужики не интересуют! — хохотнул Сюн Кан.
Хоть он так и сказал, все прекрасно понимали: если уж Сюн Кан позвал этого человека, то одним «посмотреть» дело не ограничится. Но в конце-то концов, это всего лишь музыкант. Даже если они и впрямь что-то с ним сделают, что Бо Кун сможет им предъявить?
У Цзюнь использовал Бо Куна, чтобы надавать по лицу У Фэну, а они используют этого музыканта, чтобы надавать по лицу Бо Куну. Услуга за услугу, все по чести.
Никто не стал удерживать Сюн Кана, У Фэн — тоже. Компания шумно пила и веселилась, и спустя недолгое время дверь в кабинет снова отворилась. На пороге возник музыкант с цитрой в руках.
— О, явился! — заорал Сюн Кан.
Мужчины, развлекавшиеся с красотками, один за другим подняли головы. То ли музыкант испугался вида этой оравы здоровенных, плечистых мужчин, то ли еще что, но, отворив дверь, он так и застыл на месте, не шевелясь и не произнося ни слова.
— Чего столбом встал? — рявкнул Сюн Кан. — Я деньги платил не за то, чтоб ты тут просто так торчал!
Словно очнувшись от кошмарного сна, Чу Ичэнь был выдернут этим окриком обратно в явь. Он чуть опустил голову, изобразив кроткое и покорное выражение лица, и с цитрой в руках вошел внутрь.
За эти короткие несколько шагов мысли в его голове пронеслись вихрем. Почему У Фэн позвал именно его? Совпадение?
Нет. В ведомстве Цзяофан он не был знаменитой звездой. Они не могли случайно заказать именно его.
Тогда почему? Прошло уже десять лет. У Фэн, скорее всего, его попросту не помнит и уж точно не стал бы его вдруг вызывать. Разве что... цель была не в нем самом.
В голове Чу Ичэня мелькнула догадка. Он взял себя в руки, подавляя все, что могло бы выдать его странность перед У Фэном и привлечь лишнее внимание. Одновременно он выбрал место подальше от У Фэна и сел, настраивая струны, с самым заурядным видом поинтересовался:
— Что гости желают послушать?
— А что ты умеешь? — взгляд Сюн Кана, нахальный и придирчивый, прочесывал Чу Ичэня сверху донизу.
— Из того, что нынче в моде в столице, — многое, — потупившись, отвечал тот.
— Скукота это все, — Сюн Кан растянул рот в ехидной ухмылке. — Давай-ка так: покажи нам, сюнди цзи гэ[5], как ты в постели ублажаешь этого сосунка Бо Куна. Идет?
С разных сторон донеслось несколько смешков, в которых сквозило то же презрение, что и у Сюн Кана.
Руки Чу Ичэня, настраивавшие струны, на миг замерли. Но услышав эти полные уничижения слова, первой его реакцией был не стыд, а тайное облегчение: он угадал. Эти люди пришли за ним из-за Бо Куна.
Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что его истинная личность не раскрыта. Плохо то, что если они явились из-за Бо Куна, значит, намерены, унижая его, отомстить за сегодняшнее дневное поражение. В конце концов, согласно слухам, он был тем самым человеком, в которого Бо Кун влюбился до такой степени, что бросил карьеру и будущее.
Чу Ичэнь быстро просчитал причину, а заодно понял, что этой ночью ему несдобровать.
Он не собирался повторять вчерашнюю ошибку. У Фэн не чета У Цзюню. Он куда коварнее, куда безжалостнее. Даже просто находясь с ним в одной комнате, Чу Ичэню было трудно дышать.
Нельзя его злить. Сейчас он — просто рыба на разделочной доске, и бунт не сулит ничего хорошего. Нужно показать покорность. Этим людям всего-то и надо, что унизить его. Если будет податливее и послушнее, может, хоть обойдется меньшими муками.
Поэтому после короткой паузы Чу Ичэнь нарочно состроил пристыженное и беспомощное лицо. Поджав губы, он дрожащим голосом проговорил:
— Я... я ничего такого не умею...
Это выражение лица, видимо, доставила противнику изрядное удовольствие. Сюн Кан захохотал:
— Чего скромничаешь? Я слыхал, что стоило Бо Куну провести с тобой одну ночь, как он уже совсем голову потерял. Да ты мастер завлекать мужиков, любая лисица-оборотень от зависти удавится!
— Я... правда не умею... — еще больше стушевался Чу Ичэнь, одновременно опуская голову как можно ниже, чтобы выказать унижение, и не дать себя толком разглядеть.
Сюн Кан хотел было продолжить, но сидевший рядом человек вклинился с шутливым упреком:
— Эх ты, лао Сюн[6], совсем правила забыл! Не заплатишь — разве шлюха разденется?
Комнату заполнил гогот. Сюн Кан тоже загоготал:
— Моя промашка! Не боись, если сегодня обслужишь нас по высшему разряду, в серебре недостатка не будет!
С этими словами он достал несколько серебряных слитков и швырнул их прямо перед Чу Ичэнем. Тот вздрогнул всем телом то ли от унижения, то ли от страха.
Сюн Кан продолжал изгаляться, а прочие мужчины в комнате то и дело вставляли свои шпильки. Тот, кто привык тереться в казармах, за словом в карман не лезет, и на Чу Ичэня обрушивался град таких сальностей, что даже видавшие виды шлюхи поневоле проникались к нему жалостью.
Из всех мужчин за столом один-единственный до сих пор не проронил ни слова, но и не останавливал происходящее. У Фэн спокойно наблюдал за всем, попивая вино и глядя, как Чу Ичэнь под этим унизительным градом насмешек опускает голову все ниже и ниже.
Взгляд его был темен. Неизвестно, о чем он думал, но вдруг он внезапно произнес:
— А ну-ка подними голову, дай на тебя взглянуть.
Едва У Фэн заговорил, все прочие голоса в комнате разом стихли.
— Что, Фэн-гэ положил на него глаз? — изумился Сюн Кан.
— Чушь собачья! С какой стати Фэн-гэ польстится на чьи-то объедки? — выругался Люй Сянь.
— И то верно, — поскреб затылок Сюн Кан и, повернувшись к застывшему на месте Чу Ичэню, рявкнул: — Фэн-гэ с тобой говорит! Оглох, что ли? Голову подними!
Чу Ичэнь содрогнулся, на сей раз не притворно.
Словно заржавевшая шестерня, он медленно, дюйм за дюймом, стал поднимать голову. Но какой бы медленной ни была эта скорость, конец должен был настать. Лицо, которое он так старательно прятал, вот-вот должно было полностью открыться взору У Фэна.
И в тот самый миг, когда он уже совсем поднял голову, за дверью кабинета вдруг раздался шум.
— Гунцзы! Гунцзы! — голос хозяйки звучал так, будто она за кем-то гналась. — В эту комнату нельзя вламываться!
Но тот, за кем гнались, судя по всему, и не думал ее слушать. Мало того что шаги становились все ближе, так еще и — БАХ! — дверь с грохотом распахнулась от пинка.
И тогда взгляды всех, кто сидел в комнате, притянутые этим грохотом, скрестились со взглядом Бо Куна.
…Острым, как лезвие клинка.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Девятидневка (数九寒天, шу цзю хань тянь) — девять самых холодных девятидневных периодов зимы по традиционному китайскому календарю; здесь в значении «самая лютая стужа».
[2] Гэ (哥) — старший брат; здесь сокращение от «дагэ», уважительное обращение к старшему товарищу.
[3] Лаоди (老弟) — младший братец; фамильярно-дружеское обращение к младшему по возрасту или статусу мужчине.
[4] Эр-ицзы (二椅子) — просторечное бранное обозначение мужчины с женоподобными манерами; здесь употреблено в грубо-пренебрежительном смысле.
[5] Сюнди цзи гэ (兄弟几个) — несколько братьев, братцы; собирательное обращение к группе приятелей-сослуживцев.
[6] Лао (老) — старый, старина; фамильярная приставка к фамилии в обращении к хорошо знакомому человеку.
http://bllate.org/book/17615/1645453
