Покинув ведомство Цзяофан, У Фэн, в отличие от остальных, не вернулся в главный лагерь армии Диншэн продолжать пить. Вместо этого он отправился прямиком в Палату наказаний.
Глава Палаты наказаний был человеком У Шэна, и У Фэну как названому сыну У Шэна и его доверенному подчиненному достаточно было лишь сказать слово, чтобы получить доступ к любым нужным бумагам. Поэтому У Фэн без всяких затруднений заполучил то самое дело десятилетней давности и отыскал в нем искомое имя.
— Так это и впрямь он… — У Фэн прищурился, захлопнул папку и немедленно вышел прочь.
Он вернулся в усадьбу У, и едва переступил порог, как услышал, что У Шэн его ищет по какому-то делу. Он сразу направился прямиком в кабинет У Шэна.
У Шэн как раз обсуждал дела с советником. У Фэн тихо подождал в сторонке, пока разговор не закончился, и лишь тогда подошел ближе и почтительно произнес:
— Отец.
— А, Фэн-эр. Как продвигается расследование по тем убийцам? — обратился к нему У Шэн, продолжая перелистывать донесения, присланные подчиненными. Он и впрямь был очень занят, но как бы ни был занят, докопаться до происхождения шайки, покушавшейся на жизнь У Цзюня, и выяснить, кто за ней стоит, он не забыл.
Как-никак, это был его единственный родной сын. В обычные дни он может ругаться на него сколько влезет, но стоило кому-то посметь поднять на него руку, это все равно что дернуть тигра за усы. У Шэн ни за что не спустил бы такого дела.
— Пока еще в процесе, — доложил У Фэн. — Эти убийцы рта не раскрывают. Однако в центре их ладоней, на три цуня[1] ниже хукоу[2], имеется слой тонких мозолей. Похоже на след от особого метода метания скрытого оружия, какой практикуют только в павильоне Сиюй, что к северу от реки.
— Павильон Сиюй? — У Шэн оторвался от писем. — Школа мира боевых искусств?
— Именно так. Школа, выросшая на заказных убийствах и торговле сведениями. Нынешний глава — Ло Чжан. Существует в мире боевых искусств уже более тридцати лет. Однако они никогда не брали заказов, связанных со двором, а в остальное время держатся скрытно и не оставляют следов, так что власти не тратили больших сил на их поимку, — пояснил У Фэн.
— Никогда не брали заказов, связанных с двором, а тут вдруг взяли? Видать, у этого заказчика влияние ого-го! — голос У Шэна похолодел. — Продолжай копать. Я желаю посмотреть, кто же в конце концов за ними стоит!
— Слушаюсь, — У Фэн принял приказ, однако не бросился немедленно исполнять. Вместо этого он добавил: — Отец, еще одно. Мне кажется, этот человек по имени Бо Кун несколько подозрителен.
— Вот как? — У Шэн посмотрел на него. — В чем же именно?
— Его появление слишком уж совпало. Место, которое эти убийцы выбрали для засады, было очень безлюдным: в обычное время за полдня никто мимо не пройдет. А он как раз проходил, когда Цзюнь-эр угодил в засаду, и еще сам вызвался помочь. К тому же его происхождение невозможно проверить, и нам совершенно неизвестна его подноготная, — сказал У Фэн. — Возможно, он действительно случайно проходил мимо и по зову чести вступился. А возможно, все это покушение — лишь подстроенный спектакль.
— По-моему, непохоже, — У Шэн, поразмыслив немного, покачал головой. — Будь он сообщником убийц, притворно помахал бы мечом для вида, и хватит. Зачем бы ему тогда хватать их живьем и сдавать нам в руки? К тому же, ты не слышал от Цзюнь-эра всех подробностей. Бо Кун изначально вовсе не собирался ни ехать с ним в столицу, ни участвовать в каких-то состязаниях. Вся его голова занята одним лишь тем музыкантом.
— Кстати об этом музыканте, отец. Я как раз сегодня вечером видел его в ведомстве Цзяофан. Знаете, кто он? — проговорил У Фэн.
У Шэн, разумеется, не знал. При его-то занятости, когда ему было интересоваться каким-то музыкантом? Он спросил:
— Кто?
— Он — единственный сын покойного главы Левого цензората Чу Вана. Чу Ичэнь, — веско произнес У Фэн.
— Чу Ван? — У Шэн нахмурился. Имени Чу Ичэня он не помнил, а вот имя Чу Вана забыть не мог.
Десять лет назад наследный принц был еще мал, и покойный император на смертном одре вверил дела правления трем советникам-регентам: это были великий военачальник У Шэн, великий наставник Ци Кайбо и глава Левого цензората Чу Ван.
Покойный император назначил трех регентов ради взаимного сдерживания, а еще — из доверия. Но увы: У Шэн уже тогда вынашивал замыслы изменника. Вскоре после того, как юный император взошел на трон, он принялся прибирать к рукам государственные дела. Пользуясь тем, что в его руках сосредоточена военная сила, он правил властно и деспотично, ни в грош не ставя ни великого наставника Ци Кайбо, ни главу Левого цензората Чу Вана. Те двое долго терпели и уступали, но они отступали на цунь, и У Шэн продвигался на цунь. Он безжалостно подавлял несогласных, искоренял всех, кто не разделял его взглядов. Чу Ван наконец не выдержал и во время дворцового собрания, объединив вокруг себя множество гражданских сановников, огласил тридцать пунктов обвинения против У Шэна и потребовал совместного разбирательства трех высших судебных ведомств.
Но три ведомства еще не успели приступить к проверке обвинений, а У Шэн той же ночью, объявив, что Чу Ван замыслил мятеж, во главе отряда ворвался к нему в дом, перебил всю семью и «отыскал» так называемые доказательства заговора.
Чу Вана убили на месте под предлогом, что он отказался подчиниться и оказал сопротивление при аресте. Всех остальных домочадцев бросили в темницу и три дня спустя казнили. Пощадили лишь его единственного сына: тогда ему едва исполнилось двенадцать лет. Великий наставник Ци Кайбо вымолил ему жизнь перед У Шэном, ссылаясь на то, что ребенок мал и невинен, а взамен сам, сославшись на старость и немощь, удалился в родные края для уединенного совершенствования и с тех пор навсегда отошел от государственных дел.
Однако У Шэн согласился сохранить Чу Ичэню жизнь вовсе не только из-за того, что Ци Кайбо устранился от дел. Для него это был еще один способ отомстить и унизить Чу Вана. Он не стал его убивать, но сослал этого юного талантливого ученого, когда-то гремевшего на всю столицу, юношу, которого покойный император лично избрал в товарищи наследному принцу, прямиком в ведомство Цзяофан. Отныне и до конца жизни — раб, продажная тварь, которую всякий может пинать, презренный блудник.
После этого случая в столице воцарилось единовластие У Шэна. Никто больше не осмеливался выступать против него открыто, хотя втайне некоторые неугомонные то и дело строили мелкие козни. За эти годы У Шэн убрал немало народу и давно позабыл о том ребенке, которого в отместку Чу Вану отправил в ведомство Цзяофан. И только теперь, когда У Фэн напомнил, это имя снова всплыло в его памяти.
— Так это, оказывается, он? — В голосе У Шэна прозвучало странное удивление, словно он и сам не вполне верил. Он никак не ожидал, что музыкант, которого он отдал Бо Куну, окажется вот таким «старым знакомым».
— Да, это и впрямь он, — подтвердил У Фэн. Сам он, по правде сказать, тоже не помнил имени Чу Ичэня — как-никак прошло уже десять лет. Но он помнил лицо Чу Вана. Потому что именно он, У Фэн, которому тогда только-только стукнуло пятнадцать и который впервые исполнял поручение названого отца, возглавил тот самый отряд, ворвавшийся в дом Чу и прикончивший Чу Вана.
Едва увидев Чу Ичэня, он почувствовал смутное узнавание, хоть и долго не мог вспомнить причину. Позже, расспросив старую сводню в ведомстве Цзяофан и узнав, что тот носит фамилию Чу, он сразу подумал о деле главы Левого цензората десятилетней давности. А сверившись с архивами Палаты наказаний, убедился: так и есть, Чу Ичэнь — сын Чу Вана.
— Отец, совпадением ли было то, что Бо Кун спас Цзюнь-эра, или умыслом, но если он останется с Чу Ичэнем, со временем он неминуемо затаит против вас недобрые помыслы, — сказал У Фэн.
У Шэн задумался и промолчал. Боевое мастерство Бо Куна ему пришлось весьма по душе. И хотя Бо Кун не просил у него никакой должности, отказываться от такого таланта он тоже не желал. Ни из того, что он видел в словах и поступках Бо Куна, ни из рассказа У Цзюня об их знакомстве, он не усматривал ничего подозрительного. Он хотел бы найти применение этому человеку. Но в таком случае такого человека, как Чу Ичэнь, который питает к нему, У Шэну, лютую ненависть, ни в коем случае нельзя оставлять подле Бо Куна. А ведь он, как назло, только что дал Бо Куну свое согласие…
— Завтра сделаешь вот что… — немного поразмыслив, У Шэн отдал У Фэну несколько указаний.
— Слушаюсь, — принял приказ У Фэн и удалился.
***
В ведомстве Цзяофан прошло уже немало времени после ухода У Фэна, а Чу Ичэнь все еще не мог оправиться от того леденящего сердце потрясения.
Он не мог забыть того дня. Не мог забыть, как солдаты вломились в ворота его дома. Не мог забыть, как его самого, его родных и близких, точно скот, гнали, тащили и волокли. Не мог забыть, как они стояли, растерзанные, лишенные все, что у них было, уничтоженные.
Картины прошлого одна за другой вставали перед глазами, и все, все в конце концов сводилось к тому окровавленному лезвию и отраженному в нем силуэту, что рухнул в лужу крови.
Когда У Фэн, снесший голову Чу Вану, обернулся, на его почти еще мальчишеском лице не было ни тени неловкости от совершенного убийства. Словно дикий зверь, впервые попробовавший крови, он вдыхал тяжелый запах и даже улыбался — легко, почти радостно.
Двенадцатилетний Чу Ичэнь оцепенело смотрел на него, как смотрят на чудовище в человеческом обличье. Чудовище это неторопливо вытерло кровь с клинка, небрежно оглянулось, и взгляд его навсегда врезался в память Чу Ичэня.
С тех пор оно на десять лет стало его неотступным ночным кошмаром.
И вот только что слова У Фэна обрушились на него, словно этот кошмар нахлынул снова. Чу Ичэнь опять ощутил тот тошнотворный, пробирающий до дрожи запах крови — крови его отца.
Все его тело оцепенело, дыхание сбилось, и он все глубже погружался в этот кошмар, как вдруг — «чжэн-чжэн», запела струна. Этот звон был словно гром среди ясного неба, резкий окрик, что разом выдернул его из жуткого забытья.
Чу Ичэнь поднял голову и увидел Бо Куна, который, прижимая к себе цитру, таращился на него с виноватым и испуганным видом.
После ухода У Фэна Чу Ичэнь был сам не свой, так что Бо Кун сам отнес его цитру обратно в комнату. А так как ему до смерти было любопытно, как люди умудряются извлекать красивые звуки из деревяшки с веревочками, то, водрузив цитру на место, он втайне, украдкой, протянул лапу и тронул струну. Думал, что никто не заметит, но откуда ж ему было знать, что струна отзовется так громко!
Он молниеносно отдернул руку, но Чу Ичэнь все равно заметил. Бо Кун изо всех сил постарался напустить на себя невозмутимый вид, словно ничего не случилось, и в довершение всего виновато и заискивающе улыбнулся.
Только что, угрожая У Фэну, он скалился, как разъяренный волк, а теперь, задабривая Чу Ичэня, стал похож на послушного большого пса. От этой перемены на душе у Чу Ичэня сделалось как-то странно.
Из подслушанных раньше разговоров он уже примерно знал, откуда взялся Бо Кун и как познакомился с У Цзюнем. Но многое по-прежнему оставалось ему непонятным. Например, почему Бо Кун так защищает его — вплоть до того, что осмеливается идти против самого У Фэна.
Он просто задумался. Но его молчание, это отсутствие всякой реакции, в глазах Бо Куна выглядело как сигнал гнева.
Уши яогуая испуганно встали торчком. Пытаясь оправдаться, он выдавил:
— Я… я только чуть-чуть тронул! Я ничего не сломал!
Чу Ичэнь оторопел. Только спустя мгновение он сообразил, что Бо Кун говорит о цитре.
Он хотел было объяснить, что вовсе не сердится на то, что Бо Кун прикоснулся к его цитре. Слова уже вертелись на языке, но он подумал: да разве ж у них только в этом одном нужда в объяснениях? И, сделав глубокий вдох, он серьезно произнес:
— Бо Кун, давай поговорим.
Комментарий переводчика: Фаньи наконец закончил с новеллой "Этот подданный, который никак не умрет". Теперь дело с нашим пушистым, очаровательным яогуаем пойдет веселей (◕‿◕✿) Фаньи планирует выложить бесплатные главы в ближайшие 3-4 дня.
Спасибо за то, что вы рядом!
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Цунь (寸) — китайская мера длины, около 3,33 см.
[2] Хукоу (虎口) — «тигриная пасть», точка на руке между большим и указательным пальцами.
http://bllate.org/book/17615/1645469
