Двери в главную залу стояли настежь. В последних лучах уходящего света, прямо посреди комнаты, виднелся деревянный стол, покрытый черным лаком, а вокруг него — три длинные скамьи.
На столе стояли две большие чаши: в одной высились пышные, мягкие паровые маньтоу, в другой дымилась горячая каша из смеси злаков, подернутая наваристой рисовой пенкой. Рядом стояли две пиалы из грубой керамики: одна с соленым редисом, нарезанным кубиками размером с подушечку пальца, другая — с обжаренной капустой, тофу и свининой. Мясо было нарезано тонкими ломтиками с прожилками сала, аппетитно шкварчащими в масле.
Ли Да, сидя на почетном месте во главе стола, отхлебнул горячей каши и сказал:
— Завтра мне нужно зайти в деревню Шили. Там в нескольких хозяйствах пора кастрировать поросят. Еще полмесяца назад просили прийти, нельзя больше откладывать.
Три дня назад в доме Ли Да отпраздновали радостное событие: их единственный сын-гэр, Ли Чжоучжоу, принял в семью мужа-зятя. Хлопоты с этим делом затянулись почти на полмесяца.
— Хорошо, отец, — ответил Ли Чжоучжоу. Он привык, что отец часто уходит на заработки — кастрировать свиней.
Ли Да хотел было сказать, что на этот раз не вернется к ночи — деревня Шили неблизко, заказов много, а работа предстоит до поздна. Теперь, когда Чжоучжоу женился и в доме появился зять Гу Чжао, старик мог быть спокоен. Это не то что раньше, когда он в одиночку пробирался домой впотьмах, не решаясь оставить гэра одного.
Однако слова застряли у Ли Да в горле, стоило ему взглянуть на зятя. Гу Чжао не мог осилить даже одну маньтоу — отломил половинку, а остальное отложил. С таким аппетитом он уступал даже Чжоучжоу.
— Чжоучжоу, хочешь половинку? — мягко спросил Гу Чжао.
Ли Чжоучжоу посмотрел на протянутую руку — пальцы тонкие, длинные, красивые, без единой мозоли. Сразу видно — рука книжника. Он украдкой глянул на отца и от смущения не решился сразу протянуть руку — всё-таки старший за столом.
Маньтоу легонько коснулась тыльной стороны ладони Ли Чжоучжоу.
— Чжоучжоу? — снова позвал Гу Чжао.
— Ох, да, хорошо, — Ли Чжоучжоу слегка отдернул руку, не смея встретиться взглядом с мужем. С напускным спокойствием он взял хлеб и, низко опустив голову, принялся за еду. Только кончики его ушей предательски покраснели.
Ли Да всё это видел. Подумав, что молодые женаты всего три дня, он передумал, кашлянул и произнес:
— Работы будет много, так что я не вернусь, переночую там как-нибудь. Дома… — он покосился на щуплую фигуру зятя и закончил: — Чжоучжоу, приглядывай тут за всем.
— Хорошо, отец, — тут же отозвался Ли Чжоучжоу.
Он уже вырос и не хотел, чтобы отец изнурял себя ночными дорогами.
________________________________________
После ужина Ли Чжоучжоу споро прибрал со стола и понес посуду.
— Я сам со всем управлюсь, а ты, муж, иди почитай.
— Уже стемнело, читать при таком свете — только глаза портить. Давай вместе, так быстрее закончим, — ответил Гу Чжао.
В деревне мало кто из мужчин заходил на кухню возиться у котлов, особенно если в доме были женщина или гэр. Это считалось «внутренней» работой. Мужчина тяжело трудился в поле, а возвращаясь, должен был получить горячую еду. Если бы прознали, что муж занимается хозяйством, его бы засмеяли.
Муж и так вошел в их семью на правах зятя-примака, о чем в деревне и без того судачили гадко. Ли Чжоучжоу боялся, что муж потеряет лицо, но тот после свадьбы каждый раз вызывался помочь. Чжоучжоу был косноязычен и не знал, как облечь свои опасения в слова. А стоило ему начать отказываться, как муж смотрел на него таким жалобным взглядом, что возражать становилось невозможно.
Кухня находилась в боковой пристройке. В печи еще тлело полено, и вода в большом железном котле была теплой. Ли Чжоучжоу принялся мыть чаши. Гу Чжао искренне хотел помочь, но в итоге не знал, куда приткнуться, и лишь принимал вымытую посуду, аккуратно расставляя её по местам.
Эту работу Ли Чжоучжоу выполнял с шести-семи лет. Его амо (папа-гэр), умер, когда мальчику было пять. Его отец, Ли Да, был старшим сыном в семье. Раньше они жили и ели все вместе в старом родовом доме, но позже из-за некоторых неурядиц семья разделилась.
С четырех-пяти лет Ли Чжоучжоу уже умел косить траву для свиней, а после раздела имущества научился готовить, мыть посуду, стирать и убирать дом. В свободное от фермерства время Ли Да помогал ему, но в страду, когда нужно было спасать урожай, отец разрывался в поле и до домашних дел руки не доходили.
Посуда была вымыта, котел вычищен. Ли Чжоучжоу подхватил деревянное ведро, чтобы набрать воды из чана и согреть её для вечернего умывания. Гу Чжао сидел перед топкой, подкладывая щепки, и вдруг почесал нос, вспомнив случай двухдневной давности.
Тогда он тоже вызвался принести воды, но в итоге не смог поднять даже наполовину наполненное ведро. А Чжоучжоу одной рукой легко подхватил полное ведро и вылил его в котел.
Гу Чжао тогда был полон восхищения и воскликнул: «Чжоучжоу, ты такой сильный!»
На кухне, кроме всполохов огня в печи, света не было. Гу Чжао не видел лица Ли Чжоучжоу, но почувствовал, что тот почему-то расстроился. Он не стал спрашивать прямо, а просто протянул руку.
— Что такое, муж? — Ли Чжоучжоу подумал, что ему что-то нужно, но увидел, как Гу Чжао приподнялся и накрыл его ладонь своей.
— Холодно, — Гу Чжао хотел сказать, что на улице холодно и Чжоучжоу стоит погреться у огня после холодной воды, но, коснувшись его руки, обнаружил, что его собственные пальцы ледяные, а рука Чжоучжоу — теплая.
Тогда он чуть капризно добавил: — Чжоучжоу, мне так холодно, согрей меня, ладно?
Ли Чжоучжоу хотел было смущенно отстраниться, но теперь не знал, куда деть руки и ноги. Сердце в груди отчаянно забилось, и он послушно позволил мужу усадить себя перед огнем. То ли от жара пламени, то ли от чего-то еще, но щеки Ли Чжоучжоу запылали. Однако он очень серьезно сжал ладонь мужа в своих руках, согревая её.
________________________________________
Поздняя осень принесла с собой холода. В деревне не было условий для ежедневного купания, так что обтереться горячей водой и попарить ноги уже считалось роскошью — ведь на дрова уходило много сил.
Когда вода согрелась и все умылись, семья разошлась по комнатам. После раздела имущества семья Ли Да стала небольшой — только он сам и Ли Чжоучжоу. Но дом был выстроен на совесть, один из лучших в деревне. Главное здание из серого кирпича состояло из трех комнат: в центре — зала для обедов и бесед, а по бокам — комнаты Ли Да и Ли Чжоучжоу.
По сторонам от главного дома стояли пристройки: с одной стороны кухня, с другой — амбар. Двор был квадратным, окруженным полутораметровой глинобитной стеной, и вел на задний двор к уборной, свинарнику и курятнику.
Внутри комнаты было просторно. У стены возвышался кан (отапливаемая лежанка), в ногах стоял платяной шкаф, а у окна — новый, недавно сделанный стол. Раньше его здесь не было.
В комнате Ли Чжоучжоу никогда не было никаких украшений, она совсем не походила на комнату гэра. Но поскольку он взял мужа в дом, а его муж Гу Чжао был книжником и собирался сдавать государственные экзамены, в обстановке появилось больше порядка и уюта.
Масляную лампу задули. Ли Чжоучжоу снял верхнюю одежду и в одном исподнем забрался на кан. Под одеялом еще не было ни капли тепла. Послышался шорох, и к нему прижалось чужое тело. В темноте Ли Чжоучжоу не смел шелохнуться.
Терпя жгучее смущение и помня о своих обязанностях «супруги», он тихо спросил: — Муж, ты… ты хочешь этого?
Гу Чжао: «...»
— Я просто хотел поговорить с тобой.
Услышав это, Ли Чжоучжоу почувствовал легкое разочарование. Он не подал виду, лишь тихо угукнул, но в голове завертелись тревожные мысли: может, он недостаточно нежен? Недостаточно хорош? И поэтому муж его не хочет? Он слышал от Ань-гэра, что мужчины сразу после свадьбы бывают очень ненасытными.
— Чжоучжоу, можно я тебя обниму? — Гу Чжао обхватил его за талию.
Он не удержался и провел ладонью — даже через тонкую ткань исподнего чувствовалось, какая у Чжоучжоу тонкая, но крепкая талия.
Ли Чжоучжоу почувствовал щекотку, его голос стал совсем тихим: — Угу.
— Чжоучжоу, раз уж мы поженились, мы теперь одно целое. Если ты чем-то расстроен, ты должен мне сказать, — Гу Чжао сдерживал руки, решив сначала поговорить по душам.
— Я не расстроен, — ответил Ли Чжоучжоу.
И тут же почувствовал, как муж легонько ущипнул его за талию. Не больно, но так щекотно, что по всему телу пробежала дрожь. Ли Чжоучжоу стало странно: в пояснице появилась слабость, он весь словно обмяк.
— Только что на кухне, когда я похвалил тебя, сказав, что ты сильный, ты сразу поник.
Ли Чжоучжоу лежал расслабленный, мысли текли медленно. Только сейчас он вспомнил причину своего расстройства. Он не ожидал, что муж это заметит.
В сердце шевельнулась нежность, и он решил признаться честно: — Я не знаю, как сказать… Просто каждый раз, когда в деревне меня хвалят, говорят, что я «сильнее любого мужика». Я не такой, как другие гэры. Я не мягкий, а на ощупь — весь жесткий. И я совсем не такой изящный и миловидный, как остальные.
Гу Чжао слышал об этом. В этом мире были мужчины, женщины и гэры. Гэры внешне походили на мужчин, но могли рожать детей. От природы костяк гэра был меньше мужского, и хотя они не могли сравниться с девушками, местный идеал красоты для гэра был именно таким: «белый, юный и хрупкий». Чем больше гэр походил на девушку, тем краше он считался.
Но Ли Чжоучжоу был другим. У него тоже был не самый широкий костяк, но он с детства тяжело работал. После раздела семьи он не только вел хозяйство, но и в страду пахал в поле. Много работал — много ел, и в период роста быстро вытянулся. В четырнадцать лет его рост уже составлял 175 сантиметров.
В то время к Ли Да пришла сваха. Она предлагала в мужья бездельника из соседней деревни. У того была вдова-мать, женщина мелочная и едкая, а сам сынок и пальцем о палец не ударял. Если бы Чжоучжоу пошел в ту семью, его бы использовали как рабочую скотину.
Сваха тогда убеждала Ли Да: «С такой внешностью, как у твоего Чжоучжоу, надо скорее отдавать его замуж, пока молодой. Деревни рядом, если что — поможешь. Какая семья хорошая, они даже не побрезгуют Чжоучжоу!»
Она уже вовсю строила планы на имущество Ли Да. Не успела она договорить, как старик выставил её вон с помощью метлы.
Оскорбленная сваха, стоя за воротами, пронзительно закричала на всю улицу: — Я же как лучше хочу! Ли Чжоучжоу уже четырнадцать, а он с каждым днем всё больше на мужика смахивает! Посмотри на этот рост! Если сейчас, пока молодой, мужа не найдешь, через пару лет кто на него взглянуть рискнет? А родимое пятно (киноварная точка) совсем бледное — небось, и приплода не дождешься, а если и родит — жалко будет на такого смотреть…
Ли Да выплеснул на неё таз с помоями. Сваха убежала, но с тех пор в обеих деревнях не было человека, который не слышал бы её ядовитых слов.
Она во всеуслышание проклинала: «Помяните мое слово! Сейчас Ли Да нос воротит, а потом Ли Чжоучжоу даже вдовец в дом не возьмет!»
Слова были злыми, но в деревне многие находили в них долю правды.
«Гляди-ка, ну и что, что Ли Да такой работящий? У него всего лишь гэр, которого и замуж не пристроишь. Одно разорение».
«Чжоучжоу — славный малый, трудолюбивый, послушный, и дома, и в поле всё умеет. Но внешность… и правда, с каждым годом всё больше на мужика похож».
«Я еще когда они делились, по-доброму советовал: пока молодой, женись снова, роди сына. Не послушал меня тогда — теперь локти кусает, на гэра-то надежды никакой».
Многие в деревне любили позлословить, завидуя достатку Ли Да. Тот был силен, урожая с полей хватало на сытую жизнь, да еще и умел кастрировать и забивать свиней. А в округе в каждом доме держали скотину. После работы Ли Да приглашали на пиршество, да еще и отдавали часть потрохов с собой.
Когда у соседа дела идут в гору, завистники всегда ищут изъян. И изъяном было то, что у Ли Да нет наследника, только гэр. Сколько бы он ни заработал, Чжоучжоу уйдет в чужую семью, и всё добро достанется людям с другой фамилией. От этой мысли завистникам становилось легче.
Они ждали зрелища еще четыре года. Ли Чжоучжоу исполнилось восемнадцать, а его рост перевалил за 180 сантиметров. Он стоял выше многих сверстников-мужчин в деревне. Кто бы осмелился взять такого в жены?
Старая сваха, щелкая семечки, злорадно повторяла: «Я же говорила! Ли Чжоучжоу замуж не выйдет!»
Ли Да годами копил в себе обиду, и в один день его прорвало. Он во всеуслышание объявил: «У меня есть деньги! Я сам найду зятя-примака для своего Чжоучжоу!»
И снова слухи разлетелись повсюду. Гэры в этих краях не ценились, и никто никогда не слышал, чтобы для гэра брали зятя в дом.
После этого Ли Да затеял стройку. Глядя на три просторные комнаты из серого кирпича, все поняли, что старик годами копил средства, заранее планируя этот шаг. Статус зятя-примака считался постыдным. Но если раньше говорили, что гэр — это убыток, а мальчик — сокровище, то теперь ветер переменился. Нашлось немало парней, желающих войти в семью Ли.
В деревне хватало семей с кучей детей и непосильной ношей, где сыновья не могли позволить себе жениться. Расчет был прост: Ли Чжоучжоу хоть и неказист, но всё же гэр — может и родить, и постель согреть. К тому же, не нужно платить выкуп за невесту, наоборот — тебе еще и приданое достанется. В таком доме не пропадешь, а когда Ли Да отдаст концы, всё его добро можно будет прибрать к своим рукам.
Некоторые задирали нос, приходя к Ли Да: мол, «я согласен войти в твою семью, считай, что мы оказываем тебе честь, раз берем твоего сына».
Но их ждало разочарование. Ли Да лишь спрашивал Чжоучжоу: «Нравится он тебе?». Тот качал головой — и всё. Ты-то, может, и готов поступиться гордостью ради сытой жизни, да только Ли Чжоучжоу ты не нужен.
Многие из тех, кто получил отказ от «неказистого» Ли Чжоучжоу, затаили злобу. Они начали распускать сплетни: мол, поглядим, кого он себе в итоге найдет с такой-то рожей? Неужто небожителя?
Прошел еще год. Ли Чжоучжоу исполнилось девятнадцать, а зятя всё не было. Слухи в деревне разгорелись с новой силой, снова вспоминали слова свахи, добавляя: «Даже если приплатить, мужика не найдешь».
И в это самое время шестнадцатилетний книжник Гу Чжао сам пришел к их порогу и сказал, что согласен стать зятем-примаком.
Внешность Гу Чжао… как бы это сказать? Деревенские говорили: он красивее любого гэра. Ли Чжоучжоу влюбился в него с первого взгляда.
— …Я боялся, что ты будешь презирать меня. Я много ем, руки у меня грубые, я высокий, да еще и старше тебя. И киноварная точка бледная — неизвестно, смогу ли я вообще родить, — тихо проговорил Ли Чжоучжоу. С самого детства он привык к косым взглядам, особенно в последние годы.
Гу Чжао знал обо всём этом. Он жил в деревне Дунпин, но история Ли Чжоучжоу из деревни Сипин была излюбленной темой для злых пересудов местных кумушек.
— Я никогда не презирал тебя, — серьезно ответил Гу Чжао.
Под одеялом он нащупал ладонь Чжоучжоу и нежно погладил мозоли.
— В тот миг, когда я впервые увидел тебя, я подумал: как в этом мире может существовать такой прекрасный человек? Высокий, статный, с такими длинными ногами… Ты добрый, искренний и милый. Ты единственный в своем роде.
Ли Чжоучжоу впервые в жизни слышал такую похвалу. В груди всё сжалось от горечи и сладости одновременно. Обида на чужие насмешки начала понемногу таять, сменяясь желанием отплатить сторицей: раз муж так добр к нему, он должен стать для него еще лучше. Набравшись смелости, он развязал завязки своего исподнего.
— Муж, ты… ты хочешь? — он испугался, что тот откажет, и добавил совсем шепотом: — Я… я хочу.
Если бы Гу Чжао и теперь сдержался, он не был бы мужчиной. В этот раз всё длилось долго. Гу Чжао смыл позор своей первой брачной ночи трехдневной давности, когда всё закончилось слишком быстро.
Ли Чжоучжоу так устал, что мгновенно провалился в сон. Но даже засыпая, он не забыл притянуть своего «хрупкого и красивого муженька», так боявшегося холода, к себе в объятия.
Гу Чжао: «...»
Он не знал, плакать ему или смеяться, но чувствовал себя совершенно счастливым, беззастенчиво притираясь к крепким мышцам груди Чжоучжоу. Сон не шел к нему — по меркам современного мира было всего около восьми вечера.
Разговор этой ночью невольно заставил его вспомнить события полумесячной давности, когда он только-только переместился в этот мир…
http://bllate.org/book/17110/1596666
