Сознание Чжунлю скользило по сложным, переплетённым липким нитям, поднимаясь к одному узлу, затем к другому. Обрывки воспоминаний сплетались в тёмную, глубокую сеть, улавливающую в свои ячеи скорбную жизнь, так и не познавшую счастья.
До десяти лет Чжуан Чэн рос как сорняк под покосившейся стеной — никто его не замечал. Он вечно прятался там, где отец и его главная жена не могли его найти, играл, размышлял и наблюдал за прохожими на улице. Ведь там, где тебя не видят — безопасно.
Он видел, как няня и мачеха души не чаяли в его младшем брате, бережно нося его на руках. Видел, как отец, ни разу не одаривший его добрым взглядом, с любовью сажал младшего брата на плечи и играл с ним. Ему тоже было любопытно узнать, каково это — быть любимым и окружённым заботой. Он смотрел на своё отражение в чане с водой, но так и не мог взять в толк, чем же он отличается от брата.
Когда-то он тоже питал несбыточную надежду, что однажды отец подарит эту тёплую улыбку и ему.
Его мать, Лу Хуа, была единственной, кому он был небезразличен. Она стала для него якорем, удерживающим его маленькую лодку, затерянную в бушующем море, в не самой надёжной гавани, даря слабую иллюзию безопасности.
Чжуан Чэн с самых ранних лет усвоил одно правило: плакать нельзя, иначе быть беде. Либо накажут мать, либо его самого. Даже если он ранился, даже если ошпаривал руку кипятком, даже когда мачеха хлестала его по пояснице перьевой метёлкой для пыли, он терпел и не проронил ни слезинки.
Постепенно он и вовсе разучился плакать.
Но он не понимал одного: зачастую отсутствие слёз воспринималось взрослыми как форма неповиновения, как открытая провокация.
В тот год, когда ему исполнилось десять, его младший брат умер от оспы. Вся семья была убита горем, и лишь он один не плакал.
Именно тогда его впервые избили до полусмерти, не оставив на теле живого места — просто за то, что он не проронил ни слезинки.
Сколько взрослой жестокости способен вынести десятилетний ребёнок? Когда сапог отца раз за разом втаптывал в пол его рёбра, когда большая рука, от которой он когда-то так жаждал дождаться ласкового поглаживания по голове, наотмашь била по лицу — он внезапно осознал, что такое смерть.
Мир перед глазами померк, а все чувства начали угасать, словно его по кусочкам отрывали от собственного тела.
Это стало началом его личного кошмара.
Со смертью брата всё то внимание, о котором он так мечтал, наконец-то обрушилось на него, но оно оказалось совершенно иным, нежели он себе представлял.
Учёба, учёба, учёба... Зубрёжка стала единственным занятием в его жизни, он не отрывался от книг даже во время еды. Ему предстояло компенсировать пять лет потерянного времени и в кратчайшие сроки превзойти самых выдающихся учеников академии.
И всё это не потому, что отца волновало его будущее. Просто Чжуан Янь хотел использовать этого некогда непризнанного сына, чтобы возвыситься над остальными и вернуть семье былую славу.
А он не мог ни ослушаться, ни возразить. Ему оставалось лишь быть покорным рабом, запуганным кнутом, в страхе впечатывая в свой разум каждое слово из книг.
Нигде не было безопасно, ни в одно мгновение он не мог вздохнуть спокойно. Отец мог устроить проверку в любой момент, по собственной прихоти. Если он ошибался хоть в одном слове, то в лучшем случае отделывался бранью. Но если отец был не в духе, то избивал его так жестоко, что мальчик по три дня не мог встать с постели — и это стало обычным делом.
Если бы это была просто чистая ненависть, было бы куда проще. Но зачастую после чудовищных побоев и издевательств отец вдруг становился добрым и ласковым. Он лично поил его лекарствами, покупал любимую выпечку из Шуйфанчжая и даже учил играть в шахматы.
В такие моменты его изголодавшаяся по отцовской любви душа заставляла мальчика плакать от благодарности, на мгновение забывая о том, что свирепый демон и заботливый родитель перед ним — один и тот же человек.
Этот бесконечный круговорот кнута и пряника вдребезги разбил понимание Чжуан Чэном самого себя и всего мира, окончательно превратив его в безвольного раба Чжуан Яня.
Отец и сын — отношения хозяина и раба, предопределённые с самого рождения, из которых невозможно вырваться до конца своих дней. Непререкаемый авторитет и необузданная жестокость...
Чжуан Чэн даже не осознавал, что им всё это время манипулировали. Он безропотно делал всё, что приказывал отец. Даже после провала на первых провинциальных экзаменах, когда взбешённый отец вылил на него целый чайник крутого кипятка, из-за чего вся его левая рука покрылась волдырями и начала гноиться, он чувствовал лишь бесконечный стыд, раскаяние и корил себя за никчёмность, ни разу не усомнившись в действиях Чжуан Яня.
При такой жизни Чжуан Чэн не мог завести друзей, да и собственной жизни у него не было. Единственной тихой гаванью, где он мог перевести дух, оставалось безмолвное, но нежное общество его матери, Лу Хуа.
До тех пор, пока у него не отняли и эту последнюю кроху искреннего тепла в его мире.
Чжунлю почувствовал острую боль в сердце, но это была не его боль, а боль Чжуан Чэна.
Эта боль укоренилась глубоко в душе Чжуан Чэна и не утихала ни на мгновение.
Это была боль, приносящая ледяное отрезвление, боль, способная вдребезги разбить привычный мир перед глазами.
Смерть Лу Хуа не была несчастным случаем.
Чжуан Чэн, живое доказательство позора семьи Чжуан, «бездарность», дважды кряду провалившая провинциальные экзамены — сколько гордости и достоинства он мог сохранить, вернувшись в Инчжоу и встретившись с высокомерными родственниками из главной ветви семьи?
Во время одной из попоек несколько двоюродных братьев примерно его возраста загнали его в угол. Пользуясь своим пьяным угаром, они избивали его, осыпали бранью и унижениями, а затем поведали ему страшную правду.
Ради примирения с дедом его отец, промотавший всё состояние и больше не желавший влачить жалкое существование, силой затолкал в горло Лу Хуа огромные шарики из клейкого риса, задушив её и обставив всё как нелепую случайность.
Человеческая жизнь. Женщина, прислуживавшая ему половину своей жизни и родившая ему сына, была жестоко убита по столь абсурдной и ничтожной причине.
Отец никогда не считал ни его, ни его мать за живых людей.
Его боль, его обида, его подозрения притянули колоссальное количество Хуэй. Чжунлю не был уверен, где именно тот её подцепил. Казалось, существовал некий скрытый, первоначальный источник, который сознание Чжуан Чэна намеренно размыло.
Возможно... это и была та самая Книга Конца, о которой Чжуан Чэн упоминал ранее? Столь мощная Хуэй... наткнуться на неё случайно было попросту невозможно.
Всё более густая Хуэй начала вызывать в теле Чжуан Чэна незримые метаморфозы. Его восприятие времени и памяти начало искажаться и видоизменяться.
Он обрёл способность возвращаться в прошлое, видеть давно минувшие дни. Он увидел весь процесс того, как отец убивал его мать.
Главная жена отца помогала удерживать ноги Лу Хуа, в то время как Чжуан Янь силой заталкивал ей в глотку целую миску шариков из клейкого риса. Мать кашляла и отчаянно сопротивлялась, пока, наконец, клейкий рис не застрял в пищеводе, сдавив трахею. Лишённая возможности дышать, она умерла в мучительных конвульсиях от удушья.
Но он увидел не только это. Он узрел, как отец и мачеха хладнокровно сговаривались об убийстве его матери. Узрел все те оправдания, что роились в их головах, когда они годами издевались над ними и избивали их. Узрел, кем он был на самом деле в глазах своей так называемой семьи.
Он возненавидел их. Возненавидел всё в этом мире. Ведь, кроме Лу Хуа, никто и никогда не дарил ему ни капли тепла. В его глазах мир превратился в средоточие боли, мучений и вечного непонимания. Люди строили друг другу козни, полные злобы, и были готовы пойти на любую подлость ради достижения собственных целей.
Он возжелал положить всему этому конец — вырвать корень всех страданий.
Сама человеческая природа была корнем этих страданий.
Вот почему он смог так сильно резонировать с Жёлтым Владыкой. Вот почему он позволил ему вторгнуться в свою душу.
Именно по этой причине вся семья Чжуан в одночасье исчезла с лица земли. Не осталось ни единого следа — ни дома, ни деревьев, ни даже травинки. На том самом месте, где когда-то возвышалось родовое поместье Чжуан, зияла лишь гигантская воронка.
Жители соседних деревень шептались, что посреди ночи слышали со стороны поместья Чжуан леденящие душу призрачные завывания. Но они и представить себе не могли, какой трагический и жуткий конец постиг семью Чжуан — в особенности отца Чжуан Чэна, его мачеху и деда — под взором искажённых глаз самого Чжуан Чэна.
После этого Чжуан Чэн вернулся в Тяньлян. Но к тому времени он уже перестал быть Чжуан Чэном.
Он отрёкся от своей человеческой сущности, потому что никому не был нужен. Люди приносили ему лишь боль.
Он принял в объятия Жёлтого Владыку, который принял его в ответ; который не считал его «бездарностью» и милостиво позволил стать своим «жрецом».
По крайней мере, именно таким Жёлтый Владыка представал в восприятии Чжуан Чэна.
Инчжоу находился далеко, да и семья Чжуан не была столь уж значимой, поэтому вести о случившемся ещё не достигли Тяньляна — вот почему Чжунлю и Хозяину не удалось ничего об этом разузнать.
Наконец, в пучине этой жёлтой, мерзкой субстанции Чжунлю увидел, как вот-вот угаснет последняя искра человечности.
Всё это причудливое восприятие, казалось, проникающее в самые глубины чужого разума, не было результатом тщательных раздумий Чжунлю. Это было больше похоже на... некий первобытный инстинкт.
Инстинкт, которым он никогда не обладал — или, по крайней мере, не замечал за собой — до того, как подвергся заражению Хуэй.
Он инстинктивно понимал, что должен разрушить контроль вязкого жёлтого Тайсуя над Чжуан Чэном, и поэтому естественно, не задумываясь, протянул свою «руку».
Вот только то, что он протянул, было вовсе не рукой, а чем-то другим — более длинным и множественным...
Эти невозможные щупальца заскользили по паутине жёлтой материи, ловко проникая в искажённый разум Чжуан Чэна.
Его бесчисленные «руки» выхватывали единственные крупицы тепла из каждого воспоминания — так же точно и проворно, как срывают спелые плоды — и впихивали их обратно в истерзанную душу Чжуан Чэна.
Каждое воспоминание о Лу Хуа.
Словно мерцание звёзд в непроглядной тьме, словно одинокий костёр в глубине безнадёжной зимы.
Хуэй питалась обидой, жадностью, страхом... но в ней не было места нежности.
И пусть это не могло спасти уже падшую душу, но, по меньшей мере, было способно вызвать мощнейшее возмущение в его духе.
И Чжунлю не ошибся.
Сильнейший шок пронёсся по жёлтым липким нитям, и чудовищная сила вышвырнула Чжунлю из этого трансового состояния, балансирующего на грани между животными инстинктами и ясным сознанием. Юноша судорожно хватал ртом воздух, словно не дышал целую вечность, но почувствовал лишь рыбную, зловонную слизь, залепившую рот и нос. Он поспешно стёр мешающую дышать жижу, долго кашляя и отплёвываясь на земле, прежде чем его сознание окончательно прояснилось.
«Неужели я выпал из объятий жёлтого Тайсуя?»
Чжунлю вскинул голову и увидел Чжуан Чэна, намертво стянутого несколькими гигантскими древесными лозами. Лишённый возможности пошевелиться, учёный всё ещё отчаянно бился и завывал от боли. А Хозяин...
— Лю-эр! Ты в порядке?!
Чьи-то руки крепко схватили его за плечи, и в поле зрения возникло встревоженное лицо Хозяина. Его ладони обхватили щёки Чжунлю, внимательно осматривая юношу.
— Ты ранен?
Чжунлю лишь тупо уставился на него:
— Я в порядке... Что сейчас произошло?
— Тебя схватил Чжуан Чэн. Он хотел использовать тебя, чтобы заставить меня остановиться. Но по какой-то причине его контроль над Хуэй внезапно дал сбой, и я воспользовался моментом, чтобы обезвредить его, — лаконично ответил Хозяин, опустив бесчисленное множество деталей.
Он мягко отёр рукавом слизь со лба Чжунлю, не сводя пристального взгляда с его глаз.
Чжунлю непонимающе смотрел на Хозяина, ошеломлённый на мгновение, прежде чем вспомнить о чём-то и вскинуть взгляд к небу.
Голубое небо...
Жёлтая гигантская башня исчезла...
Неужели они и вправду выбрались?
А Сун Минцзы суетился неподалёку, накладывая какое-то заклинание на до смерти перепуганных людей, чтобы успокоить их души...
Или, возможно, чтобы стереть им память? Подобный опыт легко свёл бы с ума любого человека с хрупкой психикой...
Театр был почти полностью разрушен, но, к счастью, обошлось без жертв.
Всё закончилось?
Тогда почему всё это кажется таким нереальным?
Как Хозяин вытащил их из этой гигантской башни?
— Лю-эр... когда он схватил тебя, ты... что-нибудь сделал? — вдруг тихо спросил Хозяин.
Его тон был предельно осторожным, без малейшего намёка на допрос.
Чжунлю удивился, к чему Хозяин задал этот вопрос:
— Что-нибудь сделал? Меня просто облепила его жёлтая, омерзительная дрянь, а потом я выпал... Я мало что помню из того, что происходило между этим. Босс... вы в порядке?
Одежда Хозяина была растрёпана, учёная шапочка слетела с головы, а чёрные волосы рассыпались по плечам. Чжунлю вдруг вспомнил, как перед тем, как Хуэй Чжуан Чэна схватила его, он видел красную, похожую на нити дымку, расползающуюся вокруг Хозяина. И в этом мареве... тело Босса, казалось, изменило форму...
Но прежде чем он успел хоть что-то разглядеть, тьма поглотила его...
«Неужели... у Хозяина тоже есть искажение, которое он всё это время скрывал?»
___________________
Переводчик и редактор: Mart__
http://bllate.org/book/17026/1596156
