Чжуан Чэн.
Хотя Чжунлю никогда не видел этого человека вживую, судя по одеянию учёного на втором этаже и по всей этой безумной ситуации, догадаться о его личности было нетрудно.
Тот самый Отшельник Лучжоу наконец-то явил себя!
Хозяин обернулся и посмотрел на учёного на втором этаже. Несмотря на то, что ему приходилось смотреть снизу вверх, его спокойная, непоколебимая стать, надёжная, как горный утёс, безраздельно властвовала над залом.
— Чжуан Чэн, отпусти этих людей.
Внешность учёного должна была быть привлекательной и яркой, но сейчас под его глазами залегли тяжёлые тёмные круги, щёки ввалились, а глаза неестественно блестели, дрожа от непостижимой одержимости и безумия. Он подался вперёд, всем телом навалившись на перила. На его лице играла пугающе фанатичная улыбка, а ноздри слегка раздувались.
— От тебя... пахнет деревьями.
Бросив эту фразу, он внезапно взобрался на перила и рухнул вниз головой со второго этажа. Приземлившись, он с оглушительным грохотом врезался в квадратный стол.
Чжунлю и двое красильщиков вскрикнули от испуга. Хозяин и Сун Минцзы были не менее ошеломлены.
Он... упал вниз головой...
На мгновение во всём зале повисла гнетущая, неловкая тишина. Все взгляды были прикованы к рассеивающемуся облаку пыли.
Тело учёного неестественно изогнулось среди обломков стола и стульев; невозможно было даже разглядеть, во что превратилась его разбитая голова.
Но в следующее мгновение изломанное человеческое тело вдруг начало яростно биться в конвульсиях, словно одержимое. Сломанные кости с жутким хрустом стали вытягиваться и с силой срастаться друг с другом.
Сначала оторвалась от земли голень Чжуан Чэна, затем за коленями последовали бёдра, потом верхняя часть туловища, грудь, и, наконец, «встала» на место его окровавленная голова. Правое глазное яблоко выдавилось из глазницы, но он просто надавил на него рукой, и оно с влажным чавканьем вернулось на место.
Вся эта сцена была до того абсурдной и ужасающей, что даже Чжунлю, успевший повидать немало на своём веку, почувствовал, как к горлу подкатила тошнота, а по спине пробежал ледяной холодок.
Поскольку Хозяин начертил на столе защитный символ, двое красильщиков напротив Чжунлю в данный момент оставались единственными во всём театре, кто не впал в странный транс. Однако подобное зрелище оказалось для них слишком сильным потрясением, далеко выходящим за рамки здравого смысла. Впав в дикую панику, они вскочили и с истошными воплями бросились к выходу.
Чжунлю попытался схватить одного из них, отчаянно закричав:
— Не двигайтесь!
Но бородатый красильщик был слишком силён, и юноше не удалось его удержать.
Главные двери уже были плотно заблокированы толпой, пытавшейся сбежать ранее, так что выбраться наружу оказалось попросту невозможно. В отчаянии мужчины принялись расталкивать преграждающие им путь неподвижные тела, пытаясь силой протиснуться сквозь толпу.
Однако в тот самый миг, когда их руки коснулись этих зрителей, на лицах красильщиков проступил леденящий ужас, который мгновенно сменился абсолютно тупым, отсутствующим выражением. Их взгляды застыли на какой-то невидимой точке в воздухе, словно они узрели нечто невообразимо жуткое. Черты их лиц постепенно исказились, а затем они окончательно замерли.
Они тоже стали частью этой послушной массы зрителей.
Увидев это, Сун Минцзы тихо выругался, а затем предупредил Чжунлю:
— Тебе категорически нельзя отходить от этого стола.
Даже если бы Сун Минцзы этого не сказал, Чжунлю бы и не посмел...
Чжуан Чэн медленно направился к сцене. Подняв руку, он рукавом утёр кровь с головы и как ни в чём не бывало отряхнул пыль с одежды.
— Эта пьеса должна быть доиграна до конца, — произнёс он. — Жёлтый Владыка грядёт, и те, кто не ведает благоговения, смогут стать лишь... пищей...
Хозяин не отрывал взгляда от Чжуан Чэна, поднимающегося на сцену. Вскинув бровь, он поинтересовался спокойным, почти будничным тоном:
— Этот Жёлтый Владыка, о котором ты говоришь — когда именно он явится? Насколько мне известно, все Врата закрыты. Как же он сюда попадёт?
— Не все Врата закрыты, — ответил Чжуан Чэн, уже стоя на сцене и сверля Чжу Хэланя своей фанатичной улыбкой. — Книга Конца была открыта. Мирская Хуэй с каждым днём становится всё гуще. Когда баланс между Дао и Хуэй будет окончательно утрачен, откроются далеко не одни Врата. Хе-хе-хе-хе...
«Книга Конца...»
Знакомое название...
Государственный наставник упоминал о ней — о том, как они с мастером Гоу Чэнем однажды отправились в плавание за море на поиски Книги Конца. В древних текстах утверждалось, что тот, кто завладеет этой книгой, постигнет все тайны Хуэй и обретёт самые фундаментальные знания о Дао и Хуэй в этом мире.
Если книга и впрямь могла закрыть одни Врата... значило ли это, что она способна распахнуть и бесчисленное множество других?
Чжу Хэлань тоже слышал о Книге Конца, но никто и никогда не видел её воочию, и ни единой строчки из её содержимого не передавалось из поколения в поколение. Большинство заклинателей списывали её существование на обыкновенные выдумки.
Даже во сне Государственного наставника не появлялось никакой книги. Лишь сцена того, как мастер Гоу Чэнь был жестоко убит злым божеством...
Чжу Хэлань сделал шаг вперёд:
— Откуда тебе это известно? Кто тебе сказал?
— Сам Жёлтый Владыка просветил меня, — высокомерно ответил Чжуан Чэн. — Я — его избранный посланник, его Жрец в жёлтом одеянии. Я воздвигну для него высокую башню, подготовлю его трон.
— Никакой ты не жрец. Ты всего лишь обычный человек, осквернённый Хуэй, чей разум затуманен, — с сожалением покачал головой Чжу Хэлань. — Скажи мне, что произошло, когда ты вернулся в Инчжоу на похороны?
Чжуан Чэн, казалось, был глубоко оскорблён такой оценкой Чжу Хэланя. Его привлекательное лицо исказилось от гнева, а голос пропитался едким ядом:
— Человек? Я уже очень давно перестал быть человеком.
В следующее мгновение тело Чжуан Чэна претерпело невероятную, тошнотворную метаморфозу.
Густая, вязкая жёлтая субстанция начала сочиться из семи его отверстий, из каждой поры на его коже. Эти выделения стремительно испарялись, порождая бледно-жёлтый дым, который нес в себе едкий, удушливый запах. Дым быстро расползался по театру, заставляя Чжунлю жадно хватать ртом воздух. Юноша судорожно прикрыл рот и нос рукавом, заходясь в приступах кашля.
Балки, колонны, стены, мебель — даже застывшие зрители — начали выделять ту же жёлтую, склизкую субстанцию, напоминающую Тайсуя. Эти сгустки медленно извивались, выплёвывая друг в друга бледно-жёлтые нити, сплетаясь воедино, словно гигантская липкая паутина.
Лишь Чжунлю, Сун Минцзы и Хозяин оставались нетронутыми.
Хозяин достал из рукава талисман и зажал его между указательным и средним пальцами. Сквозь удушливый жёлтый дым его глаза сверкнули жутким багровым светом.
Глаза Чжуан Чэна тоже претерпевали причудливые изменения. Белки его глаз стремительно покрывались густой сетью чёрных нитей, в то время как по чёрным зрачкам расползались жёлтые, похожие на кварц инородные вкрапления.
Чжу Хэлань предупредил:
— Если ты продолжишь распространять эту Хуэй, всё, что ты знаешь — твой дом, твои родственники, твои друзья... всё будет уничтожено. Ты думаешь, что избран, что ты особенный, но твой бог — это бог разрушения. Он не проявит к тебе ни капли жалости; для него ты лишь смердящая букашка, которая по счастливой случайности оказалась полезной. В тот самый миг, когда он сойдёт в этот мир, ты превратишься в лужу крови и плоти у его ног.
— Семья? Друзья? — Голос Чжуан Чэна, как и его тело, исказился, став влажным и странным, будто его рот был до краёв забит густой мокротой. — Я уже давным-давно их потерял... Хе-хе-хе-хе...
Пока внимание Чжуан Чэна было приковано к Чжу Хэланю, Сун Минцзы бесшумно превратился в зелёную тень, слившись с темнотой. В тот миг, когда он, подобно острому зелёному мечу, метнулся к Чжуан Чэну со спины, спина учёного, чьё тело уже сплошь покрывала жёлтая, жирная слизь, внезапно раскололась надвое.
Комковатые, липкие отростки Тайсуя брызнули из-за спины Чжуан Чэна, образуя четыре длинных щупальца, которые сомкнулись вокруг Сун Минцзы, словно гигантская жёлтая рука, пытающаяся поймать летящее насекомое прямо в воздухе.
Сердце Чжунлю ушло в пятки, когда он увидел, как даоса в зелёном халате поглощает эта кошмарная, липкая масса. Но в следующее мгновение из кома жира вырвался чистый поток энергии Дао, и Сун Минцзы вырвался из окружения, приземлившись на пол. Однако деревянный меч в его руке уже разъело: он весь покрылся сквозными дырами от коррозии.
— Проклятье... — яростно выругался Сун Минцзы. — Это был мой последний меч из персикового дерева...
Чжу Хэлань поднял зажатый в пальцах талисман и начал читать заклинание на языке, который Чжунлю заучил наизусть, но до сих пор не понимал. Эхо его низкого голоса сопровождалось глухим, похожим на раскаты грома гулом, доносящимся откуда-то из-под земли. Вскоре весь театр начал содрогаться, а свисающие с потолка фонари стали падать один за другим.
Обхватив голову руками, Чжунлю забился под стол. Ему казалось, что всё вокруг проваливается в пучину безумия, и даже пол под ногами перестал быть твёрдым. Грохот напоминал бой исполинских барабанов в древнем, безымянном храме, раз за разом наносящий удары по человеческому разуму.
Внезапно сцена вокруг Хозяина с треском проломилась, и из-под земли вырвались семь или восемь гигантских древесных лоз. Это совершенно точно были корни софоры: плоть и дерево в них слились воедино, источая чудовищную первобытную мощь. Одна из лоз подняла Хозяина в воздух, в то время как другая, повинуясь взмаху его рукава — точь-в-точь как в танце Но — с колоссальной силой обрушилась на Чжуан Чэна, отшвырнув искажённого учёного прочь, словно мелкую букашку.
От сокрушительного удара мутировавший учёный отлетел назад. Чжуан Чэн с тошнотворным хрустом впечатался в стену, и его тело превратилось в кровавое месиво посреди жёлтой слизи, словно его с силой расплющили гигантской мухобойкой.
Но сразу же после этого извивающийся в его плоти и крови Тайсуй начал выпускать жёлтые нити, стремительно стягивая куски разорванной плоти обратно. Скелет, мышцы, кожа... учёный, которого только что размазало до неузнаваемости, на глазах «сшивался» воедино. На его частично восстановленном, демоническом лице расцвела жуткая, высокомерная улыбка, и из его груди вырвалась очередная приливная волна жёлтой вязкой субстанции.
Хозяин выполнил ещё одно движение из танца Но, скрестив руки на груди, и две исполинские древесные лозы тут же образовали перед ним непробиваемый щит, блокируя атаку липкого Тайсуя.
Воспользовавшись тем, что Чжу Хэлань и Чжуан Чэн сошлись в напряжённом противостоянии, Сун Минцзы лезвием для фруктов разрезал себе ладонь. Выудив из-за пазухи квадратную печать из зелёного нефрита, он щедро измазал её своей кровью, а затем припечатал к определённому месту на полу. Быстро сложив несколько ручных печатей, он начал читать заклинания.
Чжунлю узнал этот ритуал: это была формация Кровавой печати Восьми Триграмм секты Цинмин, предназначенная для изгнания Хуэй. Если удастся завершить построение, вся Хуэй в пределах восьми печатей будет изгнана. Эта формация обладала невероятно мощной энергией Дао, но на её подготовку требовалось много времени. Если процесс прервать, заклинатель рисковал стать главной мишенью для ответного удара Хуэй.
Вероятно, Сун Минцзы хотел в первую очередь спасти ни в чём не повинных горожан от осквернения Хуэй Чжуан Чэна, пока зараза не проникла слишком глубоко и не стала необратимой. Освободив зрителей и позволив им сбежать, он заодно избавил бы их всех от множества проблем в будущем.
Ситуация была критической, но Чжунлю мало чем мог помочь. Ему оставалось лишь прятаться под столом и наблюдать, как Хозяин управляет лозами софоры, сражаясь с монстром, с ног до головы покрытым жёлтым Тайсуем. Зрелище, безусловно, было захватывающим, но из-за того, что весь театр в любую секунду мог рухнуть им на головы, нервы юноши были натянуты как струна.
«Почему искажение Чжуан Чэна оказалось настолько серьёзным и... могущественным?»
Чжунлю отчаянно ломал голову, перебирая в памяти все крупицы информации, которые ему удалось собрать об этом учёном, пытаясь хоть как-то осмыслить происходящее.
Чжуан Чэн и впрямь хранил несколько мрачных тайн. Двадцать семь лет назад семья Чжуан ещё считалась богатой и влиятельной. В то время новый глава семьи, отец Чжуан Чэна по имени Чжуан Янь, обрюхатил Лу Хуа — личную служанку старой госпожи Чжуан. Не имея иного выбора, он взял её в наложницы, и вскоре она родила ему старшего сына — Чжуан Чэна.
Лу Хуа стала наложницей Чжуан Яня отнюдь не по своей воле. Но когда её собственная семья узнала об этом, они не проявили к ней ни капли сочувствия, думая лишь о том, как бы использовать девушку, чтобы подняться по социальной лестнице. Они предали дело огласке, подняв в городе невообразимую шумиху. Это вынудило семью Чжуан принять её, а на саму Лу Хуа надавили, заставив остаться в поместье в качестве наложницы. Мало того, что ей приходилось изо дня в день прислуживать молодому господину, лишившему её невинности, так ещё и пришлось выносить ради него все тяготы десятимесячной беременности.
Хотя в то время Чжуан Янь ещё не взял в дом главную жену, статус Лу Хуа был слишком низок, а её происхождение оставляло желать лучшего. К ней не относились так, как подобает относиться к наложнице: будучи в положении, она выполняла самую тяжёлую работу по дому — стирала одежду, стелила постели и стряпала, делая всё совершенно самостоятельно. А после того как Чжуан Янь женился, ей пришлось терпеть унижения и брань от его главной жены, часами простаивая на коленях во дворе в одной лишь тонкой рубашке на пронизывающем морозе.
Но жизненная сила Чжуан Чэна оказалась поразительно мощной. Как бы она ни истязала себя, он продолжал расти в её чреве и в положенный срок появился на свет.
С рождением Чжуан Чэна положение Лу Хуа ничуть не улучшилось. Хоть Чжуан Чэн и был старшим сыном Чжуан Яня, в семье учёных мужей, где его дед, Чжуан Шихун, слыл прославленным конфуцианцем, мальчик стал чем-то вроде грязной тайны, омерзительной крысой. Само его существование ложилось несмываемым пятном на репутацию семьи Чжуан, что привело к прямому разладу между дедом и отцом. Вдобавок ко всему, из-за постоянных козней младшего брата Чжуан Яня, Чжуан Си, конфликт накалился до предела, пока они окончательно не разделили имущество. Это и послужило началом постепенного упадка всего рода. Главная ветвь семьи вернулась в родовое поместье в Инчжоу, оставив в городе Тяньлян лишь Чжуан Яня с его женой и детьми.
Вскоре после разделения семьи младший брат Чжуан Чэна — законный сын, на которого Чжуан Янь возлагал все свои надежды, — скончался от оспы. И тогда Чжуан Янь внезапно вспомнил о своём старшем отпрыске. Он заставлял его учиться дни и ночи напролёт, не оставляя ни минуты на отдых или игры. Он лелеял надежду, что сын сможет сдать императорские экзамены, восстановить честь семьи и, возможно, даже заслужить право вернуться в семейное древо клана Чжуан.
Чжуан Чэн и впрямь проявлял недюжинное усердие, а его сочинения не раз удостаивались похвалы наставников. Но удача отвернулась от него: он дважды подряд провалил провинциальные экзамены. Чжуан Янь был жестоко разочарован, из-за чего побои и наказания становились всё более суровыми.
Сам же Чжуан Янь за эти годы не добился ровным счётом ничего. Несколько открытых им лавок каллиграфии и живописи разорились, а сам он беспробудно запил. В конце концов, погрязнув в огромных долгах, ему не осталось иного выбора, кроме как вывезти семью из прежнего поместья и ютиться в полуразрушенном дворике на улице Ляньцяо. Чтобы прокормить семью из четырёх человек, Чжуан Чэну приходилось на заказ писать письма или каллиграфические двустишия к Празднику весны, зарабатывая сущие гроши на пропитание.
Однажды, вернувшись домой после долгого дня работы, он обнаружил, что его мать, Лу Хуа, скоропостижно скончалась. Говорили, будто она насмерть подавилась, когда ела шарики из клейкого риса.
Вскоре после этого Чжуан Янь увёз главную жену обратно в Инчжоу, судя по всему, помирившись со своим отцом Чжуан Шихуном. Лишь Чжуан Чэн остался совсем один, прозябая в той ветхой лачуге.
Информация, которую Чжунлю без особого труда удалось собрать в прошлом, ограничивалась лишь этими обрывками. Тогда он решил, что эти сведения вряд ли пригодятся, а потому просто отложил их в памяти, не став углубляться в расследование. Однако по тем немногим словам, что только что сорвались с губ Чжуан Чэна, было ясно: в его тоне сквозила глубокая, застарелая обида. А его псевдоним «Отшельник Лучжоу», вероятно, указывал на то, что вся эта безумная одержимость неразрывно связана с матерью.
«Могло ли в смерти Лу Хуа крыться нечто подозрительное?» — подумал юноша.
«Чжуан Янь помирился с отцом сразу же после её смерти... слишком уж удачное совпадение».
Спрятавшись под столом, Чжунлю размышлял о возможных причинах и следствиях, совершенно не подозревая, что поверхность стола прямо над ним — там, где Хозяин начертил защитный талисман, — дюйм за дюймом покрывалась жёлтой вязкой субстанцией. Глаза безумного учёного давно приметили его, притаившегося в углу и не желавшего привлекать к себе внимание. Чжуан Чэн мгновенно определил в нём самую уязвимую цель.
Несмотря на то, что защитное заклинание было невероятно сильным, перед лицом мощи, дарованной Жёлтым Владыкой, его всё же можно было пробить. Чжуан Чэн намеренно позволил Чжу Хэланю нанести ему несколько ударов, шаг за шагом выигрывая время и истощая защиту.
Когда одна из линий талисмана наконец была окончательно стёрта, он тут же переключил своё внимание на съёжившегося под столом Чжунлю.
Юноша внезапно почувствовал, как всё его тело обдало холодным, промозглым ознобом, а волоски на коже встали дыбом. Он поднял глаза и увидел огромный, непрерывно перекатывающийся сгусток жёлтого Тайсуя. Похожая на паутину слизь разбрызгивалась и расползалась во все стороны, стремительно приближаясь к нему.
В панике он попятился назад, но поле его зрения внезапно перечеркнула древесная лоза, заслоняя собой эту липкую дрянь.
Глаза Чжу Хэланя пылали ледяной яростью, когда он указал пальцем на Чжуан Чэна:
— Это касается только тебя и меня. Не смей его трогать.
В ответ Чжуан Чэн разразился серией прерывистых смешков. Его жуткий, нечеловеческий голос скрипнул:
— Жрец Матери-Богини Всего Сущего, а у тебя, оказывается, тоже есть привязанности?
Чжу Хэлань резко рванулся вперёд. Древесная лоза обвилась вокруг горла Чжуан Чэна и с силой впечатала его в перила второго этажа. Босс надвинулся на него. Сквозь извивающиеся ветви его голос прозвучал низко и угрожающе:
— Это мой город. Ты здесь лишь незваный гость, раб Жёлтого Владыки.
Лицо Чжуан Чэна, сплошь покрытое жёлтой слизью, искажалось всё сильнее. И хотя удушающая хватка на горле причиняла боль, в его голосе сквозила откровенная издёвка:
— Мы с тобой одинаковые. Если я раб, то и ты тоже.
И в этот самый момент Сун Минцзы установил последнюю печать. Формация была почти завершена. Неподвижная доселе толпа начала издавать шуршащие звуки. Чжунлю заметил, что многие зрители слегка дрожат. Их глаза были широко распахнуты и устремлены вверх, а рты приоткрыты, словно они узрели некий неописуемый ужас.
«Что-то не так», — пронеслось в голове юноши.
В ту секунду, когда формация печатей Сун Минцзы завершилась, в зале вспыхнула мощная, чистая энергия Дао, с яростью столкнувшаяся с мутной Хуэй, исходящей от Чжуан Чэна и Хозяина. Ударная волна отбросила многих людей, включая Чжунлю, заставив их в беспорядке повалиться на пол. Энергия Дао ударила и по Чжу Хэланю с Чжуан Чэном, отшвырнув каждого на несколько метров назад. Бешено вращающийся вихрь взмыл вверх, в одно мгновение сорвав с театра крышу.
Но за пределами сорванной крыши Чжунлю увидел вовсе не голубое небо с белыми облаками, которые должны были там находиться. Огромная, свернувшаяся масса жёлтого Тайсуя дрожала, подобно жиру, ритмично извиваясь и поглощая свет. В дрожащих складках и расщелинах внезапно начали набухать полупрозрачные волдыри, обнажая внутри чёрные, постоянно меняющие форму точки.
«Глаза... эти волдыри — глаза...»
От этого головокружительного зрелища в воздухе сгущался невыносимый рыбный смрад. Зрители, вырванные из транса выбросом энергии Дао, понятия не имели, что произошло. После короткого замешательства все они в ужасе рухнули на землю. Душераздирающие крики перепуганных детей и полные животного ужаса вопли взрослых ударили по ушам, сливаясь в какофонию сущих адских кошмаров.
Сун Минцзы попытался распахнуть двери театра, но, едва приоткрыв, тут же захлопнул их обратно.
За дверями творилось то же самое: там пульсировала извивающаяся жёлтая слизь. В тот миг, когда двери открылись, в даоса брызнули липкие нити. Не увернись он вовремя, его бы непременно схватили.
Чжу Хэлань был глубоко потрясён. Похоже, этот Чжуан Чэн и впрямь установил прямую связь с Жёлтым Владыкой. Столь чудовищный объём Хуэй, вероятно, уже давно безмолвно просочился в Тяньлян, незаметно захватывая незримые слои реальности и выстраивая ту самую гигантскую жёлтую башню, которую мельком видел Чжунлю.
И теперь Чжуан Чэн затянул весь театр внутрь этой башни.
Вопрос заключался в том: откуда взялось столько Хуэй?
«Неужели Книгу Конца и вправду открыли, позволив скверне просочиться в этот мир?» — подумал Чжунлю.
Хуже всего было то, что среди толпы, которая ещё секунду назад вопила от ужаса, некоторые люди стали пугающе тихими. Один старик с пустым взглядом пробормотал:
— Оно говорит...
Кто-то ещё прошептал:
— Второй акт... начался...
— Тс-с... молчи... начинается...
Чжунлю тоже это слышал: непрерывный звон гонгов и бой барабанов, доносящийся откуда-то из пустоты. В его сознании всплывали обрывочные сцены, и даже зажмурившись, он не мог от них избавиться. Он видел сцену. На ней стояла фигура в жёлтом одеянии и маске. Вокруг теснились другие актёры, но их лица были искажены, театральный грим пошёл жуткими пятнами, а костюмы превратились в лохмотья.
Увидев это, Чжу Хэлань понял, что на сей раз ситуация оказалась предельно серьёзной. Одной лишь силы саженцев софоры больше не хватит, чтобы подавить такое колоссальное количество Хуэй.
Сун Минцзы сложил ручные печати и начал во весь голос читать сутры. Его голос гремел, подобно колоколу, совершенно не похожий на его обычную манеру речи, и даже заглушал звуки и видения, эхом отдающиеся в разуме Чжунлю.
Юноша вырвался из странного оцепенения лишь для того, чтобы обнаружить, что жёлтая липкая масса над его головой вздулась пузырём, из которого уже начинали капать вязкие нити, похожие на тягучие капли воды.
Но в этот момент с Чжу Хэланем произошла пугающая метаморфоза.
До сих пор от Хозяина никогда не исходило ни малейшего запаха или визуального проявления Хуэй — этого не мог заметить даже лидер секты Цинмин. Но сейчас... словно нечто, подавляемое до абсолютного предела, внезапно вырвалось наружу.
Бескрайняя красная хлопьевидная материя, подобная извергающемуся из вулкана пламени, подобная испепеляющему солнцу, хлынула из тела Босса. Хуэй. Куда более густая и плотная, чем всё, что Чжунлю когда-либо ощущал в своей жизни. Она плотными, клубящимися кольцами обвилась вокруг Чжу Хэланя, полностью скрывая его силуэт. В этом мареве его очертания исказились — превратившись в нечто, что Чжунлю так и не смог чётко разглядеть.
Но лицо Чжуан Чэна...
На нём впервые отразился первобытный страх.
В следующую секунду Чжунлю вдруг почувствовал нечто холодное и скользкое у себя на ногах. Опустив взгляд, он увидел, что жёлтый Тайсуй, расползшийся непонятно откуда, уже намертво вцепился в его ступни. Извивающаяся, вязкая субстанция начала сдавливать кожу, стремительно поднимаясь по икрам и скапливаясь вокруг него во всё больших количествах.
Сун Минцзы краем глаза заметил это и вскрикнул:
— Чжунлю!
Он немедленно нанёс удар ладонью, пытаясь сбить Хуэй с его тела. Но тело Чжунлю внезапно стало лёгким, мир перед глазами закружился, и жёлтая слизь с лёгкостью оторвала его от земли. Хуэй стремительно хлынула на него, слой за слоем заковывая в липкий кокон. Она моментально добралась до груди, шеи, и, наконец, перекрыла рот и нос, полностью поглотив его.
Однако Чжунлю, оказавшись в ловушке из этой омерзительной, липкой субстанции, был странно спокоен. Возможно, он повидал слишком много вещей, выходящих за грани понимания, что привело к некоему подобию оцепенения, но он не чувствовал абсолютно никакого страха.
Внутри этого жёлтого кокона его чувства непостижимым образом устремились наружу. Он даже физически ощущал, как извивающиеся сгустки жёлтого Тайсуя просачиваются в его разум обрывками чужих мыслей.
Обида...
Глубокая, неразрешимая обида...
Где-то на задворках сознания он смутно понимал: Чжуан Чэн хочет использовать его, чтобы сдержать Хозяина. Но Чжунлю чувствовал, что это ощущение погружения в Хуэй не было ему чуждым. Это напоминало... давно забытое состояние, нечто такое, что существовало ещё до его рождения. Слизевик въедался в кожу, вытягивая на поверхность нечто давно подавленное, дремавшее в нём очень и очень долгое время.
И тогда он ухватился за эти нити мыслей и позволил своим чувствам расширяться, карабкаясь, поднимаясь всё выше по запутанным липким волокнам, пока не достиг некого узла, где перед ним развернулось воспоминание.
Он увидел Чжуан Чэна. Мальчику было около десяти лет. Он в одиночестве свернулся калачиком в углу дровяного сарая. Его щёки покрывали кровоподтёки, один глаз заплыл, а по всему телу виднелись следы жестоких побоев палкой или чем-то подобным. Но выражение его лица было бесчувственным, а глаза — пустыми и тусклыми. Совсем не тот взгляд, который должен быть у ребёнка в его годы.
Спустя какое-то время дверь приоткрылась, и внутрь поспешно скользнула женщина средних лет. У неё была ничем не примечательная внешность, лицо уже изрезали морщины времени, но, когда она посмотрела на Чжуан Чэна, её глаза наполнились безмерной душевной болью.
Она торопливо всунула в руки Чжуан Чэна две паровые булочки:
— Ешь. Ешь скорее.
Мальчик пустым взглядом уставился на сухую еду в своих ладонях и тяжело сглотнул. Он был явно голоден. Но он покачал головой:
— Матушка, я не могу есть. Если отец узнает, тебя снова изобьют.
Женщина ответила:
— Он уже спит, никто не узнает. Будь умницей, поешь. А как поешь, повтори уроки ещё разок, чтобы завтра он снова не стал тебя проверять.
Чжунлю наблюдал, как Чжуан Чэн жадно поглощает булочки, видел сдерживаемые слёзы на глазах Лу Хуа и смутно догадывался: за сухими фактами собранной им информации скрывалось нечто гораздо более мрачное.___________________
Переводчик и редактор: Mart__
http://bllate.org/book/17026/1596155
