Из-за договоренности о семи днях Цзян Вэйпин закрылся в мастерской и не принимал посторонних. Впрочем, для одного «постороннего» было сделано исключение.
— Шоуюань, я стучал целую вечность. Если бы не случайно встретившаяся у ворот госпожа Цзян, боюсь, мне бы и вовсе не войти в твой дом, — раздался голос.
(п/п Шоуюань (守原): Взрослое (неофициальное) имя Цзян Вэйпина. В Китае по достижении совершеннолетия мужчине давали второе имя (цзы), которым друзья и коллеги могли обращаться к нему в знак уважения и близости.)
Цзян Вэйпин велел подмастерью заняться закалкой инструмента и поднял взгляд на молодого человека, стоящего за дверью.
(п/п Закалка инструмента (淬火, цуйхо): Технический термин из кузнечного дела. Нагрев металла до высокой температуры и быстрое охлаждение (в воде, масле) для придания твердости.)
Одет тот был в шелковый халат и длинную рубаху, волосы стянуты повязкой из грубой ткани. Лицо красивое, глаза удлиненные, с чуть приподнятыми внешними уголками, губы сами собой складывались в легкую асимметричную улыбку. Увидев Цзян Вэйпина, он расплылся в искренней улыбке.
Раз уж пришел друг, Цзян Вэйпину пришлось отложить работу. Он вытер пот полотенцем, отдал подмастерью еще несколько указаний и провел Ху Юйлиня в главную комнату дома.
Госпожа Цзян как раз вовремя подала чай и поставила на стол немного ханьцзюй.
(п/п Ханьцзюй (寒具): Буквально «холодная снедь». Традиционное китайское печенье или хворост, жареное во фритюре мучное изделие. Часто посыпалось сахаром.)
— Брат Ху, угощайтесь чаем и хворостом.
Госпожа Цзян была живой и открытой. На ней были простые холщовые кофта и юбка, волосы уложены в скромную прическу, которую украшала лишь деревянная шпилька с резным узором в виде облаков. Никаких ярких красок, но свежо и изящно.
Она слегка улыбнулась, держась просто и с достоинством.
В душе Ху Юйлиня шевельнулось сожаление. Когда она вышла, он не удержался от вздоха:
— Госпожа Цзян — само воплощение благородства и чистоты, и внешностью не обделена. А тот глупец просто слеп! — имея в виду историю с расторжением ее помолвки.
Цзян Вэйпин не хотел распространяться на тему, почему его сестра была отвергнута прежним женихом.
Они с сестрой давно превысили установленный законом Великой Вэй брачный возраст. По законам Великой Вэй каждый год им приходилось платить штраф в шестьсот монет. Но кроме этой неприятности, других проблем не было.
(п/п Брачный возраст (法定婚齡, фадин хуньлин): В древнем Китае государство часто устанавливало предельный возраст для вступления в брак, чтобы стимулировать рождаемость и пополнение податного населения. Просрочка каралась штрафами.)
Жениться или нет — каждый волен решать сам.
— Ты зачем пришел?
Ху Юйлинь знал его характер, поэтому перестал разводить пустые разговоры и посерьезнел:
— Зима на носу, мне нужно наладить добычу черного камня. Ну и заодно решил тебя проведать.
Он был единственным сыном торговца углем в уезде Мэншань. В будущем все дело перейдет к нему, так что сейчас он осваивал тонкости промысла и был послан отцом на угольные копи.
Копи располагались к западу от городка Лунси. Проезжая мимо кузницы семьи Цзян, он не мог не зайти проведать друга. Несколько лет они учились вместе и дружба их была крепкой, не изменившейся даже после того, как семья Цзян попала в беду.
— Так чего же ты тогда сразу не поехал? — Цзян Вэйпин, думая о новой утвари, которую ковал, не проявлял интереса к угольным делам.
Ху Юйлинь взял хворостинку, откусил кусочек и, жуя, проговорил:
— У госпожи Цзян рука легкая, и правда вкусно. Ты тоже угощайся.
Ханьцзюй были щедро посыпаны тростниковым сахаром — хрустящие, сладкие, ароматные и нежные. Запить чаем после такой еды — истинное блаженство.
Они были давно и хорошо знакомы, поэтому строго не соблюдали этикет. Ху Юйлинь сидел, скрестив ноги и небрежно опершись на столик для подлокотников, — поза небрежная и изящная. Он пододвинул лаковый поднос с угощением к Цзян Вэйпину.
— Я только что видел в руках твоего ученика какую-то странную штуковину, — нахмурился Ху Юйлинь, держа в руках чашку. — Ума не приложу, для чего она может служить. И откуда у тебя такие причудливые мысли?
Цзян Вэйпин и сам ломал голову много дней, но так и не нашел ответа. Покачав головой, он ответил:
— Заказчик просил, я и сам не знаю.
Ху Юйлинь всегда любил все новое и необычное, поэтому при этих словах подался вперед:
— Когда пойдешь относить? Я с тобой.
К людям с изобретательным умом он всегда питал симпатию. А вдруг этот инструмент и впрямь окажется чем-то хитроумным? Хотелось взглянуть лично.
Договорившись с Цзян Вэйпином о времени, Ху Юйлинь покинул кузницу и отправился на угольные копи к западу от городка.
Несколько крепких работников там уже обливались потом.
На самом деле Ху Юйлинь всегда считал, что ценность черного камня далеко не исчерпана, но пока не мог придумать, как ее раскрыть. Однако смутное чувство, что потенциал есть, его не покидало.
— А это кто?
Спустя какое-то время его внимание привлекли трое, приближавшиеся издалека. Это были копи семьи Ху, чужие сюда обычно не совались.
Один из работников, родом как раз из Лунси, хорошо знал здешние места. Вглядевшись, он признал среди приближающихся старика и тут же доложил:
— Господин, это люди из семьи Жун из Лунси. Старец — управляющий родового поместья Жун, тот, что слева — его внук. А этот полный молодой господин, видимо, и есть законный сын столичного министра Жуна, старший сын семьи Жун, — добавил он, не осмеливаясь называть его по имени.
Ху Юйлинь уже слышал эту историю и был о старшем сыне семьи Жун не лучшего мнения. Услышав объяснение, он не стал больше расспрашивать, а просто велел работникам продолжать трудиться.
Когда трое подошли совсем близко, Ху Юйлинь не мог просто так демонстративно уйти. Он приказал работнику подойти и остановить их, а сам остался наблюдать издалека.
Лю Хэ прожил в Лунси несколько десятков лет и был в курсе всех местных новостей. Прослышав, что молодой наследник Ху сегодня приехал на копи, он рассказал об этом Жун Си.
Он уже знал, что Жун Си пришел не покупать уголь, а обсудить с семьей Ху возможность сотрудничества. Хотя Лю Хэ и не понимал, о чем сын сановника может договариваться с торговцем углем, лишних вопросов он не задавал и просто делал, как велено.
Троих остановил здоровый работник.
— Это угольные копи семьи Ху! Посторонним — прочь! — сурово рявкнул он, поигрывая мышцами.
Лю Цзыши, всю жизнь проживший в Лунси и не видавший таких суровых сцен, мигом спрятался за спину деда, осторожно выглядывая оттуда парой глаз, в которых читался неприкрытый страх.
Наблюдая за этим, Ху Юйлинь невольно хмыкнул про себя.
«Если слуга так труслив и слаб, значит, и хозяин его не отличается твердостью духа. Видно, не врут слухи о старшем сыне семьи Жун: только и умеет, что, пользуясь чужой силой, людей обижать. А как опора далеко, в столице, так сразу и струсил».
Увидев пренебрежение к своему господину, Лю Хэ побагровел от гнева, усы его затряслись. Он шагнул было вперед, чтобы высказаться, но Жун Си остановил его.
Тело его было рыхлым и слабым, после каких-то четверти часа ходьбы лоб и виски покрылись испариной, дыхание сбилось.
Кое-как отдышавшись, Жун Си сложил руки в почтительном приветствии и произнес:
(п/п Сложил руки в приветствии (拱手, гуншоу): Традиционный китайский жест приветствия: руки, сложенные вместе перед грудью. Жест вежливости и уважения.)
— Прошу позволения встретиться с господином Ху.
Работник, имея четкий приказ, наотрез отказал и, сверкнув глазами, ответил:
— Наш господин занят делами, у него нет времени на встречи. Прошу вас, господин Жун, возвращайтесь.
Жун Си хотел было обсудить с Ху Юйлинем возможность совместного предприятия, но, увидев отношение семьи Ху, настаивать не стал.
Доход от угля немал. Хотя в уезде Мэншань семья Ху — монополист, но есть и другие, менее известные торговцы. Если как следует поискать, непременно найдется какой-нибудь старик-углежог.
(п/п Старик-углежог (賣炭翁, майтань вэн): Отсылка к знаменитому стихотворению Бо Цзюйи «Старик-угольщик» (賣炭翁), в котором описывается тяжелая доля бедного торговца углем.)
Подумав так, Жун Си оставил попытки и, развернувшись, пошел прочь. Его полная, неуклюжая фигура, слегка пошатываясь на ходу, постепенно скрылась за деревьями.
Ху Юйлинь прищурил свои длинные глаза. В душе у него вдруг шевельнулось смутное беспокойство.
С чего бы это беспокойство? Он хмыкнул про себя. Прямо наваждение какое-то.
Вернувшись домой, Лю Хэ заметил, что лицо Жун Си спокойно и не выдает ни тени обиды. Побоявшись, как бы господин не загнал переживания внутрь, он с тревогой в голосе произнес, желая утешить:
— Господин, не берите в голову. Этот торгаш Ху просто не ведает, что творит, и не ценит оказанной чести.
Ведь их господин — сын самого министра, а какой-то торговец посмел выказать ему пренебрежение! Наверняка он расстроен. И надо же быть таким мерзавцем, этот наследник Ху!
Жун Си, однако, не придал этому инциденту значения. Не сойтись в переговорах о сотрудничестве — обычное дело. Поставь он себя на место Ху Юйлиня, возможно, и сам бы не захотел разговаривать с человеком, у которого такая дурная слава.
— Спасибо, дядюшка Лю, за утешение. Я не переживаю. А вот Цзыши, похоже, сильно напуган. Ступайте, успокойте его.
Когда Лю Хэ ушел, Жун Си уселся на циновку и продолжил спокойно листать старинные книги.
Спустя некоторое время Лю Цзыши, еще недавно напоминавший испуганную птицу, вдруг появился у порога с сияющим лицом. Он заглядывал в комнату, мялся, словно хотел что-то сказать, но не решался.
Дед велел не мешать господину читать. Но ростки уже выпустили стебли почти на цунь. Следуя прежним наставлениям господина, их уже можно было срывать и есть.
(п/п Цунь (寸): Китайская мера длины, около 3,33 см.)
При одной мысли о сочных, хрустящих бобовых ростках, о которых говорил Жун Си, у крепкого паренька слюнки текли.
Он долго мялся за дверью, пока Жун Си, закончив читать очередную книгу, не заметил его. Улыбнувшись, он подозвал парня:
— Цзыши, ты что-то хотел сказать?
— Господин, бобовые ростки уже три дня как проросли. Можно есть! — Хоть он еще и не пробовал этого лакомства, но, увидев бледно-желтые, нежные и хрустящие на вид ростки, уже представил себе их изумительный вкус.
Соя в Великой Вэй была чрезвычайно распространена. Простой народ в основном питался бобами и пшеницей. Но способы приготовления сои были весьма однообразны — кроме варки на пару или в воде, никаких других не существовало.
Жун Си жил здесь уже около двух недель. Два приема пищи в день сводились к пресным лепешкам и бобам, приедающимся до оскомины. Увидев, что сои в доме много, он решил заняться ее проращиванием: замочил в воде, выставил на свет, и через три дня ростки вытянулись почти на цунь — можно срывать и есть.
Видя радостное предвкушение на лице Лю Цзыши, Жун Си легко усмехнулся, закрыл книгу и положил ее на столик. Поправив полы одежды, он поднялся. Даже просторные одежды не могли скрыть его полноты.
— Господин, а вы вроде похудели немного, — ляпнул Лю Цзыши ни с того ни с сего.
Он хорошо помнил, каким тучным был господин, когда только прибыл в Лунси: даже ходить ему было трудно. А сейчас, кажется, и вес уменьшился, и лицо словно немного похудело.
Жун Си не слишком переживал из-за веса, главное, чтобы это не мешало повседневной жизни. Однако излишняя полнота вредна для здоровья, и сбросить немного — дело хорошее.
— Наверное, это из-за болезни после того, как в воду упал, — ответил Жун Си и повел его на задний двор, где было светло и просторно. Увидев в ведре тонкие, изогнутые, нежные и хрупкие на вид бобовые ростки, он почувствовал удовлетворение.
— Господин, мы съедим их на ужин? — Пятнадцатилетний паренек каждый день ждал только одного — еды.
Жун Си выловил несколько штук, положил на ладонь, разглядывая, и, кивнув, улыбнулся:
— Можно есть.
Паренек тут же запрыгал от радости, вне себя от возбуждения. Следуя указаниям Жун Си, он сбегал на кухню за бамбуковой корзиной, бережно переложил в нее густые ростки и с нетерпением спросил:
— Господин, а как их готовить?
Вообще-то, если просто обжарить бобовые ростки до мягкости, чтобы они пропитались вкусом, получится отличное блюдо. Но железные котлы в Великой Вэй были слишком толстыми для жарки в масле, поэтому единственным способом оставалось бланширование в кипятке.
На кухне Лю Хэ подкладывал хворост в очаг, а Лю Цзыши приготовил масло, соль и приправы. Когда вода в котле закипела, парень открыл было рот, чтобы спросить, но не успел: Жун Си уже опустил нежные ростки в кипяток. Всего через несколько секунд он выловил их шумовкой и равномерно разложил по тарелкам.
Ростки, ошпаренные кипятком, сохранили хрусткость и избавились от сырого привкуса. Затем Жун Си полил их приготовленным горячим маслом с пряностями, которое слегка пропитало ростки, не перебивая их свежести, но придавая тонкий аромат. Блюдо получилось легким, но не пресным.
Это блюдо, белоснежно-чистое и нежное, прекрасно контрастировало с темным рисунком на тарелках. Поставленное на стол, оно радовало и цветом, и ароматом, и видом — просто пальчики оближешь.
Завернув ростки в пресные лепешки, Лю Цзыши моментально покорился их вкусу: хрустящему и мягкому одновременно, чистому, но не безвкусному. Он принялся уплетать за обе щеки, громко нахваливая.
Даже у Лю Хэ, у которого с зубами было неважно, вырвалось:
— Господин, ваша изобретательность не знает границ, а мастерство поистине утонченно. Никогда не слышал, чтобы на свете существовали такие бобовые ростки. А на вкус они превосходят и птичьи гнезда, и плавники акулы. Истинно редчайший деликатес!
(п/п Птичьи гнезда и плавники акулы (燕窩魚翅, янь во юй чи): Традиционные китайские деликатесы, символы роскоши и изысканности.)
Слова эти были явным преувеличением, и Жун Си лишь слегка улыбнулся, промолчав.
Во-первых, они пробовали это впервые, и новизна играла большую роль. А во-вторых, Лю Хэ, будучи слугой, привык угождать хозяину, так что его похвала была неизбежно гиперболизирована.
Ростков было немного, поэтому трое наелись лишь до половины сытости. Лю Цзыши же после ужина не мог забыть о них. Той ночью ему приснился чудесный сон, где он утопал в нежных, хрустящих бобовых ростках, и радость его была безмерна.
Несколько дней спустя небо было высоким и ясным, а дикие гуси потянулись на юг.
Назначенный срок настал. Цзян Вэйпин, как и договаривались, принес заказ. Вместе с ним пришел и молодой наследник Ху — Ху Юйлинь.
Перед тем как войти в поместье, Ху Юйлинь бросил взгляд на табличку над воротами с иероглифами «Поместье Жун» и уже почувствовал что-то неладное. Но когда они прошли в главный зал и он увидел сидевшего у столика на коленях полного юношу, спина его непроизвольно напряглась.
Так значит, заказчиком той самой необычной утвари оказался печально известный старший сын семьи Жун?
http://bllate.org/book/16955/1578220
