Перед дверями бокового флигеля было сумрачно, лежал тяжелый слой выпавшего снега, а со всех сторон налетал ледяной ветер. Как мог Цзянь Нин позволить пожилому человеку стоять перед ним на коленях? В такую погоду даже просто стоять было невыносимо из-за пронизывающей стужи. Хотя он не понимал, почему старый лекарь величает его «наложницей», он не мог допустить, чтобы кто-то отвешивал ему поклоны в снегу.
Он подбежал к лекарю и осторожно ухватил его зубами за штанину, потянув вверх.
— Гав-гав-гав! (Вставайте же!)
Старый лекарь не слушался; обливаясь слезами, он отвесил земной поклон и, с трудом сдерживая рыдания, прошептал:
— Ваша светлость, в тех событиях прошлых лет ничтожный слуга был бессилен что-либо изменить. Но клянусь небом: в сердце моем не было умысла причинить вред! Я лишь по старческой немощи и глупости проявил неосторожность и был использован подлыми людьми. Знаю, сейчас слова излишни... Но если вы действительно переродились в теле этой собаки... божественного пса, то, должно быть, ваша материнская любовь столь глубока, что тронула сами небеса. Мне нестерпимо стыдно перед вами. Теперь лишь преданное лечение одиннадцатого принца поможет мне хоть немного искупить вину!
Цзянь Нин: «...»
Что ж, ладно. У Цзянь Нина так перехватило дыхание, что он не смог издать ни звука. Против такой логически выверенной речи ему просто нечего было возразить.
«Пусть старик считает, что я — перерождение матери Юнь Ланьчжоу. По крайней мере, в будущем, когда придется просить его о лечении, не нужно будет слишком уж притворяться собакой», — с горькой усмешкой подумал Цзянь Нин, проливая в душе скупую слезу. Раз уж стал настоящим псом, стоит ли переживать из-за пола?
Цзянь Нин принял величественный вид, подсмотренный в сериалах про дворцовые интриги: он вздернул мордочку и плавно приподнял лапу, давая понять лекарю, что тот может подняться. Однако его собачье тельце было слишком крошечным — ему не было и трех месяцев, и, вероятно, он был породистым декоративным псом. Сейчас он напоминал меховой комочек размером с ладонь. Стоило ему поднять одну переднюю лапу, как остальные три задрожали, словно в судороге, и он с громким «плак» шмякнулся на землю.
Лекарь опешил. «Наложница Шу» упала — и он, старый слуга, не знал, этично ли ему помогать ей подняться или нет.
Цзянь Нин: «...»
Если представится случай, он точно прикончит эту Систему. Без шуток.
Сохраняя напускное спокойствие, Цзянь Нин поднялся и повел лекаря во флигель. Старик подхватил ящик с лекарствами и последовал за ним. Маленький щенок двигался проворно, хотя порой его лапки так глубоко увязали в снегу, что скрывалось полтела. Но он упорно вел лекаря к маленькому принцу. «Материнская любовь подобна воде, она течет непрерывным потоком», — подумал старик, до глубины души тронутый этой картиной.
Если бы Цзянь Нин знал, о чем думает лекарь, он бы непременно сделал в своей мысленной книжечке еще одну пометку о том, какая Система на самом деле «собачья тварь».
Войдя в покои, они увидели Юнь Ланьчжоу, который забылся тяжелым сном. По сравнению с днем, ночной жар заметно спал.
Проверив пульс, лекарь достал из деревянного ящика фарфоровую чашу. Чтобы не разбудить принца, он вполголоса прошептал Цзянь Нину:
— Ваша светлость, это целебный отвар на травах для укрепления сил, приготовленный моей супругой. Он совсем не горький, вкус у него мягкий и сладкий. Когда принц проснется, дайте ему это съесть. И еще...
Он достал маленький пузырек с лекарством:
— Это наше семейное средство от простуды. Я уже растер его в мелкие гранулы. Пусть Его Высочество принимает их каждый день в полдень и вечером. Не пройдет и семи дней, как он полностью поправится.
Цзянь Нин кивал на каждое слово и пару раз негромко тявкнул в ответ.
Видя, что пес действительно понимает человеческую речь, лекарь невольно смягчился, и его взгляд стал теплее. Шерстка у щенка была желтоватой; глядя на такого послушного и смышленого малыша, старик вновь почувствовал укол вины. Если бы не он тогда... разве превратилась бы блистательная наложница Шу в такое существо?
Эх!
Закончив наставления, лекарь собрался уходить. Цзянь Нин пошел его провожать, но старик в испуге сложил руки в приветствии:
— Как я могу утруждать вашу светлость? Ничтожный слуга сам найдет дорогу.
Цзянь Нину ничего не оставалось, кроме как проводить его взглядом, после чего он бросился к Юнь Ланьчжоу. После нескольких попыток запрыгивание на кровать перестало быть проблемой! Опершись передними лапами на табурет, Цзянь Нин оттолкнулся задними, взлетел в воздух и приземлился... прямо на лицо Юнь Ланьчжоу.
«У меня и в прошлой жизни с координацией было плохо, но почему в теле собаки всё так же скверно?!»
Цзянь Нин в досаде заскулил, беспорядочно перебирая лапами. Он хотел поскорее соскочить, но наступил Юнь Ланьчжоу на рот, затем на нос, и в итоге, спотыкаясь на его лице, окончательно разбудил мальчика.
Поскольку Юнь Ланьчжоу засыпал с твердым намерением умереть, открыв глаза и увидев потолок, он застыл в оцепенении добрых пятнадцать минут. Он опустил взгляд на щенка, который крутился рядом, виляя хвостом, и почувствовал замешательство.
В покоях тускло мерцала единственная свеча, старое окно скрипело от ветра. Он думал, что, открыв глаза, увидит мать, ждущую его в загробном мире, но он всё еще оставался в этом заброшенном и одиноком холодном дворце.
Значит, Желтый Жнец еще не готов забрать его?
Более того, «Жнец» снова принес ему еду — на этот раз в изящной чаше. Следуя указаниям пса, Юнь Ланьчжоу открыл крышку, и в лицо ему ударил сладкий аромат с легкими нотками трав. Отвар был теплым, в самый раз, чтобы сразу пить.
Юнь Ланьчжоу не был голоден, но он, словно завороженный, послушно ел, повинуясь знакам щенка.
Цзянь Нин сел на задние лапки, выпрямив передние, и, задрав голову, наблюдал за Юнь Ланьчжоу. Он не собирался давать принцу лекарство прямо сейчас, рассудив, что в отваре и так есть лечебные компоненты, а детский организм не выдержит слишком много снадобий сразу.
Юнь Ланьчжоу был удивительно красив: несмотря на юный возраст, в его чертах уже проступала редкая, почти ослепительная привлекательность. Его «глаза феникса» были чистыми, как горная вода, и светились невинностью. Глядя в них, казалось, будто смотришь сквозь оконную раму на далекие зеленые горы, овеваемые свежим ветром.
Цзянь Нин с удовлетворением смотрел на этого «детеныша», которого ему предстояло вырастить своими руками. Мальчик казался ему всё более милым. «Ешь хорошо, и всё обязательно наладится», — подумал он.
Эти мысли, как и вчера, достигли ушей Юнь Ланьчжоу. Он слегка приподнял голову, глядя на желтый меховой комочек.
«Разве ты не должен был забрать меня? Почему теперь говоришь, что всё будет хорошо?»
«Неужели это не Жнец, а какой-то небожитель или дух из народных сказок?»
Юнь Ланьчжоу был охвачен ужасом, но внешне оставался бесстрастным. Мать учила его: что бы ни случилось, нельзя поддаваться панике; только хладнокровие поможет превратить опасность в удачу. Но был ли этот пес для него «опасностью»? Если да, то почему он так добр и хочет, чтобы он жил?
А если нет, если это дух... то что ему нужно? Неужели он хочет его съесть?
В сказках часто говорят, что духи едят людей, выбирая нежных и упитанных детей. Он, несомненно, ребенок, но до «упитанности» ему далеко. Если дух любит есть детей, почему не пойдет к его знатным и изнеженным братьям? Дети, вскормленные на ласточкиных гнездах, наверняка вкуснее него, привыкшего к грубой пище.
При этой мысли ресницы Юнь Ланьчжоу дрогнули. Он осторожно протянул руку и нерешительно коснулся ушка щенка.
【Что случилось?】
Тот же самый голос. Пес не открывал пасти, но его глаза, казалось, говорили сами за себя, внимательно наблюдая за ним.
Юнь Ланьчжоу сделал вывод: по слухам, духи уродливы и злобны, разве может дух быть таким милым? И кем бы ни было это существо, здесь и сейчас, в эту вьюжную ночь, лишь тепло маленького тела этой собаки давало ему чувство покоя.
Тепло разлилось по его сердцу; он раскрыл ладонь, и щенок, шевельнувшись, прижался к ней. Ощущение мягкой шерстки заставило темные глаза Юнь Ланьчжоу чуть посветлеть.
«Наверное, это маленький бог».
А Цзянь Нин, который неосознанно терся головой о ладонь Юнь Ланьчжоу, чувствовал себя беспомощным. Он не хотел вести себя так по-собачьи! Но это было так приятно... Ласка была такой приятной... «Нет, я не собака! Даже если и собака, то гордый и красивый пес! Ох, как хорошо... еще разок потрусь...»
Юнь Ланьчжоу погладил его по голове и встал, чтобы убрать чашу и вчерашний медный чайник. Цзянь Нин следовал за ним шаг в шаг, изо всех сил стараясь не вилять хвостом... но тот совершенно его не слушался!
Проклятье.
Он, конечно, хотел помочь Юнь Ланьчжоу, но, кроме как таскать вещи в зубах, его лапы были бесполезны. Юнь Ланьчжоу не замечал его стараний; он сам, несмотря на метель, подхватил деревянное ведро и пошел к каменному колодцу во дворе. Колодец замерз, и Юнь Ланьчжоу пришлось приложить немало сил, бросая камни, чтобы пробить лед и опустить ведро.
Было видно, что он привык к тяжелому труду. Его руки покраснели от холода, на суставах проступили синеватые пятна обморожения. Коснувшись ледяной воды, он лишь на мгновение вздрогнул, а затем с бесстрастным лицом вымыл посуду и умылся сам.
В воде плавала ледяная крошка; Цзянь Нину было до боли жаль его — представлял, как это холодно.
«Наступит день, и я сделаю так, чтобы у этого малыша была и еда, и дом, и слуги, которые будут за ним ухаживать!»
Когда пришло время ложиться, Юнь Ланьчжоу замер, глядя на новые толстые одеяла на кровати, и перевел взгляд на собаку.
Цзянь Нин понял его без слов и машинально залаял:
— Гав-гав-гав-гав! (Это старый лекарь принес, только тсс, это тайна!)
В глазах Юнь Ланьчжоу отразилось пламя свечи. Ветра не было, и свет в его зрачках дрогнул. Он протянул руки, подхватил щенка и вместе с ним забрался под одеяло.
Цзянь Нин был польщен. Юнь Ланьчжоу казался холодным и отстраненным; несмотря на то, что он жил в нищете и выполнял черную работу, в его осанке всё еще чувствовалась невозмутимость императорского отпрыска. Цзянь Нин думал, что мальчик просто считает его бродячей собачонкой и не прогоняет из доброты душевной, но он и подумать не мог, что принц отбросит сословное достоинство и ляжет спать в обнимку с псом.
От избытка чувств Цзянь Нин тявкнул, а затем его язык бесконтрольно высунулся и начал яростно облизывать ладонь Юнь Ланьчжоу.
Цзянь Нин: «...»
Ночь прошла без сновидений. Когда Цзянь Нин проснулся, Юнь Ланьчжоу уже встал и чинно сидел за письменным столом, выводя что-то кистью. За эти два дня Цзянь Нин понял: несмотря на холодность, этот ребенок — прилежный ученик! Встал ни свет ни заря, чтобы упражняться в письме — такое усердие и самодисциплина выдавали в нем маленького гения с большим будущим! Цзянь Нин подошел посмотреть... и увидел лишь лужицу воды, в которой нельзя было разобрать ни иероглифа.
Цзянь Нин долго молча смотрел на это, а затем с жалостью взглянул на мальчика.
«Ну конечно, маленький Юнь Ланьчжоу сейчас считается дурачком. То, что он помнит о необходимости вставать и учиться — уже огромный подвиг».
На самом деле Юнь Ланьчжоу просто берег бумагу и тушь, поэтому писал чистой водой: «...»
Потеревшись о руку ребенка, Цзянь Нин убежал. Пользуясь вчерашним опытом, он без труда пробрался на кухню Благородной наложницы, чтобы стащить завтрак. На этот раз он прихватил с собой матерчатый мешочек — вчера лекарь принес в нем чашу, видимо, чтобы та не остыла. Это было очень кстати: мешочек был легким и не мешал бежать.
У дверей кухни теперь стояло несколько служанок. Цзянь Нин напрягся: должно быть, вчерашний инцидент наделал шуму, и теперь они стерегли еду от воришек. Ему пришлось терпеливо ждать в кустах, пока завтрак не унесут в покои наложницы. Только тогда он «собачьи-скрытно» выбрался из укрытия, наступая только на мягкие подушечки лап, чтобы когти не цокали по полу.
Изысканные блюда, конечно, унесли, но в котле Цзянь Нин нашел лепешки с луком — маленькие и очень аккуратные, а также булочки, похожие на маньтоу с коричневым сахаром (вероятно, остатки заготовок). Рядом дымилась пароварка; Цзянь Нин поддел крышку носом и обнаружил несколько лишних куриных крылышек. Пахло как крылышки в соусе из черных бобов. Были ли в этом вымышленном мире такие соусы — он не знал, но пахли они божественно.
Собрав добычу в мешочек, Цзянь Нин пустился наутек.
Он не заметил, как из-за угла вышла служанка лет двенадцати-тринадцати. На ее лице горели отчетливые следы от пощечин, но взгляд был очень живым и смышленым. Увидев щенка с мешочком в зубах, который с трудом пролезал в крысиную нору, она замерла в изумлении.
«Эта собака... почему она так похожа на ту, что когда-то жила у наложницы Шу?..»
Цзянь Нин, как и вчера, разложил еду перед Юнь Ланьчжоу. Его собачий нос тяжело сопел — он действительно выдохся. Но он гордо задрал голову, ожидая похвалы.
Юнь Ланьчжоу занес кисть и замер. Глядя на краденую еду, он не хотел притрагиваться к палочкам. Вчера он думал, что это подношение Жнеца, но сегодня знал, что это не так. Как он мог есть краденое?
Пес действовал из добрых побуждений, но Юнь Ланьчжоу не мог идти против наставлений матери.
Однако, видя горящий взгляд щенка, он не нашел в себе сил его отругать.
«Ладно, в последний раз».
Он достал еду и начал разламывать ее на кусочки, скармливая псу. Раз уж тот украл это, возвращать смысла нет — пусть сам и ест. «Надо будет воспитать его как следует, чтобы он стал псом-благородным мужем (цзюнь-цзы)».
Цзянь Нин замотал головой. Судя по выражению лица мальчика, тот не брезговал, а скорее мучился сомнениями. Цзянь Нин догадался: древние с детства впитывали правила этикета, и благородный муж не должен принимать «пищу, брошенную с презрением», а тем более краденую.
Помолчав, Цзянь Нин честно выдал:
— Гав-гав-гав! Гав...
«Проклятье!»
【Хоть это и украдено, но это остатки с тарелок дворца Благородной наложницы. Они чистые. А если ты не будешь есть, твое тело окончательно ослабнет. Как же ты тогда оправдаешь доброе имя своей матери?】
От этого голоса в голове Юнь Ланьчжоу пошатнулся. Он нахмурился — то ли в недоумении, то ли в неверии, а в его глазах отразилась бесконечная скорбь. Он в упор уставился на щенка, но не смел заговорить, боясь спугнуть того человека, что скрывался в теле собаки.
— Гав-гав-гав... — Цзянь Нин не понимал, почему тот вдруг так помрачнел. Слабый румянец, едва проступивший на щеках, исчез, осталась лишь бледность.
【Что случилось? Ты злишься? Тебе не нравится мой лай? Я сам не в восторге! Но ты должен есть. Твоя мать ждет, когда ты очистишь ее имя от скверны!】
Юнь Ланьчжоу долго сидел неподвижно, затем закрыл глаза, словно принимая какое-то решение. Почти стиснув зубы, он открыл мешочек и начал яростно жевать булочку.
Цзянь Нин не понимал, что с ним, но списал всё на то, что мальчик — «маленький дурачок», и к нему нужно проявлять терпение.
Еда осталась; Юнь Ланьчжоу разломил крылышки и скормил их Цзянь Нину. Тот ел, довольно мотая головой, и хотел было уговорить ребенка съесть больше, но, видя упрямый взгляд Юнь Ланьчжоу, решил не спорить.
Когда живот щенка стал круглым, Юнь Ланьчжоу убрал стол и пристально посмотрел на него — а заодно и вглубь себя.
«Матушка была невиновна. Она не совершала самосожжения. Ее убили».
При этой мысли сердце Юнь Ланьчжоу пронзила острая боль. Не то чтобы он был легковерен, но кто мог представить, что в теле собаки живет человеческая душа? И зачем этой душе беспокоиться о нем, спасать его и лгать о том, что мать была оклеветана?
Юнь Ланьчжоу не находил иного объяснения, кроме помощи свыше.
Всё — благородные манеры, наставления мудрецов — всё померкло перед фразой «оправдать имя матери». Он должен жить. Жить во что бы то ни стало, чтобы те, кто погубил его мать, получили по заслугам!
При этой мысли взгляд Юнь Ланьчжоу, прежде полный смирения и серости, стал мрачным и тяжелым. Глядя на бескрайние снега за дверью, он подумал: «Снег когда-нибудь обязательно растает».
http://bllate.org/book/16496/1602877
