Услышав, что ребенок уже начал говорить, старший Чжоу тоже пришел подразнить Чжоу Янь-янь, чтобы тот назвал его дедушкой. Чжоу Янь-янь невнятно пролепетал «де», чем несказанно обрадовал старшего Чжоу.
Видя, что Чжоу Янь-янь уже умеет звать людей, Шэнь Линьчуань вытащил из ходунков Чжоу Сяоюя, который бестолково крутился на месте.
— Чжоу Сяоюй, скажи «папа»?
Чжоу Сяоюй как раз веселился в ходунках, когда Шэнь Линьчуань внезапно поднял его. Малыш одной ручкой ухватился за Шэнь Линьчуаня, а другой показал наружу, что-то бормоча – видимо, хотел пойти гулять. Но Шэнь Линьчуань не разрешил и стал учить его:
— Па-па, па-па, скажи «папа»~
Чжоу Сяоюй ответил «агу» и получил шлепок по попке.
— Ах ты, негодник, совсем распоясался!
Шэнь Линьчуань еще немного попытался научить его, но Чжоу Сяоюй всем сердцем рвался на улицу и упорно отказывался называть кого-либо. В конце концов Шэнь Линьчуань снова посадил его в ходунки, позволив бродить по комнате.
Уездная княжна Аньпин как раз наслаждалась видом на озеро в компании знатных девиц и юношей. Сидя в беседке, она обмахивалась веером и лакомилась сладостями, когда служанка шепнула ей пару слов. Уездная княжна рассмеялась:
— Эти двое мелких захворали? Заслуженно! Еще на Празднике цветения слив удостоились награды от императрицы, тьфу!
Услышав это, одна из девушек заметила:
— Княжна, вы говорите о детях редактора Шэня? Говорят, императрица очень любит его двойняшек.
Уездная княжна Аньпин фыркнула:
— Это потому, что у императрицы нет своих детей, вот он и привечал чужих.
Как только зашла речь о Шэнь Линьчуане, девушки и юноши оживились, наперебой обсуждая:
— Вот повезло же этому Чжоу Нин! Всего лишь сын мясника, а вышел замуж за ученого.
— Да он просто не побрезговал бедным студентом в свое время…
Одна девушка хотела было заступиться за Чжоу Нина, но подруга незаметно дернула ее за рукав, и та замолчала. Уездная княжна Аньпин симпатизировала Шэнь Линьчуаню, а ее характер был своенравным, поэтому никто не осмеливался перечить ей. Те, кто хотел угодить уездной княжне, наперебой злословили о Чжоу Нине, а те, кому это было неприятно, молчали.
Через три дня Шэнь Линьчуань вернулся в Акакдемию Ханьлинь. Коллеги поинтересовались, как здоровье детей, на что он ответил, что все в порядке, но больше ничего не стал говорить. Остальные решили, что это просто весенние перепады температуры, к которым дети особенно чувствительны.
Шэнь Линьчуань продолжал службу, но теперь в поле его внимания появился еще один человек. Раньше он считал уездную княжну Аньпин просто взбалмошной юной девой, помешанной на романах, но теперь, когда она добралась до его семьи, он не мог оставаться в стороне.
Спустя несколько дней Е Цзинлань подал доклад, обвиняя уездную княжну Аньпин в деспотичном поведении: скачках на лошадях по оживленным улицам, избиении слуг, злоупотреблении властью и расточительности, что позорит императорскую семью.
Доклад Е Цзинланя сразу же перехватил начальник Палаты цензоров. Он не ожидал, что какой-то мелкий чиновник осмелится обвинять уездную княжну, и вызвал Е Цзинланя для выговора, приказав забрать доклад обратно.
Но Е Цзинлань настаивал:
— Разве обязанность Палаты цензоров не состоит в надзоре за чиновниками? Если в моем докладе есть неточности, укажите на них, и я исправлю. Но если все изложено верно, я обязан подать его!
Начальник Палаты в гневе стукнул по столу:
— Наглец! Ты всего лишь чиновник девятого ранга Палаты цензоров и смеешь спорить со мной? Если бы не твоя молодость и неопытность, я бы даже не стал тратить на тебя слова! Ты хоть знаешь, почему Аньпин – уездная княжна?
— Ее мать – принцесса.
— Раз знаешь, зачем тогда подаешь доклад? Ее отец – еще и министр финансов!
Хотя принцесса уже скончалась, оставив после себя лишь эту юную особу, Чжан Чанянь очень любил свою дочь и не позволил бы ее оклеветать. Этот доклад он уже видел, и, без сомнения, министр Чжан тоже о нем знал. Если Е Цзинлань не хочет погубить свою карьеру, ему следовало немедленно забрать доклад. Но Е Цзинлань отказался, и начальник Палаты опустил руки. Что за молодежь пошла – совсем с ума посходили! Он хотел было еще раз попытаться уговорить Е Цзинланя, как вдруг появился сам Чжан Чанянь с мрачным лицом:
— Не надо забирать. Так это ты, парень, хочешь обвинить мою Аньпин?
— Именно я, ваша светлость.
— Какой смелый!
— Я просто исполняю свой долг.
— Ну да, «исполняю долг»! Я спрашиваю в последний раз: забираешь доклад или нет?
— Нет!
— Хорошо, хорошо! Будешь потом жалеть. Ты ведь всего лишь мелкий чиновник Цензората.
— Господин Чжан, а вы не задумывались, почему меня перевели в Палату цензоров? Даже если у уездной княжны Аньпин такой могущественный отец, как вы, спросите-ка лучше, кто мой приемный отец!
Даже под угрозой Е Цзинлань не струсил. Он хотел дать Чжан Чаняню понять, что этот доклад он подаст во что бы то ни стало!
Начальник Палаты цензоров поначалу хотел помирить их, уговорив Е Цзинланя не перечить Чжан Чаняню, но юноша, внешне казавшийся мягким, оказался тверже его самого!
В конце концов, Е Цзинлань все-таки был подчиненным Палаты, и начальник хотел его защитить. Но когда тот публично начал пререкаться с Чжан Чанянем, даже лицо начальника почернело:
— Е Цзинлань!
Чжан Чанянь рассмеялся:
— Кто твой приемный отец? Назови, дай-ка мне взглянуть! Посмотрим, насколько крепка твоя спина!
Чжан Чанянь был зятем принцессы, главным министром финансов первого ранга, императорским родственником! Какой-то мелкий писарь посмел с ним спорить? Коллеги точно покатятся со смеху!
Е Цзинлань холодно усмехнулся и почтительно сложил руки:
— Моего приемного отца зовут Тун Гуанмэй.
Он назвал своего приемного отца, Тун Гуанмэя, не для того, чтобы прикрыться его именем, а чтобы показать Чжан Чаняню свою решимость подать этот доклад.
Услышав это имя, начальник Палаты цензоров опешил. Он перебрал в уме всех высокопоставленных чиновников, но не смог вспомнить ни одного Туна. Разве что при покойном императоре был начальник Палаты цензоров по фамилии Тун… Неужели он?
Чжан Чанянь тоже не мог вспомнить, кто это такой:
— Какой еще Тун Гуанмэй?
— Господин Чжан, это же тот Тун, который прилюдно ругал покойного императора, чуть не доведя его до обморока! Разве вы не помните? — подсказал начальник Палаты.
Лицо Чжан Чаняня потемнело:
— А-а-а, вот оно что! Теперь я понимаю, почему ты осмелился обвинить мою Аньпин! Оказывается, старик Тун стоит за тобой! Слыхал, он теперь всего лишь инспектор. Разве он сможет тебя спасти?
— Господин Цай, вы неправильно поняли. Я назвал своего приемного отца, чтобы вы поняли: я беру с него пример. Я буду обвинять и императора, и чиновников! Мне плевать, зять вы принцессы или министр – уездную княжну Аньпин я обвиняю!
У входа в Палату цензоров собралась толпа зевак, которые начали перешептываться, услышав такие слова.
— Вот почему Е Цзинланя в начале года перевели в нашу Палату – оказывается, у него связи!
— Брось! Если бы он действительно полагался на связи с господином Туном, разве он сейчас был бы мелким писарем?
— Точно! Ты просто не застал времен господина Туна в Палате. Он был неподкупен! Разве стал бы он покровительствовать своему приемному сыну?
— Конечно нет!
Услышав эти разговоры, Чжан Чанянь почернел лицом. Фыркнув, он развернулся и ушел, бросив на прощание:
— Этот Тун Гуанмэй – просто лицемер, который притворяется праведником, чтобы выслужиться перед императором!
Эти слова возмутили даже начальника Палаты цензоров. Он указал на удаляющуюся спину Чжан Чаняня:
— Старый негодяй! Что ты имеешь в виду?!
Чжан Чанянь даже не обернулся. Он уже пожалел о своих словах – эти старые ханжи из Палаты цензоров были злопамятны. Обидев их, можно было неожиданно получить обвинительный доклад в любой момент.
Но что поделать – раз уж кто-то осмелился обвинить его Аньпин, значит, Палата цензоров уже стала его врагом. А этот Е Цзинлань, мелкий писарь… Кто его знает, за кого он сейчас вступился? Пусть ждет расплаты!
Едва Чжан Чанянь вышел за дверь, как зеваки окружили начальника Палаты:
— Господин начальник, этот Чжан Чанянь совсем обнаглел!
— Да! Просто выскочка! И смеет обвинять нас в лицемерии!
— Наша обязанность – надзирать за чиновниками! Даже если господин Чжан – императорский родственник, разве он выше самого императора?
Фраза «лицемер, который притворяется праведником» ударила по лицам собравшихся, словно пощечина. В прошлые времена император Шан, погрязший в пороках, отвергал увещевания преданных министров, готовых умереть за свои убеждения. Когда один из них разбил голову о ступени тронного зала в знак протеста, император лишь презрительно бросил: «Лицемеры!» — ледяным холодом сковав сердца старых сановников.
Этими словами он дал понять, что те, кто осмелился увещевать его, действовали не из преданности, а из корысти, клевеща на государя и выставляя напоказ свою «праведность», чтобы стяжать славу верных и неподкупных слуг.
Да как они посмели опозорить всю Палату цензоров таким образом!
Начальник Палаты цензоров фыркнул:
— Старый негодяй Чжан! Я подаю доклад!
Теперь даже начальник Палаты собирался выступить против Чжан Чаняня, выискивая его промахи. Чжан, выходец из военных, вел себя ненамного скромнее своей дочери, уездной княжны Аньпин. Раз уж начали обвинять, то и отца следовало привлечь!
Когда Е Цзинлань вернулся на свое место, он все еще пребывал в легком оцепенении. Сначала его отговаривали подавать доклад, опасаясь, что он наживет врагов среди власть имущих. Как же вышло, что в итоге под удар попал сам министр Чжан?
Е Цзинлань направился в Академию Ханьлинь. Шэнь Линьчуань как раз занимался упорядочением записей о повседневной жизни покойного императора. Увидев гостя, он налил чаю:
— Что привело тебя сегодня?
Выслушав рассказ о произошедшем, Шэнь Линьчуань не смог сдержать смеха:
— Интересно, откуда Чжан Чанянь выкопал эти четыре иероглифа, чтобы так бездумно их применить? Теперь он сам попал впросак – хотел украсть курицу, а потерял даже рис из мешка [прим. ред.: «偷鸡不成蚀把米» [тоу цзи бу чэн ши ба ми] – идиома, означающая потерю большего при попытке получить малое].
Е Цзинлань тоже покачал головой:
— Чжан Чанянь высокомерен, а уездная княжна Аньпин и вовсе своевольна. Кстати, как Сяоюй и Янь-янь, уже поправились?
— Гораздо лучше, спасибо, брат Е. Правда, после этих мучений Янь-янь немного похудел.
Говоря это, Шэнь Линьчуань не мог скрыть душевную боль. Его Янь-янь обычно такой послушный, с круглыми щечками – просто прелесть! Но после болезни заметно осунулся. Теперь придется хорошо откармливать.
Через пару дней доклады легли перед императором. Жалобы на Чжан Чаняня и уездную княжну Аньпин составили целую стопку. У императора Цзинхэ лишь голова разболелась от их чтения. Накануне вдовствующая наложница уже приходила с плачем и криками. Узнав, что все началось с Аньпин, император оказался меж двух огней – наказывать или нет.
Не зная, как поступить, император Цзинхэ заложил руки за спину и отправился к императрице – возможно, у него найдется решение. Когда он пришел, императрица Сяо как раз читал книгу. Как же хорошо рядом с ним – он умел успокаивать его сердце.
Выслушав императора, императрица, уже наслышанный об этом, отложил книгу:
— Уездная княжна Аньпин уже не ребенок. Вдовствующая наложница и ее отец слишком ее избаловали. Пора преподать ей урок.
Ранее из-за истории с Шэнь Линьчуанем она требовала, чтобы он развелся с супругом. Хорошо еще, что вдовствующая наложница и Чжан Чанянь не поддержали ее. Продолжайся этот скандал – куда бы смотрело лицо императорской семьи?
— Пусть уездная княжна Аньпин отбудет месячный арест дома. Пошлите к ней дворцовых мамок, чтобы преподали уроки этикета. Это станет для нее предостережением. Ваше величество, не потакайте ей больше, иначе однажды это приведет к беде.
Император Цзинхэ почесал нос. Раньше он жалел Аньпин, оставшуюся без матери в детстве, и слишком многое ей позволял.
— Хуайцзинь прав. Я немедленно распоряжусь об указе.
Уездная княжна Аньпин не выдержала и трех дней домашнего ареста. Не только нельзя было выйти, но и дворцовые мамки оказались невероятно строги – это были бывшие фрейлины покойной императрицы, которых Аньпин не смела ослушаться. Целый день учебы и чтения изматывал ее до смерти.
Лишь оставшись одна, она осмелилась швырять в комнате вазы и чашки. Звон разбитой посуды наполнил покои, но служанки даже пикнуть не смели, боясь нарваться на побои.
— Как посмел этот ничтожный писарь Е Цзинлань обвинять меня!
Аньпин бесилась. Все шло хорошо, она даже не знала, кто такой этот Е, а он осмелился напасть на нее! Она заставит отца как следует проучить его!
Но если уездной княжне было плохо, то ее отцу Чжан Чаняню пришлось еще хуже – на него уже подали несколько докладов. Чиновники Палаты цензоров теперь смотрели на него с явным презрением.
Е Цзинлань думал, что на этом история закончится. Каково же было его удивление, когда через несколько дней его повысили до восьмого ранга – придворного цензора-демонстратора [прим. ред.: 8 ранг, отвечает за надзор за придворными церемониями и поведением чиновников]. Коллеги поздравляли, хотя некоторые завидовали в душе. Е Цзинлань не обращал внимания – он просто делал свое дело.
Узнав об этом, уездная княжна Аньпин не смогла смириться. Ее наказали домашним арестом, а того, кто осмелился обвинить, – повысили! Да это же плевок в ее лицо!
Когда ее выпустят, все эти знатные девицы и юноши будут над ней смеяться!
По случаю повышения Е Цзинлань устроил пир, пригласив Шэнь Линьчуаня и Ло Циншаня. Троица разошлась лишь затемно. Поскольку Е Цзинлань жил в казенных покоях без слуг, на обратном пути в переулке на него накинули мешок.
Е Цзинланя избили до синяков, едва не изуродовав его миловидное лицо. На следующий день он все равно явился на службу, не скрывая следов побоев. Хотя никто не говорил вслух, он знал, кто стоял за этим подлым ударом.
Шэнь Линьчуань, услышав о случившемся, пришел проведать друга. У входа в Палату он услышал пересуды двух мелких чиновников:
— Видел лицо господина Е?
— Будь я на его месте, со стыда бы сгорел и не показался на глаза! Только насмешки вызывать.
Шэнь Линьчуань нахмурился:
— О чем болтаете?
Увидев цвет его одеяния, указывающий на высокий ранг, чиновники поспешно поклонились и ретировались.
— Брат Цзинлань.
Е Цзинлань поднял голову и улыбнулся, но сразу же вскрикнул от боли в разбитой губе.
— Линьчуань пришел. Присаживайся.
— Все в порядке?
— Пустяки, просто поверхностные раны.
— Я принес лекарство, наложишь потом.
— Спасибо. Циншань тоже приходил, принес мазь.
Шэнь Линьчуань усмехнулся:
— Наверное, оба взяли у лекаря Чжана. Прости, что из-за меня тебе пришлось страдать.
— Что ты! Это моя прямая обязанность как цензора.
http://bllate.org/book/15795/1412759
