Поздней ночью свечи то разгорались, то угасали. Их пламя мерцало на легком ветерке, а спустя время и вовсе ослабевало, едва сопротивляясь его порывам.
Император и его слуга стояли друг напротив друга. Тишина сковала город, и в залах дворца медленно нарастала опасная атмосфера.
Сюй Линъюнь в глубине души понимал, что, услышав эти слова, Ли Сяо пришел в ярость.
Ли Сяо резко поднялся, подошёл к передней части зала и, заложив руки за спину, произнёс:
— Фан Цинъюй пренебрёг жизнями тридцати тысяч воинов — из чего видно, что безопасность и саму судьбу Великой Юй он вообще не принимал близко к сердцу. А теперь скажи: почему все чины при дворе подчиняются моим приказам?
Сюй Линъюнь тихо произнёс:
— Потому что Ваше Величество — Сын Неба. Вы воплощаете судьбу всей нашей Великой Юй. Слава Вашего Величества предзнаменует процветание страны, а бесчестье — её гибель.
Ли Сяо спокойно ответил:
— Именно так. Поэтому преданность императору, в сущности, и есть «забота о народе». Сначала идёт государство, а затем — правитель. Исходя из этого, лишь тот, кто верно служит Великой Юй, достоин зваться преданным слугой трона. А иначе, сколько бы он ни старался, останется всего лишь подлым льстецом.
Сюй Линъюнь едва заметно усмехнулся:
— Но во все времена находились те, кто ставил телегу впереди лошади* и пренебрегал волей народа, угождая лишь одному императору. Разве в истории мало таких коварных чиновников?
* Ставить телегу впереди лошади (本末倒置) — обр. ставить вопрос с ног на голову, не отличать главное от второстепенного, делать как раз наоборот; неправильно расставлять приоритеты.
Ли Сяо произнёс:
— Мне не верится, что с талантом и способностями Фан Цинъюя он мог этого не понимать.
Сюй Линъюнь медленно кивнул:
— Возможно, есть неизвестные нам детали. Ваше Величество мудры.
Ли Сяо продолжил:
— Значит, ты всё-таки выдумываешь. Тот давний пожар историки всех эпох толковали по-разному, и в нём явно сокрыта тайна. Сюй Линъюнь, скажи: Чжан Му и Фан Цинъюй — кто из них предан, а кто коварен?
Сюй Линъюнь спокойно ответил:
— Ваш слуга не смеет судить бездоказательно. Подробностей того пожара я не знаю. Однако при Тайцзу произошли два события, которые, возможно, укажут Вашему Величеству на истинного виновника переворота.
— Во-первых, когда Чэнцзу был ещё юн, он сопровождал Тайцзу в поездке в Цзяннань — полюбоваться весенними пейзажами и посмотреть на народ. Фан Цинъюй и Чжан Му следовали с ними. Увидев роскошь и цветущий мир южных земель, Чэнцзу не удержался от восхищения, и Тайцзу тогда сказал: «Эти прекрасные земли однажды станут твоими, сын мой. Ты можешь взять на них всё, что только пожелаешь». Тогда Чэнцзу решил сорвать цветок молочая. Ваше Величество видели когда-нибудь молочай*? — Сюй Линъюнь поднял взгляд.
* Молочай, цветок «цилинь» (麒麟花) — небольшие красные цветки. Молочай растет и в России.
Ли Сяо слегка кивнул:
— Его ещё называют железной яблоней или шипом цилиня*. Стебель покрыт острыми колючками.
* Цилинь (麒麟) — сказочный зверь, изображаемый в виде однорогого оленя, покрытого чешуёй: согласно легендам отличается добротой и бережным обращением со всеми видами живой природы, является предвестником счастливых событии, дарует детей бездетным супругам; когда показывается людям, то этим предвещает появление гениального исторического деятеля.
Сюй Линъюнь, погружённый в воспоминания, продолжил:
— Тайцзу, опасаясь, что Чэнцзу поранит руку, сам подошёл сорвать цветок. Он взял его за кончик стебля и сказал: «Возьми». Чэнцзу не посмел прикоснуться, и тогда Тайцзу поднял меч, срезал шипы, вручил цветок сыну, а потом, поглаживая бороду, добавил: «Всё, что дарует тебе отец-император, можешь держать смело и крепко».
Рассказав это, Ли Сяо и Сюй Линъюнь замерли в долгом молчании.
Наконец Ли Сяо заговорил:
— Казнь заслуженных сановников — дело, знакомое всем эпохам. Тот пожар несомненно был делом рук Тайцзу.
Сюй Линъюнь тихо произнёс:
— Ваш слуга не смеет делать поспешных выводов.
Ли Сяо кивнул:
— Однако тот пожар вспыхнул в неподходящий момент, и по злосчастной случайности выгоду извлекла императрица. Видно, само Небо перестало благоволить нашей Великой Юй.
Сюй Линъюнь ответил:
— Нет тайны, которая не стала бы явной. В те годы здоровье Тайцзу слабело, а Чэнцзу исполнилось шестнадцать — это возраст, когда наследник начинает участвовать в управлении государством. Те, кто жаждал власти, наверняка именно тогда усилили бдительность и решили действовать.
Ли Сяо кивнул:
— Верно. Думаю, если подкупить императорскую гвардию и дворцовую прислугу, всегда можно обнаружить следы в мелочах: расположение дров, количество масла в лампах, рассадка гостей на пиру в ту самую ночь Праздника середины осени… Всё это. Можно лишь сказать, что непобедимый Тайцзу, всю жизнь криком вызывающий ветер и тучи*, на склоне лет выжил из ума. И одна единственная оплошность среди тысяч предосторожностей породила эту катастрофу.
* Криком вызывать ветер и тучи (叱咤风云) — обр. в знач.: обладать огромной властью, могуществом, вершить судьбы; могучий, грозный.
Сюй Линъюнь не осмелился комментировать и промолчал. Ли Сяо спросил:
— Где был Чжан Му в ночь, когда начался пожар?
Сюй Линъюнь медленно произнес:
— Ваш слуга полагает, что среди тех, кто распространил об этом сведения, был Фан Цинъюй. Он сообщил о замысле императрице, и та приказала ему вывезти Чэнцзу из дворца. Ни Фан Цинъюй, ни Чжан Му даже представить не могли, что Тайцзу скончается в ту самую ночь пожара. Вся подоплёка произошедшего слишком запутана, а свидетельские показания о той ночи противоречивы. Прояснить их можно лишь через прошлые события — отсюда и второе дело.
— Во-вторых, в ночь пожара на Празднике середины осени, когда Тайцзу уже умер, Чжан Му отправился в зал Минхуан, чтобы извлечь предмет, спрятанный под каменными плитами в конце дворцового коридора.
Ли Сяо нахмурился:
— Какой предмет?
Сюй Линъюнь ответил:
— Говорят, там находился потайной механизм, хранивший посмертный указ Тайцзу. Его составили ещё в год, когда Чэнцзу был объявлен наследным принцем. Об этом знали только Тайцзу и Чжан Му. Но Чжан Му не успел войти в зал Минхуан — его опередила императорская гвардия.
Ли Сяо спросил:
— И где теперь тот тайный указ? Прикажи доставить его — я желаю на него взглянуть.
Сюй Линъюнь с лёгкой усмешкой произнёс:
— Он уже давно сгорел в огне. Теперь под тем механизмом лежит иная вещь, которая не заинтересует Ваше Величество.
Ли Сяо спросил:
— И какая же?
Сюй Линъюнь спокойно ответил:
— Небольшая фарфоровая бутылочка и две хрустальные чаши, скрепленные печатью Фан Цинъюя.
Брови Ли Сяо дрогнули. Сюй Линъюнь не стал продолжать, поднялся и произнёс:
— Завтра у Вашего Величества свадьба, вам следует отдохнуть.
Ли Сяо остался сидеть:
— Мне тяжело сегодня уснуть. Продолжай.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Ваше Величество, прошу прощения за многословие, но завтра... состоится важное событие не только вашей жизни, но и всей Великой Юй.
Ли Сяо, вопреки обыкновению, не рассердился и медленно произнёс:
— Мне об этом известно, но за все эти годы ни одна ночь не была столь бессонной, как сегодняшняя. Говори, а я буду слушать лёжа. Если утомлюсь, то усну. Так Фан Цинъюй тогда вернулся вместе с ним?
Сюй Линъюнь, не смея отказать, вновь раскрыл книгу и заговорил чуть тише:
— В ту ночь…
Ли Цинчэн лежал на постели, не в силах сомкнуть глаз. Фан Цинъюй, закончив вправлять кость, прислонился к дверному косяку ветхой хижины. Ещё не заиграл рассвет, и горы и снежные равнины тонули в кромешной тьме. Ли Цинчэн накинул плащ и вышел в главную комнату, тихо позвав:
— Ин-гэ…?
Ли Цинчэн присел на корточки и спросил:
— Привести Фан Цинъюя обратно и взять под стражу?
Чжан Му, не двигаясь с места, резко выдохнул:
— Нет.
Ли Цинчэн растерялся. Чжан Му, сверкнув ясным взглядом, твёрдо добавил:
— Ни при ком не упоминай его имени.
Сердце Ли Цинчэна сжалось от недоумения, но между Чжан Му и Фан Цинъюем, казалось, существовало безмолвное понимание. На рассвете солдаты собрались среди развалин у реки. Ли Цинчэн, Тан Хун и Фан Цинъюй стояли вместе, а Чжан Му держался в стороне, словно избегая даже взгляда в сторону Фан Цинъюя.
— Куда идти? — Тан Хун недоверчиво рассматривал Фан Цинъюя.
Фан Цинъюй прикрыл половину лица куском рваной ткани. Его острые, как клинки, брови и прекрасные глаза заставляли Ли Цинчэна стыдиться своей невзрачности. Некоторое время Ли Цинчэн и Тан Хун молча изучали Фан Цинъюя, пока Тан Хун не предложил:
— Сначала вернёмся в Ланхуань?
Ли Цинчэн произнёс:
— Фан Цинъюй, подойди.
— Ты меня знаешь? — спросил он.
Фан Цинъюй склонил голову набок, внимательно разглядывая Ли Цинчэна, и ответил:
— Нет.
Его нос и губы были скрыты тканью, но в глазах мелькнуло подобие улыбки.
У Ли Цинчэна возникло смутное ощущение, словно он где-то уже видел этот взгляд, но едва он попытался вспомнить, как голова вновь заныла тупой болью. Фан Цинъюй, с тревогой во взгляде, протянул руку, коснувшись его плеча:
— Что с тобой? Плохо себя чувствуешь?
Ли Цинчэн отшвырнул его ладонь:
— Куда ты повёл солдат? Говори правду, или я выдам тебя императорскому двору.
Фан Цинъюй уверенно прищурился:
— Ты не станешь этого делать.
Ли Цинчэн, нахмурившись, строго произнёс:
— Будь серьёзнее!
Фан Цинъюй ответил:
— Мы с военным советником* принадлежим к разным фракциям. Понимаешь?
* Имеется в виду советник Ван.
Ли Цинчэн, не произнося ни слова, задумался, и Фан Цинъюй продолжил:
— Это длинная история. Придётся начать с императрицы. Помнишь, как в прошлом году на Празднике середины осени в столице произошёл переворот?
Ли Цинчэн произнёс:
— Я не помню, но знаю об этом.
Фан Цинъюй внутренне содрогнулся — он не ожидал, что Ли Цинчэн окажется столь проницательным. Он продолжил, словно размышляя вслух:
— Императрица казнила канцлера, убила капитана императорской стражи —генерала Фу, конфисковала владения генерала Танa, охранявшего север, и истребила весь род принца Пиндуна. Но даже ей не удалось справиться с одним человеком — заместителем генерала Ляо Юанем, вместе с которым мы сражались против хунну.
— Ляо Юань прежде защищал перевал Юйбигуань на северо-востоке. Его прозвали «железные доспехи, золотое копьё». Несколько лет назад генерал Тан его повысил, и, так как он не примыкал к дворцовым фракциям и сохранял безупречную репутацию, императрица не смогла найти к нему подход.
* Железные доспехи, золотое копьё (铁甲金戈) — идиома для обозначения выдающегося генерала.
Ли Цинчэн произнёс:
— Значит, чтобы устранить этого Ляо Юаня, она решила отдать солдат, защищающих страну, на растерзание хунну, так?
Фан Цинъюй кивнул:
— Можно сказать и так. Ляо Юань, хоть и прославился подвигами, но был вспыльчив и упрям. Зная его характер, покойный император поручил ему охранять перевал Юйбигуань на северо-востоке, но императрица перевела его к крепости у Фэнгуань, понимая, что он не выдержит и без приказа атакует.
— В тот день, когда мы прибыли к границе, Ляо Юань получил ложные сведения от шпиона. Решив, что хунну атакуют Ланхуань, он, даже не дав войскам передохнуть, бросил все силы в бой, а мне же оставил менее двух тысяч солдат, приказав защищать Хэцзянь, пока он отправится в Ланхуань на помощь.
Ли Цинчэн холодно произнёс:
— На самом деле, когда Ляо Юань выдвинул войска, то на полпути свернул к горе Дуанькэ, чтобы атаковать лагерь хунну.
Фан Цинъюй улыбнулся:
— Именно так.
Ли Цинчэн продолжил:
— Тогда, советник Ван ранее упоминал, что Северное командование отправило гонцов с донесением. Это были твои подчиненные…
Фан Цинъюй произнёс:
— Это было ложное донесение. Тогда я отправил группу гонцов в Ланхуань. Там не было боёв, но по возвращении они доложили Ляо Юаню, что Ланхуань в осаде, а Ван Ичэнь с горожанами отбивается от пятидесятитысячной армии хунну.
— Выходит, это ты подставил его, — сказал Ли Цинчэн.
— Я здесь ни при чём. Моих людей назначил двор. Цин-гэ всё это время был одинок и не властен над ними. Раз императрица решила руками хунну устранить генерала Ляо Юаня, что я мог поделать? К тому же, те гонцы давно действовали по её указке. Они отрепетировали свои роли так, что, вернувшись, разыграли панику до мельчайших деталей, и даже я чуть им не поверил...
Ли Цинчэн в ярости перебил его:
— Заткнись! Даже если Ляо Юань был обречён, за что погибли тридцать тысяч солдат Северного командования?!
Фан Цинъюй лениво протянул:
— Эти тридцать тысяч воинов, разумеется, были личными войсками господина Ляо Юаня.
Тан Хун, до этого молчавший, вдруг встрял:
— Эта глупая женщина! Неужели она не боится, что, уговаривая тигра отдать его шкуру*, сама станет его добычей? Ведь хунну могут прорваться прямо в столицу!
* Уговаривать тигра отдать его шкуру (与虎谋皮) — обр. безнадежное дело.
Фан Цинъюй усмехнулся:
— Ошибаешься. Она отнюдь не глупа. Всё было согласовано с хунну: сначала уничтожить армию Ляо Юаня, а затем заключить перемирие. Но главное — убрать самого Ляо Юаня. После смерти прежнего императора разве стал бы он сидеть сложа руки?
Ли Цинчэн медленно кивнул, и Фан Цинъюй продолжил:
— Если бы переворот в ту ночь Праздника середины осени был делом рук императрицы, всё было бы просто: подготовиться, скрыть смерть императора, отправить Ляо Юаню письмо, вызвав его в столицу, и убить. Но всё испортил внезапный пожар, погубивший многих сановников. Если бы после огня прежний император не явился, а вместо этого начал спешно отзывать генералов с границ — разве это не был бы явный знак готовящейся над ними расправы?
— Хунну не случайно вторглись с запада именно в это время — это было частью сделки. Императрица не рискнула оставить Ляо Юаня на отдалённой границе, а перебросила его войска с восточного рубежа на западный фронт, чтобы столкнуть с царём хунну Алюйсы в смертельной схватке. Даже если бы у Ляо Юаня были дела поважнее, вторжение врага заставило бы его бросить всё и ринуться к Фэнгуань.
— А эта война, — медленно продолжил Фан Цинъюй, — вне зависимости от исхода, играет на руку императрице. Ляо Юань — последняя нестабильная фигура, верная лишь покойному императору, — будет устранён. Даже победив, он потеряет большую часть войск, и их легко вольют в другие отряды. А если проиграет… достаточно лишь письма с яростным укором, чтобы заставить его покончить с собой. И дело с концом.
Ли Цинчэн ледяным тоном бросил:
— Значит, когда той ночью атаковали Хэцзянь, это было на руку и тебе. Ты всё бросил и сбежал с поля боя.
Фан Цинъюй улыбнулся:
— По правде говоря, это именно то, чего я хотел. Как только генерал сбежал, в городе осталось две тысячи солдат. Без командира они быстро сдались, отступили к лагерю, а хунну принялись их добивать. Остались единицы. Хэцзянь же спалили дотла.
Ли Цинчэну нечего было добавить. Как двор мог доверить столь губительному для страны типу командовать тридцатью тысячами?
Впереди виднелся Фэнгуань. Тан Хун подъехал верхом, и солдаты, расположившись у группами перевала, окружили Фан Цинъюя на пустыре. Чжан Му стоял вдалеке, не приближаясь.
Тан Хун спросил:
— Почему ты дезертировал?
Фан Цинъюй промолчал.
Ли Цинчэн выхватил меч Юньшу из ножен и приставил лезвие к шее Фан Цинъюя:
— Его слова — мои слова. Одно неверное слово — и твоя голова покатится по земле.
Фан Цинъюй, едва приподняв бровь, ответил с прохладной вежливостью:
— У меня была задача поважнее.
— Что может быть важнее защиты своей страны?
— Поиск человека.
— Кого?
Фан Цинъюй повернул голову, задумчиво глядя на бескрайний снегопад, кружившийся перед руинами города.
Ли Цинчэн, понимая, что больше ничего не может поделать, наконец убрал меч в ножны. Он развернулся и направился к перевалу.
С высоты дозорной башни раздался крик:
— Прибывшие должны предъявить либо бирку Северного командования, либо пропуск пограничных войск!
Ли Цинчэн ответил:
— Мы не собираемся здесь проходить. Мы прибыли из Ланхуань по приказу советника по делам управления северных рубежей Ван Ичэня. Мы лишь зададим вам вопрос и скоро удалимся. Слушайте внимательно!
Его слова звучали с непререкаемой властностью, и солдат не смел ошибиться, передав сообщение людям на башне. Вскоре к Ли Цинчэну приблизился стражник, и юноша спросил:
— В прошедшие дни здесь проходила армия Северного командования?
Стражник перевала заколебался. Внезапно в воздухе пронеслась стальная стрела, выпущенная с расстояния в сотни шагов.
Она вонзилась в столб оборонительной башни Фэнгуань — к её хвостовику была привязана деревянная бирка с красной верёвкой, точь-в-точь опознавательный знак Северного командования.
Ли Цинчэн обернулся и увидел: лучник, оказавшийся Фан Цинъюем, убирал свой длинный лук.
— От Северного командования донесений не поступало! — сказал стражник. — Господин, не желаете ли войти в перевал, чтобы отдохнуть и перегруппировать войска?
Ли Цинчэн махнул рукой и приказал:
— Выдвигаемся!
Войска только тронулись с места, как небольшие ворота перевала Фэнгуань распахнулись, и всадник на полном скаку вынесся наружу. Он склонился в поклоне и произнёс:
— Господин, семь дней назад супруга генерала Фан Цинъюя направилась на северо-запад, к верховьям реки Сяогу.
Ли Цинчэн усомнился:
— Откуда эти сведения?
Разведчик доложил:
— Несколько дней назад к перевалу прибыла гостья из столицы — женщина в мужских одеждах. Она осталась здесь ненадолго. Не знаю, какими методами она добыла информацию, но когда попросила у нас боевого коня, предъявила фамильный знак семьи Фан. По слухам, она двинулась на север…
Ли Цинчэн, с трудом подавив желание обернуться к Фан Цинъюю, спустя паузу с холодной вежливостью произнёс:
— Благодарю.
Мчась на резвом скакуне вдоль реки Сяогу на север...
— Твоя жена преодолела весь этот путь до северной границы, чтобы найти тебя! — сказал Ли Цинчэн.
Фан Цинъюй, казалось, оставаясь совершенно безучастным, спокойно произнёс:
— Моя женщина пришла искать меня, так ты меня отпустишь?
Ли Цинчэн ответил:
— Ты своими словами её унижаешь.
Фан Цинъюй горько усмехнулся. Когда Чжан Му наконец догнал их, Фан Цинъюй намеренно направил коня в сторону, избегая встречи. Одной рукой сжимая поводья, он отдалился от движущегося отряда, в одиночестве продвигаясь по заснеженной равнине.
Чжан Му встал на пути между Ли Цинчэном и Фан Цинъюем, не проронив ни слова.
— Он последует за тобой, — сказал Чжан Му.
Ли Цинчэн спросил:
— Почему?
— Без причины. Увидишь.
— Я никогда не делил с ней постель! — крикнул Фан Цинъюй, перекрывая шум ветра.
Ли Цинчэн произнёс:
— Неважно, делил или нет…
Фан Цинъюй усмехнулся:
— Это всё вдовствующая императрица. Хоу* хотел выдать свою дочь замуж, и она приказала мне жениться на принцессе Тайань. Этот побег не…
* Хоу (侯) — один из феодальных титулов. Европейский аналог — маркиз.
Чжан Му взметнул рукой, и холодная вспышка резко ударила Фан Цинъюя в висок. Тот вскрикнул, слетев с коня.
Три дня спустя, берег реки Сяогу.
Впереди возвышалась гора Дуанькэ — самая северная точка, граничащая с землями хунну.
За хребтом простирались бескрайние снежные поля и исток реки Сяогу. К северу от Дуанькэ лежали земли, где поколениями обитали хунну. Тан Хун подал сигнал остановиться: идти дальше было смертельно опасно.
— Нам не следует идти дальше. Мы и так уже слишком близко к землям хунну, — сказал Тан Хун. — Ограничимся поисками вдоль реки.
Лёд в верховьях реки Сяогу был неровным, словно его кто-то разбил, а затем его снова сковал холод. Здесь явно кипела жестокая битва.
Ли Цинчэн спешился. Холодный ветер дул из расщелины горы Дуанькэ, словно в долине выли миллионы огромных волков. На обоих берегах лежали замёрзшие, окоченевшие тела и брошенные железные копья. Даже не осматривая поле боя, Ли Цинчэн мог предположить: несколько дней назад армия Северного командования прибыла сюда и вступила в ожесточённую схватку с хунну.
Тан Хун произнёс:
— Следы ведут в долину горы Дуанькэ. Отправить людей на разведку?
Ли Цинчэн махнул рукой, погрузившись в раздумья.
Тан Хун продолжил:
— Советник приказал, как только обнаружим следы Северного командования, немедленно сообщить ему.
Ли Цинчэн произнёс:
— Скажи всем сесть на коней и вернуться в Ланхуань.
Тан Хун нахмурился:
— Почему?
Ли Цинчэн пояснил:
— Без должной подготовки входить в долину крайне опасно. Пусть советник сам ведёт войска, а мы вернёмся и поможем ему защитить город.
Только тогда Тан Хун осознал, что, если отправить людей доложить ситуацию советнику Вану, тот не сможет просто выслать несколько тысяч солдат — ему придётся лично вести войска. Это оставит Ланхуань без защиты, что крайне опасно.
Если бы советник Ван сначала отозвал отряд Ли Цинчэна, а уже потом снова покинул город с войсками, это заняло бы слишком много времени. Наиболее разумным решением для Ли Цинчэна было вернуться самому.
— Пора выдвигаться, — Ли Цинчэн, уже садясь на коня, с сомнением пробормотал: — Что же задумал этот человек по фамилии Фан?
Фан Цинъюй шёл пешком по неровному застывшему льду к середине реки.
— Вернись! — приказал Ли Цинчэн. — Приведи его.
Фан Цинъюй не ответил, уставившись под ноги.
Тан Хун, едва не поскользнувшись, добрался до него, и неожиданно оба замерли, глядя на лёд под собой.
Когда Ли Цинчэн подошёл, солдаты тоже начали стягиваться. Под поверхностью льда они увидели развевающуюся красную парчовую ленту, увязшую в воде. Она извивалась с неестественной грацией, словно живая.
— Как такое могло оказаться на поле боя? — произнёс Тан Хун.
Ли Цинчэн спросил:
— Это твоей жены?
Фан Цинъюй равнодушно отошёл.
— Не уходи! — сказал Ли Цинчэн. — Все, обыщите окрестности!
Выражение лица Фан Цинъюя оставалось нечитаемым. Никто не мог понять, о чём он думает. Вскоре солдаты нашли в сосновом лесу у берега боевого коня и привели его.
— Конь из Фэнгуань, — Ли Цинчэн поднял седло для осмотра. С сочувствием взглянув на Фан Цинъюя, он спросил, пытаясь уловить в его глазах эмоции: — Сожалеешь об этом?
Фан Цинъюй усмехнулся.
Ли Цинчэн приказал:
— Пробить лёд и искать тело под водой.
Солдаты действовали осторожно. Тан Хун наконец понял и удивился:
— Хочешь сказать, она бросилась в реку?
Ли Цинчэн, не меняя выражения лица, ответил:
— Здесь конь. А ты как думаешь? Стоишь без дела, на что уставился?!
Тан Хун повёл солдат доставать красную парчовую ленту изо льда и начал пробивать отверстие. Ли Цинчэн посмотрел на Фан Цинъюя, но тот заявил:
— Я не полезу в воду.
— Тогда есть желающие заменить его и достать тело принцессы Тайань? — спросил Ли Цинчэн. — Ты иди.
— Слишком холодно! — жаловались солдаты один за другим. — Ничего не поделаешь, оставим как есть.
Тан Хун согласился:
— К тому же, если тело попало в воду, то его унесло течение, и найти не удастся.
Ли Цинчэн приказал:
— Ищите вдоль реки. Если не найдёте в пределах пяти чжанов, то возвращайтесь. Я отправлю всех.
Заместитель генерала Ли Ху предупредил:
— Молодой господин, если сейчас полезть в воду, люди точно погибнут.
Ли Цинчэн разозлился.
В тот момент раздался громкий всплеск — кто-то уже бросился в реку. Ли Цинчэн обернулся и крикнул:
— Ин-гэ!
Ледяная вода была глубокой и мрачной. Ли Цинчэн медленно вздохнул, поднял голову и посмотрел на Тан Хуна. Он не смог сдержать гнева:
— Разве вы не знаете, что военные приказы нерушимы, как горы?!
Никто не посмел вымолвить ни слова. Тан Хун опустил голову:
— Готов принять наказание.
Ли Цинчэн глубоко вздохнул:
— Только получили звания, а уже не желаете лезть в воду? По возвращении каждый получит по пять ударов кнутом.
Солдаты, осознавая вину, молча разошлись, ожидая дальнейших указаний. Чжан Му с громким всплеском вынырнул из воды, весь промокший, и Ли Цинчэн бросился к нему, но тот жестом остановил его, давая понять, чтобы он не приближался.
Наклонившись, он вытащил из проруби руку — все остолбенели.
Это была женская рука. Вслед за ней из воды извлекли тело. Когда труп женщины вытянули на лёд, её волосы были растрёпаны и покрыты осколками льда.
— Подойди опознать тело! — обернулся и крикнул Тан Хун.
Чжан Му жестом показал не спешить и вытащил из-подо льда ещё одно тело.
Фан Цинъюй остановился.
Женский труп крепко обнимал обезглавленное мужское тело. Её пальцы впились в доспехи мужчины, а суставы изогнулись, будто вросшись в металл. Мужской труп был облачён в синий доспех и сапоги генерала с тигровым узором, разбухшие от ледяной воды. Пока плащ доставали из воды, он зацепился об лёд.
— Это принцесса Тайань? — тихо спросил Ли Цинчэн.
Фан Цинъюй разразился смехом. Он смеялся так сильно, что на глазах выступили слёзы.
Все уставились на него. Фан Цинъюй хохотал, обхватив живот руками, и через мгновение покачал головой:
— Глупая девчонка. Перепутала человека.
Тан Хун медленно произнёс:
— Это твои доспехи. Я видел их на днях, когда пил вино Чжуансин*.
* Традиция пить вино перед битвой.
Фан Цинъюй разглядывал женский труп:
— Она приняла заместителя генерала за меня. Я велел ему надеть мои доспехи в тот день.
Ли Цинчэна по спине пробрал холод:
— Она не нашла твоей головы, и поэтому так и умерла.
Фан Цинъюй произнёс:
— Кто бы мог подумать?
У хунну был обычай забирать головы как военные трофеи. Она не могла догнать их и вернуть голову…
Фан Цинъюй снова усмехнулся и развернулся, чтобы уйти.
— Ин-гэ, ты тоже знал её? — спросил Ли Цинчэн.
Чжан Му снимал свою боевую одежду. Не поднимая головы, он ответил:
— Да. Это дочь Ли Вэя, младшая двоюродная сестра наследного принца.
Ли Цинчэн закрыл глаза, тяжело вздохнув.
— Вернитесь и устройте ей пышные похороны, — коротко распорядился Ли Цинчэн.
Солдат попытался сдвинуть тело и ответил:
— Не могу их разделить.
Ли Цинчэн произнёс:
— Перенесите их вместе.
Он взглянул на бледное лицо девушки. Ей было всего пятнадцать или шестнадцать лет… Умереть так на границе, прыгнув в реку Сяогу с чужим телом в объятиях…
На лице Фан Цинъюя читалось: «Не лезь не в своё дело». Тан Хун уже собирался отчитать его, но Ли Цинчэн остановил его:
— Неважно. По крайней мере, умирая, она думала, что нашла нашего великого генерала Фана и верила, что он тоже погиб здесь. Ин-гэ, высуши одежду перед тем, как двигаться дальше.
Одежда Чжан Му промокла насквозь. Игнорируя указание Ли Цинчэна, он встал на берегу и медленно описал ладонью круг в воздухе. Затем принял боевую стойку, сомкнув кулаки, развернулся, топнул ногой о землю и начал отрабатывать удары.
Солдаты один за другим сели на коней. В глазах Ли Цинчэна отражался пепельно-голубой оттенок бескрайнего неба и белизна порхающего снега. Ладони Чжан Му двигались всё быстрее. Его истинная ци циркулировала по телу, и его температура резко возросла, испаряя с боевой одежды лёд со звуком, подобным хлопанью знамени на ледяном ветру. Кристаллы льда превратились в пар, и вскоре Чжан Му скрылся в белой дымке. Внезапно из тумана вырвались два стремительных удара ладонями, и раздался пронзительный клич.
Этот клич эхом прокатился между небом и землёй, а затем Чжан Му развернулся и вскочил на коня.
— По возвращении я накажу их армейской дубинкой, — сказал Чжан Му.
Ли Цинчэн ответил:
— Я уже назначил наказание, и они его приняли. По пять ударов кнутом на человека.
Чжан Му слегка кивнул и позволил Ли Цинчэну ехать впереди. Отряд двинулся обратно в Ланхуань, чтобы доложить о случившемся.
Глубокой ночью Сюй Линъюнь закрыл книгу, и Ли Сяо неспешно произнёс:
— Ты сочиняешь эти истории.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Ваш слуга не посмел бы ни единым словом солгать. Всё именно так и было.
Ли Сяо произнёс:
— Разве может существовать в мире столь ветреный и бессердечный человек? Даже если они не делили ложе, формально оставались мужем и женой.
Сюй Линъюнь ответил:
— Разве мало в этом мире тех, кто от рождения холоден и равнодушен, кто ни во что не ставит чужие жизни?
Ли Сяо резко поднялся. Сюй Линъюнь тут же осознал, что допустил оплошность, и испугался, что император заподозрит в его словах насмешку. Возможно, он задел запретную тему. Его ум лихорадочно заработал, пытаясь подобрать подходящие слова, но он так и не нашёл, что сказать. Однако Ли Сяо холодно бросил:
— Он не кажется ни холодным, ни равнодушным.
Сюй Линъюнь внутренне вздохнул с облегчением. Ли Сяо вышел и, заложив руки за спину, подошёл к передней части зала:
— Как может бессердечный человек обладать такой преданностью?
Сюй Линъюнь тихо ответил:
— Ваше Величество не знаете, но этот человек и вправду не отличался благородством. Он вовсе не походил на того, кто искренне предан Чэнцзу.
— Фан Цинъюя в ту эпоху и восхваляли, и клеймили. Придворный летописец однажды назвал его верность «преданностью подлеца».
Ли Сяо усмехнулся:
— Разве «преданность подлеца» не то же, что и «лукавство чиновников»?
Сюй Линъюнь ответил:
— В «преданности подлеца» всё же есть «преданность», и в сравнении с «лукавством чиновников» она в чём-то иная. Это, право, выходит за рамки… полномочий вашего смиренного слуги. Уже поздно, а завтра — свадьба Вашего Величества.
Близилась третья ночная стража*. Через несколько часов евнухи должны были явиться для сопровождения Ли Сяо. Сюй Линъюнь закрыл книгу и напомнил императору об отдыхе.
* 23:00 – 1:00.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Ваше Величество, скоро рассвет. Вам предстоит готовиться к свадьбе. Если не отдохнете сейчас, завтра будете раздражены.
Ли Сяо, не спеша, произнёс:
— Мне ведомо чувство меры. Продолжай.
Сюй Линъюнь, не имея выбора, вновь раскрыл книгу. Понизив голос, он продолжил:
— Спустя несколько дней Фан Цинъюй был возвращён в Ланхуань Чэнцзу.
Всё произошло именно так, как предполагал Ли Цинчэн. Несколько отрядов вошли в город, и, как только советник Ван узнал новости, он немедленно собрал солдат, приказав Ли Цинчэну остаться в Ланхуань для охраны резиденции. Также он вызвал городского стража Инь Ле и дал ему подробные указания по решению вопроса.
Инь Ле был тем самым капитаном стражи, с которым Ли Цинчэн столкнулся по прибытии в Ланхуань. Он командовал четырьмя тысячами пехотинцев и всадников, отвечая за патрулирование города и защиту ключевых оборонительных объектов. Прямолинейный, но почтительный, он не позволил себе пренебрежительного отношения к Ли Цинчэну, несмотря на его статус чужака, и незамедлительно принял приказ.
Советник Ван лично повёл шесть тысяч всадников вдоль реки Сяогу к горе Дуанькэ, чтобы выяснить судьбу Северного командования и быть готовым к тому, чтобы немедленно оказать поддержку.
Всё это время Инь Ле и Ли Цинчэн сообща держали оборону города.
Ли Цинчэн, осознавая свою неопытность, не смел действовать самонадеянно. После того как советник Ван отправил войска, они вновь собрались в усадьбе, чтобы обсудить детали. В итоге решили, что Ли Цинчэн не будет вмешиваться в оборону города, но если у Инь Ле возникнут сомнения, он всегда сможет обратиться к нему за советом.
Инь Ле, получив военный приказ, удалился. Ли Цинчэн, желая сохранять дистанцию, приказал перенести свои вещи из резиденции советника и временно поселился в доме на длинной улице у западных ворот Ланхуань.
После отхода жителей за Фэнгуань город опустел: из десяти домов девять стояли покинутыми, и можно было занять любое жилище. Однако почти половина горожан, не пожелавших бросить родные места, остались защищать Ланхуань.
К счастью, благодаря этим людям, после того как Ланхуань закрыл ворота на зиму, в городе не воцарилась полная безжизненность.
— Пошли, — Ли Цинчэн вышел, ведя слуг с ящиками личных вещей.
Фан Цинъюй, скрестив руки, стоял у ворот резиденции советника, уставившись в землю. Он намеренно избегал поворачиваться лицом к солдатам и жителям Ланхуань, чтобы те не узнали его.
— А где Тан Хун? — спросил Фан Цинъюй.
Ли Цинчэн ответил:
— Я и есть Тан Хун.
Фан Цинъюй усмехнулся:
— Ты не Тан Хун.
Ли Цинчэн произнёс:
— Ты раньше видел Тан Хуна?
Фан Цинъюй не ответил и тронул повозку.
Ли Цинчэн сидел на краю телеги, болтая ногой. Его сапог чертил по снегу, пока он рассеянно произнёс:
— Кто я на самом деле?
Фан Цинъюй, не оборачиваясь, ответил:
— Немой запретил мне говорить. Но кем бы ты ни был, я буду тебя беречь.
Ли Цинчэн холодно бросил:
— Проваливай.
— Генерал Фан, — ледяным тоном продолжил Ли Цинчэн, — твои войска исчезли. Остался лишь ты. Позволь мне быть откровенным: твои поступки, хоть и не касаются меня, но не позволяют удержаться от слов.
Фан Цинъюй горько усмехнулся.
— Упадок и процветание страны зависит от каждого из её граждан*, — безжалостно бросил Ли Цинчэн. — Ты не верен ни государю, ни родине. Даже будучи полководцем, сражавшимся тысячью против десяти тысяч, ты в любой момент предашь всё ради собственной прихоти. На что годится такой человек?
* Упадок и процветание страны зависит от каждого из её граждан (国家兴亡，匹夫有责) — конфуцианская идея.
Фан Цинъюй спокойно ответил:
— На многое.
Ли Цинчэн произнёс:
— Когда мы вернёмся, ты уйдёшь. Сейчас никто не знает, кто ты. Возьми коня и отправляйся на Центральную равнину. Порозну думать — вместе не жить*. До встречи, генерал Фан.
* Букв. «если расходятся дороги, значит нельзя вместе планировать»(道不同不相为谋) — обр. людям с разными интересами и стремлениями невозможно сотрудничать.
Фан Цинъюй произнёс:
— Господин*.
* Букв. «государь» (主公) — обращение подданого, слуги.
Ли Цинчэн ответил:
— Я не твой господин. Я не заслуживаю такого обращения.
Повозка остановилась у ворот особняка, и Фан Цинъюй, изучая лицо Ли Цинчэна, с лёгкой усмешкой в глазах продолжил:
— Преданность Цинъюя ясна как солнце и луна. Я никогда вас не предам.
Ли Цинчэн сидел молча, не выдавая эмоций, и Фан Цинъюй добавил:
— Время покажет, кто вам верен, а кто скрывает корысть. Даже если прогоните — я не уйду. Буду сидеть у порога, пока не замёрзну на этом ледяном ветру.
Ли Цинчэн холодно усмехнулся:
— Гладко сказано.
Фан Цинъюй промолчал, но затем продолжил:
— Если позволите остаться, можете помыкать мной как угодно. Я буду вести ваши войска, рассказывать истории, выполнять тяжёлую работу. Зимой согрею постель, а летом принесу прохладу. В радости — буду с вами смеяться, а в гневе — можете ругать, бить, унижать и пинать меня. Цинъюй не посмеет сопротивляться и не проронит ни слова жалобы.
— Не нужно. Я ценю твою добрую волю, — ответил Ли Цинчэн. — Ин-гэ! Помоги!
Чжан Му стремительно выскочил, зажав под мышкой деревянный ящик, и направился внутрь. Во дворе Тан Хун, размахивая кожаным кнутом, исполнял наказание: солдаты с обнаженными торсами стояли на коленях в снегу, а их спины пересекали четыре-пять полос от ударов.
Фан Цинъюй, по-прежнему следуя по пятам за Ли Цинчэном, вошёл в зал. Чжан Му поставил ящик, обернулся и бросил на него взгляд. Фан Цинъюй замер, почтительно опустив руки вдоль тела.
Ли Цинчэн взревел:
— Кто разрешил тебе идти за мной? Ин-гэ! Вышвырни его пинком!
Чжан Му резко развернулся, и Фан Цинъюй побледнел, отпрыгнув назад. Чжан Му обрушил серию ударов ногами, но тот успел отскочить во двор. Солдаты замерли, наблюдая за схваткой.
Чжан Му нанёс ладонью удар «Рассекать гору». Фан Цинъюй, чьё запястье ещё не зажило, уклонился, и с грохотом обрушилась половина конюшни.
Ли Цинчэн язвительно произнёс:
— А ты что говорил? «Не посмеешь сопротивляться»?
Фан Цинъюй, отряхиваясь, ответил:
— Можете бить и ругать меня, если вас это радует…
Чжан Му выдернул меч обратным хватом, и Фан Цинъюй крикнул:
— Остановись!
Ли Цинчэн шагнул вперёд. Фан Цинъюй замер, стоя на снегу, и твёрдо произнёс:
— Но вы не должны позволять другим унижать меня. Иначе я умру здесь же, на ваших глазах.
Ли Цинчэн несколько мгновений смотрел на него, а затем резко занёс кулак. Все вокруг затаили дыхание.
Фан Цинъюй не уклонился, приняв удар в лицо. Ли Цинчэн не славился силой, но удар был точным — кровь тут же хлынула из носа Фан Цинъюя.
— Смотрите, — Фан Цинъюй, вытирая кровь с носа, усмехнулся. — Цин-гэ сдержал своё слово.
Ли Цинчэн произнёс:
— Ладно. Чтобы искупить твои грехи, не хватит и нескольких смертей. Да и права судить тебя у меня нет.
Фан Цинъюй склонился и, преклонив одно колено, опустил голову перед Ли Цинчэном.
— Вставай. Отправляйся выполнять грязную работу, — приказал Ли Цинчэн. — Ин-гэ, найди ему одежду слуги.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15658/1400701
