Перевод и редакция LizzyB86
По пробуждении Сяхоу Лянь несколько минут лежал в оцепенении. Ему приснился кошмар: страшный, невыносимый. В нем голова его матери была отделена от тела, лицо обезображено, а тело брошено на городской площади. Лишь спустя мучительно долгие мгновения он осознал, что это не сон. Она всё ещё лежала там, и он должен был её найти!
Едва он распахнул дверь, как дядя Дуань втащил его обратно в комнату. За ним вошёл Цю Е.
— Дядя, что ты делаешь?! Моя мать…
— Я знаю! — резко оборвал его тот. — Быстро собирай вещи, через минуту отправляемся в Целань.
— Где моя мать?! Я должен её найти!
— Мелкий! По улицам рыщут ученики Лю Гуйцана и обыскивают каждый дом в поисках тебя! Если ты сейчас пойдёшь за Гарудой, не успеешь коснуться края её одежды, как тебя схватят. Ты что, смерти ищешь? Не создавай мне проблем, собирайся и возвращайся в горы!
Сяхоу Лянь сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Смотреть на Цю Е, в чьих глазах так же читалась тоска и скорбь, пока тот наблюдал в окно за учениками Лю Гуйцана, было невыносимо. Ему нужно быть снаружи, рядом с телом Сяхоу Пэй:
— Я никуда не пойду, — заявил им всем Сяхоу Лянь.
— Сяхоу Лянь!
— Я останусь здесь, — повторил он, подняв полные слёз, с расчерченными сетью лопнувших капилляров белками глаза. — Я должен похоронить мать и убить Лю Гуйцана!
Дядя Дуань нервно захохотал:
— Ты хоть понимаешь, кто такой Лю Гуйцан? Даже твоя мать не смогла его одолеть, а ты сможешь?! Чем ты будешь сражаться с его тремя тысячами учеников? Чем отобьёшься от его клинка рода Ци? В итоге ты, как и твоя мать, умрёшь на улице, и над тобой будут потешаться! Отличное вы с матерью — один на северном рынке, другая на южной улице — устроите всем зрелище!
— Дуань Цзю! — обрубил его Цю Е.
— Но я не могу оставить её там, никогда!
Сяхоу Лянь утирал слёзы, ибо его преследовал образ разлагающегося тела Сяхоу Пэй. Она была гордой женщиной. Разве смогла бы она вынести, чтобы её разъедаемое насекомыми и крысами тело гнило под солнцем и ветром? Как ей, должно быть, больно там, наверху!
— Упрямец, — мягко начал Цю Е, — почему, думаешь, лицо Сяхоу Пэй обезображено?
Сяхоу Лянь на секунду прервался от рыданий.
— Потому что она не хотела, чтобы ты её узнал, не хотела, чтобы ты мстил. Гаруда, первый клинок Целаня, никогда не боялась ни мечей, ни смерти. Она жила вольно, по своему желанию, без привязанностей. Только ты, Сяо-Лянь, был её единственной слабостью в этом мире.
— Она не хотела, чтобы я её узнал, не хотела, чтобы я спасал её или мстил. Но как я могу… как я могу… Неужели я должен смотреть, как её топчут, и оставаться равнодушным?!
— Нет, Сяо-Лянь, она не хотела, чтобы ты шёл на смерть. Она хотела, чтобы ты жил. Жил изо всех сил.
Неутолимое горе разрасталось в сердце Сяхоу Ляня, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Что хорошего в жизни? Что плохого в смерти? Неужели ради того, чтобы самому есть, пить, дышать, словно ничего не изменилось, он должен позволить телу матери гнить на площади?
Он молча взял меч и, оттолкнув дверь, вышел наружу. Внизу за столом сидели осведомители и убийцы Целаня. Оказалось, что не только Цю Е и Дуань Цзю были в сборе, а также все восемь легионов организации. Когда Сяхоу Лянь появился в поле их зрения, одиннадцать пар глаз разом вперились в него. Все деликатно молчали, не желая провоцировать мальчишку. Но тот, игнорируя предостерегающие взгляды, все равно продолжил спускаться по лестнице.
Только на следующем шаге его бок пронзила стрела, от которой моментально выступила кровь. Он обернулся на не скрывающего злость Дуаня Цзю.
— Сяхоу Лянь, ты собираешься сразиться с Лю Гуйцаном, истекая кровью?!
Превозмогая боль в боку, Сяхоу Лянь продолжил идти. От следующей вонзившейся в колено стрелы он упал. Держась за перила, так что вены на руках вздулись, он все равно поднялся, волоча раненую ногу. Взгляды убийц проследовали за ним. В них была схожая с его собственной боль и безмолвная скорбь. Дядя Дуань выстрелил в третий раз.
Несостоявшийся мститель окончательно упал, скатился по лестнице и разбил голову и лицо о дощатый пол. Встать в этот раз он не смог из-за дрожащих ног, однако ползти, оставляя за собой кровавый след, ничто не мешало. Он шёл на смерть. Все это знали. Но есть вещи, на которые, даже зная, что умрёшь, ты идёшь без оглядки.
— Сяо-Лянь, ты до сих пор не понял? — вдруг заговорил молчавший до того Цю Е. — Ты лишь муравей.
Спустившись вниз, Цю Е одной рукой поднял Сяхоу Ляня за шиворот. Хрупкий, на вид не способный поднять ничего тяжёлого, он сейчас без труда держал семнадцатилетнего юношу и прижимал того лицом к окну, за которым шныряли ученики Лю Гуйцана.
— Смотри, мечи семьи Ци лучшие в мире. Эти ученики встают в час Быка и ложатся в час Свиньи. Их техника извлечения меча вспорет тебе живот, и твои кишки вытекут, как вода. Их удар в небо разрубит тебе череп, и твой левый глаз увидит правый, — говорил человек зловеще спокойным тоном о самых жестоких вещах.
Сяхоу Лянь беззвучно плакал.
— Думаешь, умерев за мать, ты исполнишь сыновний долг и встретишься с ней в загробном мире без стыда? Ошибаешься. Как только ты умрёшь, весь мир узнает, что Лю Гуйцан убил Гаруду и её сына. Он станет первым клинком поднебесной, будет повелевать героями, и все откликнутся на его зов. Он воцарится в мире, где будет наслаждаться свободой. А ты? Ты и твоя мать лишь ступени под его ногами, самая яркая страница в его книге заслуг. Две сгинувшие под мечом хозяина особняка Цзиндао крысы его только возвысят в мире цзянху. Ты доволен этим, Сяо-Лянь?
Сяхоу Лянь, словно лишившись души, висел в руках Цю Е. Слёзы застилали глаза и размывали обзор. Унижение, ненависть и скорбь царапали грудь изнутри, раздирая её в кровь. Но ещё хуже были растерянность и бессилие. У него не осталось иного пути, кроме как прятаться тут, будто втянувшая голову в панцирь черепаха.
Между тем копыта гарцующего на коне Лю Гуйцана процокали дважды, обходя тело Сяхоу Пэй. Цю Е сильнее сжал ворот Сяхоу Ляня. Остальные тоже столпились у окна, подсматривая за происходящим снаружи через дырочки в оконной бумаге.
— Ты Сяхоу Лянь, верно? Я знаю, ты сын Гаруды, — громко прокричал Лю Гуйцан.
Сяхоу Лянь едва заметно вздрогнул, но Цю Е крепко держал его, не давая пошевелиться.
— Трус, — Лю Гуйцан смотрел на тело Сяхоу Пэй с насмешливой улыбкой. — Мать лежит здесь, а ты прячешься, как черепаха. Что, сын Гаруды настолько труслив, что боится даже взглянуть мне в лицо?
Ночь была черна. По обе стороны улицы в домах за тонкой бумагой окон прятались десятки испуганных глаз, наблюдавших за Лю Гуйцаном на высоком коне. Он обвёл взглядом улицу, но не нашёл того, кого искал, тогда взмахом руки он отдал приказ ученикам. Те выполнили его, после чего с конца улицы донёсся лай собак. В непроглядной ночи показались три тени: одна высокая и две низкие.
Один из учеников вёл двух чёрных волкодавов. Их шерсть лоснилась, глаза горели голодными зелёными огоньками, а из пастей с острыми клыками капала мутная слюна. Сяхоу Лянь вздрогнул.
— Вы, крысы из канав, и вправду не признаёте родства, — грохотал Лю Гуйцан. — Сяхоу Лянь, если я прикажу собакам сожрать твою мать до последней крошки, ты тоже не выйдешь?
Теперь до юноши дошел смысл чудовищной задумки. Он рванулся наружу в попытке предотвратить варварский акт. Но Цю Е мёртвой хваткой держал его, плюс к нему на помощь подоспели другие убийцы. Все хором удерживали упирающегося смертника за ноги, за руки, зажимая рот. Тот скрипел зубами, однако сделать ничего не мог. Впервые гнев и унижение почти сожгли его дотла.
Он мог лишь смотреть, как собаки обнюхивают тело его матери, а ученик хлещет их кнутом. Волкодавы, взвизгнув от страха, начали рвать истерзанное тело Сяхоу Пэй. Гниющая плоть отрывалась кусками, исчезая в их клацающих пастях.
Сяхоу Лянь плакал, его старшие соратники отводили взгляды, кто-то тихо чертыхался.
— Сяхоу Лянь, хватит, — мрачно изрек державший его за руку убийца. Это был новоназначенный Махорага. — Почему умерла Сяхоу Пэй, ты что, не понимаешь?
Сяхоу Лянь перестал сопротивляться.
— Из-за тебя, — подхватил другой убийца. — Если бы ты тогда не отпустил того молодого господина, Сяхоу Пэй не пришлось бы за тебя нести наказание. А так новые раны накладывались поверх старых, и её хворь тянулась годами. Её раны обострялись в дождь, а зимой в Лючжоу дожди часты. Небо решило забрать её, ничего здесь не поделаешь.
Из-за него. Всё из-за него. Эти слова, проклятьем и заклинанием звучали в ушах Сяхоу Ляня. Из-за его своеволия, из-за его бунтарства Сяхоу Пэй встретила такой страшный конец. Всё из-за него.
Лю Гуйцан долго ждал, но никто так и не появился. Спрыгнув с коня, он наступил на голову Сяхоу Пэй носком сапога.
— Сяхоу Лянь, ты хочешь, чтобы и голова твоей матери досталась собакам? Я досчитаю до десяти, и если ты не выйдешь, её голова станет кормом.
— Уведите Сяо-Ляня, не позволяйте ему видеть это! — в гневе скомандовал дядя Дуань.
Убийцы оттащили Сяхоу Ляня к столу и насильно усадили. Он сидел там в качестве безжизненной куклы с пустым, остекленевшие взглядом. Окруженный тенью скорби, он упорно молчал, но даже в этом молчании убийцы чувствовали его удушающую печаль.
— Десять, девять, восемь, семь…
Сяхоу Лянь не двигался, будто не слышал обратного отсчёта Лю Гуйцана.
— Три, два, один! Сяхоу Лянь, ты ничтожный трус!
После того, как мужчина убрал ногу, собаки накинулись на голову Сяхоу Пэй, чтобы вскоре от нее остался лишь обглоданный череп.
Сяхоу Лянь встал. Убийцы окружили его.
— Я иду спать, — хриплым, как наждачная бумага, голосом произнёс он.
Повернувшись и дрожа всем телом, он пополз наверх. Раненая нога делала каждый шаг шатким, но никто не помог ему. Путь убийцы должен быть пройден в одиночку, будь то тернии или дорога асуров.
За его спиной, за дверьми таверны, собаки грызли голову Сяхоу Пэй, дробя кости острыми зубами. Звуки чавканья даже проникали сквозь щели дверей и окон и достигали ушей Сяхоу Ляня. Он не обернулся, ползок за ползком преодолевая расстояние до комнаты.
За окном все затихло. В том числе и лай собак. Сяхоу Лянь сидел у кровати, обхватив колени. Слёзы высохли. Он был мужчиной, а мужчины не плачут. В детстве, когда он ревел, Сяхоу Пэй злилась, называя его девчонкой, плаксой. Ему не нравилось это, и он сдерживал слёзы, а если не мог, кусал кулак, чтобы не издать ни звука. Теперь же никто не будет ругать его за слёзы. Он мог плакать хоть днями напролёт, но никто больше не назовёт его плаксой или девчонкой.
Дверь открылась, вошёл дядя Дуань с мечом в руках. То был «Хэнбо». Холодные ножны холодили руку, но, сохраняя молчание, он лишь прижал меч к груди.
— Я нашёл его в лесу за городом. Хорошо, что «Хэнбо» не потерялся, хоть какая-то память о ней. Знаешь, я знал Сяхоу Пэй больше двадцати лет. Она была прирождённым мастером клинка. Другие убийцы, чтобы добиться чего-то, должны пройти через боль, кататься по грязи, медленно завоёвывать имя. Но промахи неизбежны. У нас, убийц, всё просто: делай, что можешь, главное сохрани жизнь. Но твоя мать была другой. Она была гением. С самого начала ни одного промаха, ни одного поражения. В Центральных Равнинах её звали Гарудой, в Западных Землях — «Аволу». «Аволу» значит «демон».
Сяхоу Лянь все молчал. Ну хоть больше не плакал. Дуань Цзю не знал, слушает ли он, поэтому со вздохом продолжил:
— Сяо-Лянь, помни: твой отец — настоятель Целаня, тридцать лет назад покоривший Центральные Равнины непревзойдённый Будда Смертоносного Сердца. Твоя мать, Гаруда, Аволу Западных Земель, острейшее оружие поднебесной. В твоих жилах течёт кровь убийц. Ты рождён быть убийцей. У тебя также есть брат, Чи Янь, который унаследовал технику клинка Шисиня. Найди его, Сяо-Лянь и обучись у него сильнейшей в мире технике владения мечом.
Сяхоу Лянь поднял глаза. В их тёмной пустоте отражалось лицо дяди Дуаня. Хрипло он повторил имя брата, которого никогда не видел:
— Чи Янь.
— Верно. Он живёт на вершине Чёрноликого Будды. Кроме настоятеля, никто не знает пути туда. Тебе придётся подняться самому, при помощи верёвки, с кинжалом, карабкаясь, как угодно. Найди его, Сяо-Лянь. Ты должен стать сильнейшим убийцей вместо своей матери. Только став сильнейшим, ты сможешь победить Лю Гуйцана.
— Я понял.
Печальный юноша скрывался в темноте. Дуань Цзю не видел его глаз, только его худую, сжимающую «Хэнбо» с такой силой, словно пальцы готовы были сломаться, руку. Мужчине вдруг показалось, что мальчишка держит не меч, а собственную жизнь.
Убийцы начали планировать отступление из Лючжоу. Они решили уходить группами, и Сяхоу Ляня распределили в первую. Они выбрали ясный погожий день. Цю Е, Дуань Цзю и Сяхоу Лянь выехали из города на лошадях. Равнина простиралась перед ними, обнажив голые деревья и воронов, каменные мосты и дороги. Небо было подёрнуто лёгкими облаками, а ниже, у края горизонта, виднелись тёмные очертания далёких гор.
Проехав несколько ли, Сяхоу Лянь вдруг остановил коня. Цю Е с Дуанем Цзю удивлённо обернулись на это. Последние дни он молчал, почти не говоря ни слова, поэтому старшие соратники поставили его в свою группу, дабы следить за ним по очереди в опасении, что он совершит глупость. Но Сяхоу Лянь ничего не делал: ел, спал, не приближался к дверям. Он был ещё ребёнком, и никто не ждал, что он быстро оправится от потери матери. Только его мнимая смиренность пугала всех.
— Что ты делаешь? — поинтересовался у него дядя Дуань.
Сяхоу Лянь спешился, не ответив, опустился на колени у дороги и трижды поклонился оставшемуся позади Лючжоу.
— Недостойный сын Сяхоу Лянь прощается с матерью! Клянусь, месть за мать не даст мне жить под одним небом с врагом. Отныне Сяхоу Ляню не будет покоя, пока он не расправится с каждым из усадьбы Цзиндао. Либо умрет он, либо Лю Гуйцан!
Впечатленный его жаркой речью Цю Е подошёл к нему:
— Сяо-Лянь, ты знаешь, что за убийство приходит расплата? Мы люди, чьи руки по локоть в крови, мы полны грехов, и наш конец предрешён. Зачем ты упорствуешь? Послушай меня, не держи зла, живи своей жизнью. Месть порождает месть. Убьёшь Лю Гуйцана, его потомки и ученики придут за тобой. Зачем?
— Шифу, — коленопреклоненная фигура юноши казалась одинокой и мрачной. — Я, Сяхоу Лянь, в этой жизни не женюсь, не заведу детей, не возьму учеников, не обрету друзей. Все долги падут на меня, и с моей смертью всё закончится.
На зимней равнине увядала трава, завывал ветер, а слова Сяхоу Ляня стали и клятвой, и наказанием для него. Цю Е проследил глазами, как он поднялся и промаршировал мимо него.
Холодный ветер трепал его волосы и развевал чёрный потрёпанный плащ. Этот своевольный с детства мальчик был вынужден вырасти под тяжестью скорби и ненависти. Когда он поднял глаза, сердце Цю Е сжалось от жалости. В этих глазах жила боль. Боль раненого одинокого волка. Киннара знал: когда его раны заживут, он вернётся издалека с когтями и клыками, чтобы отомстить всем, кто распинывал его мать.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15333/1638137
