Том 1. Чашка вина на весеннем ветру под персиковыми и сливовыми деревьями
Глава 13. "Середина июля"
Сяхоу Лянь начал вести жизнь молодого господина: спал после еды и ел после сна.
Когда все дворы закрывались на ночь, каждый из них превращался в маленький мир. Сяхоу Лянь не только был ранен, но и пользовался снисходительностью Се Цзинланя, и никто не осмеливался наказывать Сяхоу Ляня, как бы он ни себя ни вёл. Таким образом, в этот период, пока он восстанавливался, он был более молодым господином, чем настоящий молодой господин.
На самом деле Се Цзинланя не волновало, что кто-то хочет навредить клану Се. Он велел Лянь Сян сообщить об этом домоправителю и напомнить ему, чтобы тот следил за дверями и окнами, а сам закрыл двор и продолжил читать. Он подумал, что эконом должен разобраться с этим делом, не детям о таком беспокоиться.
Спустя полмесяца рана почти затянулась. Сяхоу Лянь целыми днями лежал в постели и время от времени забегал в комнату Се Цзинланя, чтобы побеспокоить его во время занятий. Научившись сохранять спокойствие в шумной обстановке и оставаться непоколебимым, куда бы ни дул ветер в здании Чжуйюэ, он не обращал внимания на шум, который поднимал Сяхоу Лянь.
Иногда Се Цзинлань тихонько расспрашивал Сяхоу Ляня о его прошлом, не выдавая своих чувств, и заменял в мыслях грабителей и воров, о которых тот говорил, на убийц, что было довольно близко к реальности.
Жизнь Сяхоу Ляня казалась необычной, но спустя долгое время она стала очень скучной.
Все представляют себе Цилан местом распутства, где убийцы обнимают прекрасных женщин, пьют вино и поют ночи напролёт, а окровавленные мечи лежат среди цветов. Однако на самом деле они жили на большой горе с очень простым названием, а глава Цилане пожилой, почти умирающий монах, надзирающий за обветшалым храмом. Гаруда, наводившая ужас на людей, гонялась за своим беспокойным сыном по всей горе и даже ходила к соседям просить риса, притворяясь, что у неё нет еды.
Все ассасины принимали яд под названием «Середина июля '» и раз в год принимали противоядие, иначе умирали в мучениях на празднике Середины осени. Каждый год, когда обильные снегопады перекрывали горные перевалы, ассасины собирались в полуразрушенном храме, держали в руках чашку горячего чая и слушали, как настоятель читает сутру, которая была длиннее и пахла сильнее, чем перевязи для ног старух. Затем они сообщали, сколько голов они принесли в этом году, и брали из чаши противоядие на следующий год.
Каждый год лица, которые видели все вокруг, немного менялись. Некоторые так и не вернулись в горы, их тела гнили в грязи, как солёная рыба. Никто больше не упоминал их имен, а их места вскоре занимали другие убийцы. Сяхоу Лянь всегда чувствовал, что сутра настоятеля была молитвой об их спасении, хотя каждый раз, дослушав до середины, он засыпал.
Его мать часто уезжала, поэтому он в одиночестве прыгал по горным лесам, как дикая обезьяна. Хотя он мастерил много диковинных вещей, таких как шарики из птичьего помёта, деревянные капканы и так далее, если бы он случайно наткнулся на другого наёмника, живущего в горах, его бы неизбежно поймали и избили. Вероятно, именно так Сяхоу Лянь и развил свою толстокожесть.
На горе оставалось не так много наёмных убийц, и единственным, кто оставался там круглый год, был старый лысый осёл. Однако этот старый чудак никогда толком не разговаривал, лишь бормотал сутры. Иногда, когда он сильно уж шалил, дядя Дуань ловил его и приводил в храм под статую Будды, чтобы тот послушал священные писания. Это было так мучительно, что он предпочёл бы умереть.
Большую часть времени Сяхоу Лянь проводил в лесу, один, погруженный в свои мысли. Он разорил все птичьи гнёзда на деревьях в горах и переплыл все ручьи. Горные создания, не лишенные разума знали, насколько ужасен этот мальчишка. Куда бы он ни пошёл, птицы и звери практически исчезали.
Таким образом, слои гор накладывались на слои холмов, ветер в соснах шумел бесконечно, а хижины наёмных убийц пустовали. Сяхоу Лянь сидел на ступенях храма, сонно слушая, как старый лысый осёл без умолку что-то бормочет. Он мог лишь вспоминать истории о призраках, которые Гаруда рассказывала ему раньше, и снова и снова переноситься в горные леса, до которых он мог дотянуться с закрытыми глазами.
Кстати говоря, Се Цзинлань был его первым другом.
— Неужели в будущем, помимо продолжения их ремесла и скитаний по миру в поисках средств к существованию, у тебя не будет другого пути? — спросил Се Цзинлань.
— У таких людей, как мы, есть только два пути: либо следовать за старшими и странствовать по миру, чтобы заработать на жизнь, либо остаться в горах и умереть от старости. — сказал Сяхоу Лянь, помешивая уголь в углекопильне. — Я не хочу провести всю жизнь в заточении на горе, поэтому у меня нет выбора, кроме как учиться ремеслу у взрослых.
— Этот старый монах настолько силён? Он может поймать в ловушку стольких из вас?
Сяхоу Лянь не хотел тратить силы на объяснения по поводу «середины июля», поэтому он лишь вздохнул и сказал:
— Даже моя мать не может его победить.
Солнечный свет проникал сквозь резные окна, падая на половину тела Сяхоу Ляня, словно на его теле было выгравировано множество узоров, ярких и тусклых, многослойных и перекрывающихся. Половина его лица была скрыта в тени, глаза опущены, а правая рука время от времени помешивала уголь в чаше.
Се Цзинлань задумался. Оказывается, даже у такого простодушного человека, как он, бывают моменты уныния.
— На самом деле я вам немного завидую, молодой господин Цзинлань, — тихо сказала Сяхоу Лянь. — Разве вы не спрашивали меня, почему я хочу вам помочь?
Се Цзинлань был ошеломлён.
— Мне не на что надеяться, — Сяхоу Лянь поднял глаза, и в его взгляде мелькнула улыбка, — но у тебя есть шанс. Ты можешь учиться и стать чиновником, самосовершенствоваться, наладить дела в семье и восстановить справедливость в мире. Ты оставишь после себя добрую память, и люди будут восхвалять тебя из поколения в поколение, как же это чудесно.
Он и Се Цзинлань шли по двум совершенно разным тропам: одна вела к букетам цветов и грудам парчи, а другая — в место, где не было света.
Сердце Се Цзинланя словно укололи несколькими маленькими иголочками, которые иногда причиняли боль, а иногда нет.
Он открыл рот:
— Я...
Действительно ли он этого хотел?
Сначала он учился, потому что желал, чтобы настал день, когда клан Се склонит голову, преклонит колени и будет сожалеть о своих поступках. Позже он учился у Дай Шэнъяня и отказался от своей первоначальной презренной идеи.
Однако с самого начала и до конца его больше всего беспокоили не суетливые простолюдины, искавшие удачи на улицах и в переулках.
Их было слишком много и они были слишком далеко.
Но его сердце очень маленькое, в нем много ямок, и оно способно вместить лишь немногое.
— Я спасу тебя. В тот день, когда я возглавлю политические дела, ты покинешь море горечи. Каким бы сильным ни был твой начальник, ему не сравниться с тысячами солдат.
Рука Сяхоу Ляня, которая возилась с углём, замерла, и он смущённо почесал затылок:
— Ты так говоришь, будто моя красота может привести к падению государств и будто тебе придётся использовать всю мощь страны, чтобы насильно забрать меня замуж.
Изначально Се Цзинлань немного нервничал, так как боялся, что Сяхоу Лянь посмеется над его завышенной самооценкой. В конце концов, кто можно предсказать будущее? Как он мог быть уверен, что однажды станет высокопоставленным чиновником?
Даже если бы он был уверен, смог бы Сяхоу Лянь дождаться этого момента?
Однако он не ожидал, что в итоге Сяхоу Лянь окажется невежественным, и его голова была забита историями из скучных книг и оперных постановок о талантливых мужчинах и красавицах, генералах и принцессах. От одной его фразы Се Цзинлань потерял дар речи.
Се Цзинлань взглянул на Сяхоу Ляня:
— Ты очень красив, ты достоин этого звания.
Дни пролетали быстро и в мгновение ока наступила весна. Сяхоу Лянь топтал нижнее бельё Се Цзинланя в тазу. Штанины и рукава его брюк были закатаны, обнажая стройные руки и ноги. Он долго стирал одежду, и его волосы, пропитанные потом, прилипли к щекам. Ему было двенадцать лет, и его тело было крепким и полным сил, как солнечный свет.
Он не осмеливался задерживаться здесь надолго. В конце концов, если бы Се Цзинлань узнал, что он стирает его одежду, он бы так разозлился, что умер бы и вернулся к жизни. С тех пор как этот сопляк Се Цзинлань «намочил» штаны ночью, он не хотел отдавать свою одежду на стирку тёте Лань и Лянь Сян. В любом случае, поскольку Сяхоу Лянь знал об этом, а он не хотел стирать свою одежду сам, поэтому просто отдавал её Сяхоу Ляню.
Наконец закончив стирать, Сяхоу Лянь повесил одежду на верёвку, привёл себя в порядок и отправился в библиотеку, чтобы забрать Се Цзинланя. Последние несколько дней Дай Шэнъянь был на озере Мочжоу (*лит.-озеро Безмятежности), поэтому Се Цзинлань ходил в библиотеку один, чтобы почитать. Сегодня вечером в храме проходила ярмарка, и Сяхоу Лянь долго и бесстыдно приставал к Се Цзинланю, пока тот не согласился тайком выбраться из дома и посмотреть на праздничные фонарики.
Се Цзинлань склонил голову над квадратным столом из грушевого дерева, а перед ним возвышалась небольшая стопка книг. На нём было пальто на подкладке цвета корней белого лотоса, которое делало его ещё более похожим на белый нефрит. Хотя его тело было немного худощавым и болезненным на вид, как будто он был сделан из бумажной массы и от порыва ветра мог улететь без следа.
Сяхоу Лянь окликнул его:
— Молодой господин.
Се Цзинлань поднял голову и мельком взглянул на него. Он был так красив, что даже случайный взгляд на него казался притягательным. Сяхоу Лань мысленно высунул язык и сменил обращение на «госпожа Цзинлань».
Сяхоу Лянь помог ему расставить коробки с книгами по полкам и надеть принесённую им униформу слуги. Они уже не в первый раз проделывали что-то подобное.
Сяхоу Лянь, естественно, обладал дьявольской аурой, и тот, кто поддавался её влиянию, сбивался с пути и уже никогда не возвращался. Однажды он даже уговорил Лянь Сян тайком выбраться из поместья и прогуляться. Однако, когда Лянь Сян выходила из поместья, она только и делала, что ходила кругами по косметическим магазинам. После этого Сяхоу Лянь поклялась, что больше никогда не выведет её на улицу.
— Мы можем играть только час, — предупредил Се Цзинлань.
Сяхоу Лянь беспрестанно кивал.
Они вдвоём прошли по узкой тропинке и перелезли через две стены подряд, наконец-то выбравшись из поместья. Когда они уже собирались выйти из переулка, то услышали за спиной саркастический голос:
— Третий молодой господин, куда вы идёте?
Оба мгновенно оцепенели и, словно окаменев, медленно повернули головы. Это была няня Лю с пухлым лицом и прищуренными глазами, излучавшими холодный свет.
— Я вас поймала. Вы слишком наглые, и если бы я не следил за вами, мадам бы даже не узнала, что вы такие дерзкие.
Сяхоу Лянь в глубине души злился на себя за то, что не принял меры предосторожности против этой шпионки, няни Лю. Обычно Се Цзинлань засиживался в библиотеке допоздна, а библиотека находилась в очень отдалённом месте, поэтому туда редко кто заходил. Они изначально хотели притвориться, что всё ещё занимаются в библиотеке, хотя на самом деле уже пошли смотреть на фонари. Неожиданно надзирательница Лю всё же их обнаружила.
Сяхоу Лянь вышел вперёд и сказал:
— Это я подговорил молодого господина сбежать из поместья. Если вы хотите кого-то наказать, накажите меня!
— Сяхоу Лянь, не тебе здесь говорить!
— Се Цзинлань схватил Сяхоу Лянь за запястье и сказал: — Няня, тебе не нужно ничего говорить, госпожа может наказать меня, если захочет.
Няня Лю не отпустила ни одного из них и проводила их в главный зал. Над ивами высоко висела луна, и все праздничные фонари были зажжены, но тусклый свет не мог рассеять мрачные тени от балок и колонн. Госпожа Сяо и Се Бинфэн сидели во главе стола, и тень скрывала лицо Се Бинфэна, делая его выражение непроницаемым.
Се Цзинлань приподнял полы мантии, опустился на колени и поклонился:
— Я пришёл просить у отца прощения.
Се Бинфэн разочарованно сказал:
— Как твой отец, я думал, ты хороший человек, способный сосредоточиться на учёбе, но не ожидал, что ты будешь вести себя так безумно. Скажи, где ты собиралась развлекаться?
— Я планировал пойти на ярмарку в храме. — Се Цзинлань покорно опустил голову, и принял кроткий, почтительный и скромный вид. — Я признаю, что был не прав и прошу отца сурово меня наказать. Я не осмелюсь повторить эту ошибку.
Видя, что тот сам признал свою вину и вёл себя достойно, половина гнева Се Бинфэна улетучилась:
— Ничего страшного, ты ещё молод, и тебе неизбежно нравится играть. Возвращайся и хорошенько подготовься к занятиям, отец забудет об этом.
Се Цзинлань поклонился и уже собирался уйти, когда вдруг госпожа Сяо заговорила:
— Подождите, господин, наш Се Цзинлань всегда был прилежным и усердным. Вас нет дома круглый год, поэтому вы не в курсе, но я-то понимаю. Этот ребёнок настолько прилежен, что практически не спит по ночам. Я никогда не слышала, чтобы он тайком выбирался из поместья, чтобы побродить по ярмарке при храме. Я уверена, что кто-то подстрекал его и сбил с пути истинного нашего Се Цзинланя.
Взгляд Се Бинфэна переместился на Сяхоу Ляня, и он с лёгким раздражением спросил:
— Сяхоу Лянь, что ты скажешь?
Сяхоу Лянь уже собирался ответить, но Се Цзинлань поспешил вмешаться:
— Отец, Сяхоу Лянь действительно поднимал вопрос о походе в храм в последние несколько дней, но я сам решил, что хочу пойти посмотреть. Я живу затворником, поэтому даже в праздничный сезон госпожа жалеет моё слабое тело и велит мне оставаться дома и восстанавливаться. Она никогда раньше меня никуда не водила, поэтому я всё это время с нетерпением ждал этого момента, но мне было слишком неловко говорить об этом вслух. Сегодня я на мгновение потерял бдительность и взял с собой Сяхоу Ляня, чтобы улизнуть. Я уже осознал свою ошибку, поэтому, если вы хотите меня наказать, я не посмею ослушаться.
Се Бинфэн взглянул на госпожу Сяо и, кашлянув, сказал:
— У твоей матери всё ещё благие намерения. Если ты хочешь пойти с ними, просто скажи об этом, она тебя не удержит.
Госпожа Сяо не ожидала, что вина падёт на неё. Она заскрежетала зубами от злости и многозначительно посмотрела на няню Лю.
Няня Лю вышла из-за спины хозяина и с загадочным видом произнесла:
— Хозяин, есть ещё кое-что, о чём вы не знаете.
Се Бинфэн недовольно посмотрел на неё:
— Если хочешь что-то сказать, говори быстрее, не устраивай дома розыгрыши.
Няня Лю поспешно сказала:
— Этот Сяхоу Лянь не только подговорил молодого господина пойти на ярмарку в храм, но и уговорил его пойти в здание Ваньсян*, чтобы послушать музыку. Я не знаю, сколько серебра он им дал. Молодой господин человек сдержанный, а этот Сяхоу Лянь тратит всё месячное содержание. Однако позавчера я помогала молодому господину застилать постель и обнаружила...
(*Лит. - Здание «Ночной аромат», попросту бордэль)
Се Бинфэн подавил гнев и спросил:
— Что ты обнаружила?
Няня Лю притворилась, что отпрянула:
— Я нашла полотенце для вытирания пота’, на нём было вышито что-то вроде «твое сердце» или «камень» Увы, я никогда не училась, поэтому не знаю, что это значит.
— Может быть, это значит «твое сердце твердо, как скала, а мое упруго, как камыш»? — госпожа Сяо прикрыла свои алые губы, и между ее бровями промелькнуло злорадство. — Хозяин, посмотрите на этого Сяхоу Ляня, он просто наказание. Ладно бы он сам плохо учился, но он еще и Се Цзинланя сбил с пути.
— Ты несёшь чушь! Я никогда не был в каком-то здании Ваньсян! Это всё твои выдумки! — сердито проговорил Сяхоу Лянь.
Няня Лю с негодованием сказала:
— Если хозяин не верит, пойдите в комнату Сяхоу Ляня и проверьте, не осталось ли там денег, а потом обыщите молодого господина, он каждый день носит с собой это полотенце.
— Отец, пожалуйста, хорошенько подумайте. Мы никогда раньше не были в здании Ваньсян. Мою комнату всегда убирал только Сяхоу Лянь, когда я позволял няне Лю делать эту черную работу? Эта служанка говорит неправду, и это отвратительно. Отец, вы можете позвать сюда людей из двора Цюу и расспросить их, и вы поймёте, что я говорю правду.
Се Цзинлань встревожился, подозревая что это не к добру. Госпожа Сяо нацелилась на Сяхоу Ляня, а все ежемесячные выплаты Сяхоу Лянь тратил на покупку закусок, как же там что-то могло остаться? По всей вероятности, няня Лю каким-то образом спрятала у них это полотенце, так что они ни в коем случае не должны были позволить им обыскать себя.
Здание Ваньсян? На берегах реки Циньхуай в Нанькине было бесчисленное множество борделей, так почему же они настояли на том, чтобы это было здание Ваньсян?
Госпожа Сяо громко сказала:
— Конечно, нужно задавать вопросы, но тела тоже нужно обыскивать. Слуги, обыщите их для меня!
Старые служанки, стоявшие в стороне, тут же бросились вперёд и схватили Се Цзинланя, обыскивая его с головы до ног. В конце концов одна из них запустила руку под подкладку его куртки и вытащила ярко-красное полотенце. Остальные, наблюдавшие за происходящим, видели только, что полотенце было вынуто из складок одежды Се Цзинланя, и не знали, что оно изначально было спрятано во внутреннем кармане плаща служанки.
Когда Се Цзинлань и Сяхоу Лянь увидели это полотенце, их лица мгновенно побледнели.
Госпожа Сяо притворилась расстроенной:
— Сколько вам двоим лет, а вы уже пристрастились к такой непристойной привычке и зашли так далеко? Сяхоу Лянь, господин Дай не только признал твои заслуги и помог выкупить себя, но и благоволил тебе, оставив тебя рядом с третьим молодым господином в качестве компаньона для учёбы. Но посмотри на себя, ты действительно сбил молодого господина с пути истинного. О чём ты только думал!
Сяхоу Лянь не мог защитить себя и мог только тревожиться в глубине души.
Се Бинфэн взял большое красное полотенце, и его аромат настолько сильно ударил ему в нос, что он чуть не чихнул. На одном из углов было вышито короткое стихотворение с подписью «Лю Сянну». Пока он его не увидел, он думал, что в этом нет ничего особенного, но, увидев, пришел в ярость.
Лю Сянну — девичья фамилия Лю Цзи, лучшей проститутки в здании Ваньсян. Она была высокого мнения о себе и её нелегко было привлечь. Даже ему, Се Бинфэну, пришлось приложить немало усилий, чтобы выучить бесчисленное множество свежих и красивых стихов, чтобы завоевать сердце красавицы. В кармане у него лежало такое же полотенце, на котором было вышито то же имя, хотя стих звучал так: «Пусть я буду звездой, а ты - луной, и пусть наш свет ярко освещает друг друга каждую ночь».
Значит, эта Лю Цзи приготовила много таких полотенец, по экземпляру для каждого клиента? И стихи даже не дублировались?
Се Бинфэн не знал, злился ли он на Се Цзинланя за то, что тот в столь юном возрасте шлялся по борделям, или на то, что на полотенцах этой Лю Цзи не было одинаковых стихов, или на то, что отец и сын случайно оказались близки с одной и той же проституткой. Он схватил со стола чашку и швырнул её в Се Цзинланя.
Чай облил его с головы до ног, а осколки чашки с грохотом разлетелись по полу.
В комнате было так тихо, что было слышно даже падение иголки. Се Бинфэн швырнул полотенце на пол и прорычал:
— Ты, маленький мерзавец, посмотри, что ты натворил?! Зачем тебе полотенце Лю Цзи?
Се Цзинлань получил удар чашкой, но вёл себя так, будто ничего не произошло. Его лицо оставалось невозмутимым, без каких-либо эмоций. Он поднял полотенце, внимательно осмотрел его и бросил обратно на пол со словами:
— Это полотенце не моё.
Сяхоу Лянь тоже подошёл поближе, чтобы посмотреть. Он увидел «Лю Сянну» в углу, и выражение его лица стало немного сложным.
Госпожа Сяо поправила пучок волос и посетовала:
— Господин, когда ученики клана Се собрались у пруда Яньбо, это было такое грандиозное событие, но только этот мальчишка удостоился благосклонности господина Дая. Вы даже сказали, что наш клан Се наконец-то произвёл на свет многообещающего ребёнка, и надеялись, что он прославит наш клан и предков. В конце концов, он был молод и не смог устоять перед искушением.
Сказав это, она взглянула на Сяхоу Ляня и добавила:
— Об этом не должны знать твои друзья, иначе я даже представить себе не могу, как они будут смеяться.
Се Бинфэн всегда считал, что его достоинство важнее жизни, и даже плесень в его желудке должна была быть скрыта под золотой оболочкой. То, что Дай Шэнъянь признал заслуги Се Цзинланя, изначально обеспечило ему хорошую репутацию. Литераторы единодушно хвалили его, говоря: «Яблоко от яблони недалеко падает» и «Клан Се — это семья учёных», и чем больше он притворялся, тем больше его это заботило. Он привык к всеобщему признанию, поэтому малейшее оскорбление было для него невыносимо.
Он тут же пришёл в ярость и, тыча пальцем в нос Се Цзинланя, отчитал его:
— Ты опозорил ценности нашего клана, эту грязь нашли в твоей одежде, но ты всё равно смеешь возмущаться! Если это не твоё, то значит, это твоего партнера по учебе! Я был твоим отцом и воспитал тебя, а ты совершил такой непристойный поступок?
Госпожа Сяо увидела, что Се Цзинлань невозмутим и равнодушен, и не смогла сдержать отвращения к нему. Она добавила с преувеличенной серьёзностью:
— Куры несут такие же яйца, как и они сами. Та, что снесла яйцо, была плохой, так разве это яйцо может быть хорошим?
Се Цзинлань резко поднял голову и уставился на госпожу Сяо.
Се Бинфэн кашлянул и с неловким видом спросил:
— Почему ты вдруг заговорила о его матери?
— Что, я не могу говорить о ней? Ты сам тогда напился и вёл себя как одержимый. Ты не только стал отцом этого недостойного подонка, но и потерял три ранга подряд, и твоё великое будущее рухнуло в одночасье. — Госпожа Сяо усмехнулась: — Ты должен заплатить за свои злодеяния.
Се Бинфэн нетерпеливо воскликнул:
— Сколько раз я тебе говорил, не упоминай эту стерву!
Сказав это, он вспомнил, что Се Цзинлань всё ещё здесь, и не смог удержаться, чтобы не взглянуть на него. Увидев, что тот опустил голову и никак не реагирует, а его едва заметный бледный подбородок так похож на подбородок его матери, он почувствовал вину, которую не мог подавить. Усталость в его сердце нарастала, как виноградная лоза, и он закрыл глаза.
— Неважно, неважно, Се Цзинлань, иди в зал предков, преклони колени и хорошенько поразмысли о своих ошибках. С этого момента тебе запрещено выходить за пределы двора, и, кроме как к господину Даю на занятия, тебе никуда не разрешается ходить. Что касается Сяхоу Ляня, то моя семья Се не может позволить себе такого Будду, как ты. Когда господин Дай вернётся, скажи ему, чтобы он забрал тебя!
В конце концов Сяхоу Лянь не смог сдержаться и крикнул:
— Мёртвых уже нет, а ты всё ещё такой саркастичный и подлый. Ты недостоин быть членом известного клана!
Се Бинфэн сердито указал на него пальцем:
— Мелкий ублюдок, не тебе здесь говорить!
Сяхоу Лянь мысленно выругался и перевел взгляд на Се Цзинланя. Сяхоу Лань стоял на коленях позади него, так что он видел только его спину.
Се Цзинлань опустил голову, его бледное лицо скрылось в тени, а выражение лица было непроницаемым.
Он слышал, как слуги вокруг перешёптывались, шипя, словно жуки, волочащие свои тонкие лапки по столу. Свеча на столе погасла, и свет и тени на полу задрожали вместе с ней. За стенами ночной стражник бил в храмовый гонг, словно попадая в самое сердце, отчего оно глухо сжималось от боли.
Он вдруг заговорил, и, хотя его голос был тихим, все отчётливо его услышали:
— Это полотенце не моё.
— О? Так ты хочешь сказать, что оно принадлежит Сяхоу Ляню? — красные губы госпожи Сяо изогнулись в улыбке.
Се Цзинлань медленно поднял голову и пристально посмотрел на госпожу Сяо. Его взгляд был мрачным и тяжёлым. Госпоже Сяо показалось, что она видит в его глазах демона.
— Если я не ошибаюсь, его владельцем должен быть ваш сын, Се Цзинтао.
______
1’Яд, который дают всем ассасинам в Цилане называется «Седьмая половина луны». Точнее, пятнадцатое число седьмого месяца по лунному календарю, то есть не совсем середина июля, так как дата меняется каждый год. Название яда переведено как «Середина июля» для простоты. В этот день также празднуют Фестиваль призраков.
2’Полотенце или носовой платок, которые обычно носят с собой для личного
пользования, например, чтобы вытереть лицо и руки или подвязать волосы. Более длинные полотенца можно закрепить на поясе. Их также можно украсить или вышить на них слова.
http://bllate.org/book/15333/1354221
