Глава 5. Слово мудреца
— Конечно же нет!
За дверями раздался ясный голос. Все подняли головы и увидели двух юношей в потрёпанных одеждах, входивших внутрь. Тот, что шёл впереди, держался с достоинством, но без высокомерия, обладая изящной осанкой; тот, что позади, — с живым, блестящим взглядом.
Однако одежда на них была поистине убогой. Сидевшие в зале ученики зашептались, бросая презрительные взгляды. Сяхоу Лянь услышал обрывки фраз: «Откуда эти нищие взялись, чтобы здесь бесчинствовать?» или «Это что, наши, из рода Се? Что-то я их не припомню» и тому подобное.
Се Цзинлань, не глядя по сторонам, произнёс громко и чётко:
— Ученик Се Цзинлань приветствует господина Дая. То, что только что сказал старший брат, не соответствует действительности. Прошу учителя рассудить по справедливости.
— Неужели я, твой господин, стану тебя напрасно обвинять? Се Цзинлань, ты же явно украл! Столько глаз видело! Может, позвать их для очной ставки?
Се Цзинтао от этих слов хлопнул ладонью по столу, вскочил и заспорил, покраснев до корней волос.
Се Цзинлань слегка улыбнулся и, соблюдая все правила приличия, ответил:
— Разве я, Цзинлань, когда-либо крал вещи старшего брата? Я всего лишь подобрал в кладовой свитки, которые вы выбросили.
— Как это книги не являются имуществом? Печатные издания нашей «Зала Совершенствования словесности» стоят по несколько связок медяков за штуку! К тому же я их хранил в кладовой, а не выбросил. Ты взял без спросу — это и есть кража!
— Старший брат, не горячитесь, всё это лишь недоразумение. Цзинлань слаб здоровьем, и госпожа, по своей великой доброте, разрешила мне не посещать школу. Однако я, Цзинлань, давно преклоняюсь перед речами мудрецов, но, увы, беден и не имею ежемесячного содержания. Потому мне пришлось пойти в кладовую и попросить выброшенные вами свитки. Это дело я уже давно уладил с управляющим кладовой. Вероятно, старший брат не изволил спросить у управляющего и по ошибке решил, что я украл. Сегодня как раз удачный день, чтобы прояснить всё.
После этой речи всем всё стало ясно. Очевидно, что госпожа семьи, затаив злобу на побочного сына, не позволяла ему учиться, и ему, не имея выбора, пришлось собирать отбросы старшего сына, чтобы хоть как-то заниматься. А этот старший сын ещё и цепляется, ложно обвиняя его в краже имущества.
Се Цзинтао явно растерялся. Он открыл рот, не зная, что возразить.
Тут подал голос Се Бинфэн:
— Тао-эр, раз уж ты напрасно оклеветал человека, не извинишься ли?
Се Цзинтао пришлось пойти на попятную. Он выдавил смешок:
— Да-да-да, это я, старший брат, не разобрался, напрасно обидел младшего брата.
Они оба улыбались, но улыбки не касались глаз. Они разыгрывали сцену братской любви, отчего у Сяхоу Ляня заныло под ложечкой.
Се Цзинлань давал Се Цзинтао возможность спуститься с честью лишь по необходимости. Он не мог позволить, чтобы толстяк потерял лицо, особенно перед Дай Шэнъянем. В конце концов, если сегодня ему не удастся стать учеником Дай Шэнъяня, его появление здесь будет чистым позором, и тогда толстяку разделаться с ним будет проще простого.
Се Бинфэн повернулся, надел на лицо маску добродушия и ласково обратился к Се Цзинланю:
— Я никогда тебя не видел. Ты из боковой ветви рода Се? Кто твои родители? Если в доме стеснены в средствах, можешь сходить в бухгалтерию и взять немного серебра, чтобы помочь семье. Когда здоровье поправится, можешь ходить в родовую школу, платы за обучение не нужно.
Как только эти слова прозвучали, в зале воцарилась гробовая тишина.
Что за ерунда?
Се Бинфэн не узнаёт собственного сына?
Сяхоу Лянь с изумлением уставился на сидевшего в почётном кресле мужчину средних лет. Он был в высокой шапке и широком поясе, на лице навечно застыло суровое выражение. Обе руки покоились на коленях. Он сидел прямо, не шелохнувшись, словно у него на лбу были высечены четыре слова: «Благородный муж». Но стоило Сяхоу Ляню вспомнить ту книгу «Услада в опочивальне», как эти четыре слова мигом превратились в «Фарисей и лицемер».
Се Цзинлань побледнел как полотно. Кулаки под рукавами сжались до боли.
В роду Се было много отпрысков, и Се Цзинлань, годами сидевший взаперти во дворе Осенних платанов, был знаком немногим. Нашёлся некий невежда, который поддакнул:
— Верно, наша основная ветвь всегда была щедра на благодеяния. Раз ты из боковой, тебе стоит помочь.
Эти слова были хуже удара ножом в спину. Се Цзинлань едва устоял на ногах. Он смотрел на Се Бинфэна, словно в пустоту. Он бесчисленное множество раз, во время праздников и жертвоприношений, вместе с толпой отпрысков Се кланялся ему. Бесчисленное множество раз, когда тот садился на коня, чтобы ехать в столицу, он стоял в самом конце свиты, провожая его.
Он и сам забыл, что никогда не стоял к этому человеку так близко. Что этот человек его совершенно не знает.
Се Цзинтао тоже опешил. Он растерянно сказал:
— Какая ещё боковая ветвь? Отец, это же Се Цзинлань, твой третий сын!
Се Бинфэн раскрыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на Се Цзинланя и долго не мог ничего сказать. С огромным трудом ему удалось взять себя в руки, чтобы не выказать слишком сильного замешательства. Однако на его лице читались удивление, неловкость, смущение, но отчего-то не было стыда.
Сяхоу Лянь почувствовал горечь на душе. Он невольно приблизился к Се Цзинланю и незаметно сжал его ледяную руку.
Се Бинфэн застыл в неестественной улыбке:
— Ха-ха, Цзинлань уже такой большой вырос. Я слишком долго отсутствовал дома и позабыл, как ты выглядишь. Цзинлань, ты ведь не будешь в обиде?
Сяхоу Лянь подумал: «Ладно, внешность не узнал. Но не может же быть, что он забыл и имя? Или имя „Цзинлань“ ему вообще не он давал?»
Голос Се Цзинланя звучал как-то отстранённо, почти без интонации:
— Отец встаёт до зари и ложится после заката, поглощён государственными делами. Я, Цзинлань... понимаю.
— Садитесь же скорее, юные друзья, — поспешил уладить дело Дай Шэнъянь.
— Кстати, вы, юный друг, сидящий рядом, ещё не представились. Я только что видел, как вы катались на лодке по пруду, и мне очень хотелось бы познакомиться с вами.
Сяхоу Лянь простоял довольно долго и только теперь заметил, что среди сидящих в зале — только отпрыски рода Се. Ни книжных слуг, ни прислуги. Он сложил руки в знак благодарности и сказал:
— Меня зовут Сяхоу Лянь, я книжный слуга господина Цзинланя. Я только что спешил и не заметил, что здесь не нужны книжные слуги.
Он сделал паузу, покосился на стоявшего рядом, слегка потерянного Се Цзинланя и, не находя себе места, добавил:
— Обычно, слушая, как господин читает книги, я тоже очень преклоняюсь перед путём мудрецов. Прошу учителя проявить снисхождение и позволить мне остаться здесь и слушать.
— Конечно, можно.
Дай Шэнъянь кивнул и улыбнулся.
— Раз у юного друга есть стремление к учению, как же я могу препятствовать?
Выпили чаю. Только что разыгравшаяся комедия, казалось, вместе с чаем ушла в живот. Все как по уговору забыли о ней. Дай Шэнъянь погладил гордо торчащие вверх усики, прочистил горло, словно сказитель, ударивший в деревянную колотушку, и в зале мгновенно воцарилась тишина. Все глаза уставились на его сморщенный рот, ожидая, когда он заговорит.
— Осмелюсь спросить вас, юные друзья: вы, корпя над мудрыми книгами, — ради чего?
Выслушав, все переглянулись.
Ради чего?
Разве не ради того, чтобы получить должность и разбогатеть? Если бы не государственные экзамены, кто бы стал целыми днями тупо зубрить какую-то рваную книгу?
Если мыслить более возвышенно, то всё сводится к нескольким словам: «самосовершенствование, упорядочение семьи, управление государством, умиротворение Поднебесной». Великие истины о том, как умиротворить страну и успокоить народ, как навести порядок и прекратить смуту, можно изрекать языком, стоит только рот открыть, и выводить кистью, стоит только взять её в руки. Эти слова веками жевали и пережёвывали учёные мужи всех династий, и от них уже не осталось и следа вкуса.
Только вот всё это было не тем, о чём думал Се Цзинлань.
Се Цзинлань отчётливо и ясно знал своё желание.
Он никогда не стремился к тому, чтобы править миром и помогать слабым, никогда не заботился о том, сколько пирожков продал уличный торговец или сколько людей недавно похоронили в общей могиле, и тем более не волновался о том, где засуха, а где наводнение. Даже если бы вся Поднебесная утонула в реках крови, лишь бы он мог спокойно сидеть дома, — какое ему до этого дело?
Чего он хотел — так это того, чтобы те люди из рода Се, которые забыли его, унижали и ненавидели, — чтобы однажды они рыдали у его ног и горько сожалели о содеянном!
Ему стоило лишь немного представить эту картину, как кровь начинала кипеть, а душу наполняла радость. Эта радость поддерживала в нём силы, заставляя привязывать волосы к балке и колоть бедро шилом, не жалея глаз, лишь бы запихнуть в себя всю эту чушь, которую мололи мудрецы.
Но эти слова могли лишь сгнить у него в животе. Сначала он должен был притвориться благородным мужем, пекущимся о горестях страны и народа, тщательно упаковав все эти тёмные и грязные мысли под личиной кротости и почтительности, не выдав ни крупицы.
Се Цзинлань, израненный до дыр собственным отцом, невольно всё дальше уходил по кривой дорожке. Усики ненависти пускали корни и прорастали в его сердце, сплетаясь в неразрывный тугой узел. Всё это скрывалось под его внешностью хилого и бессильного господина, но привычная улыбка на лице уже давно утратила всякий смысл.
Сяхоу Лянь толкнул его руку. Се Цзинлань сжал ладонь Сяхоу Ляня в ответ и тихо сказал:
— Не волнуйся.
Се Цзинтао, неведомо откуда взяв уверенность, высказался первым:
— То, к чему стремится ученик, — это, само собой, самосовершенствование, упорядочение семьи, управление государством и умиротворение Поднебесной. Это и есть путь мужа-учёного.
Дай Шэнъянь не сказал ни «хорошо», ни «плохо». Он лишь покачал своей тощей головой на тонкой, как соломина, шее, давая знак следующему оратору.
Сидевший за спиной Се Цзинтао второй господин, Се Цзиньтань, ответил:
— У ученика сердце узкое, не лежит душа к Поднебесной. Я лишь желаю пролететь путь в десять тысяч ли, как птица Пэн, и не знать сожалений.
Дай Шэнъянь усмехнулся:
— Хоть эта цель и не про Поднебесную, но и она — дело нелёгкое.
Все сидящие в зале высказались по очереди, оставался только Се Цзинлань. Взгляд Дая упал на него, и он слегка кивнул.
Се Цзинлань сделал глубокий поклон и ответил:
— Ученик глуп и непонятлив. Он лишь стремится к тому, чтобы не было стыдно перед своей совестью, не было сожалений о содеянном и не было обид на людей.
Выражение его лица было бесстрастным, словно только что ничего и не произошло.
Дай Шэнъянь заметил это и вздохнул. Род Се из поколения в поколение становился всё хуже. Он сам был не в своём уме, когда взял в ученики их никчёмного отца, а потом, не в силах отказать настойчивым приглашениям Се Бинфэна, приехал в усадьбу Се, думая лишь отбыть номер. И действительно, отпрыски рода Се один никчёмнее другого: внешностью глаза мозолят, да и умом-то обижены.
Но он не ожидал, что в курятнике, полном разноцветных и галдящих петухов, окажется один белый журавль. Только вот этот журавль был слишком упрям, слишком прям, и, того гляди, сломается.
Дай Шэнъянь дожил до возраста, когда одна нога уже в могиле, и кого только не повидал на своём веку. Се Цзинлань, этот притворный засранец, конечно же, не мог укрыться от его глаз. Сжатые кулаки, покрасневшие уголки глаз, чересчур напряжённая спина — всё говорило о том, что этот юный недоросль далеко не так спокоен, как хочет казаться.
Он просто изо всех сил держался за остатки своей чести.
Выслушав всех, Дай Шэнъянь кивнул только Се Цзинланю. Все поняли ответ. Сяхоу Лянь облегчённо выдохнул: эта вылазка не была напрасной.
Се Цзинлань на глазах у всех совершил обряд поклонения учителю. Дай Шэнъянь поднял его с колен. Его рука, похожая на куриную лапу, вцепилась в локоть Се Цзинланя. Стояла глубокая зима, Се Цзинлань был одет тепло, но всё равно почувствовал, что рука старика была горячей-прегорячей, словно раскалённое железо, почти прожигавшее ватник насквозь.
— Цзинлань, у тебя ещё нет второго имени?
— Ученик не достиг возраста совершеннолетия и ещё не успел получить второе имя.
— Ничего страшного, — Дай Шэнъянь посмотрел на своего нового маленького ученика. Веки его дрогнули, и в мутных глазах мелькнула искра просветления.
— Ты испил сполна горечи, и отрадно, что сердце твоё твёрдо, как скала, а воля высока и крепка. Однако нрав у тебя слишком упрям, а сердце слишком чёрство. В будущем ты либо свершишь великое добро, либо великое зло! Я даю тебе второе имя «Иань» (Мирный покой). Желаю тебе, чтобы дела твои были легки, а жизнь покойна, чтобы ты следовал велениям сердца и не ведал сожалений.
— Помни: путь в этом мире тернист, и ценно в сердце сохранять доброту.
Се Цзинланя словно окатили ледяной водой с головы до ног. Промок насквозь, продрог до костей. Те грязные мысли, которые он так старательно прятал, казалось, Дай Шэнъянь видел насквозь, ясно и отчётливо.
Какое там «не стыдно перед совестью»? Только когда род Се падёт ниц и будет бить челом, искупая многолетние унижения, — только тогда можно будет не стыдиться.
Какое там «не жалеть о содеянном»? Только когда в руках будет вся власть, и можно будет даровать жизнь и смерть по своему желанию, — только тогда можно будет не жалеть.
Какое там «не обижаться на людей»? Только когда те, на кого он держит обиду, рухнут в грязь и не смогут оттуда выбраться, — только тогда можно будет не обижаться!
То, что он не договорил, Дай Шэнъянь понял ясно и чётко. Се Цзинланю было невыносимо стыдно. Он подсознательно хотел бежать без оглядки. Он не понимал: зачем такому человеку, как он, Дай Шэнъянь ещё и брать его в ученики?
Он с трудом поклонился в знак благодарности:
— Ученик запомнит.
Сяхоу Лянь прослушал всё это, словно в тумане, так и не поняв, то ли этот высохший, костлявый старик хвалит Се Цзинланя, то ли ругает.
Да ладно, хвалит или ругает — главное, что он взял Се Цзинланя.
Смысла речей он не уловил, зато увидел вокруг полные зависти взгляды. Хотя это не он был принят в ученики, его хвост от гордости всё равно задрался кверху. Он, весь в лучах чужой зависти, вышел вслед за Се Цзинланем из павильона Ванцин.
Всю дорогу Се Цзинлань молчал. Лицо его было бледным, вид — болезненным, даже более, чем обычно.
Гордый хвост Сяхоу Ляня мгновенно поник. Он шёл рядом, не зная, куда девать руки. Он был по натуре человеком общительным, и когда воцарялась тишина, ему становилось не по себе. Се Цзинлань сначала получил сокрушительный удар от родного отца, а затем успешно вошёл в ученики к Дай Шэнъяню. Одна печаль, одна радость. Сяхоу Лянь не знал, то ли ему говорить слова утешения, то ли слова поздравления.
Казалось, любая фраза будет не к месту.
Вдруг ему кое-что пришло в голову. Он быстро обогнул Се Цзинланя, встал перед ним, широко раскинул руки и крепко обнял его. Се Цзинлань страшно испугался и принялся вырываться, сердито крикнув:
— Ты что делаешь?!
Сяхоу Лянь крепко держал Се Цзинланя. Силы у него было много, и Се Цзинлань, уже успевший это познать на собственном опыте, как ни старался, не мог вырваться.
— Моя мать говорила: когда грустно, надо просто обняться — и станет легче. Господин Цзинлань, кроме моей матери, я никого не обнимал. Считайте, что вам повезло.
Се Цзинлань перестал вырываться. Лицо его было зарыто в плечо Сяхоу Ляня. Он молчал очень, очень долго. И вдруг по лицу его потекло что-то холодное, а в рот попало что-то солёное. Боясь, что Сяхоу Лянь заметит, что он плачет, он нарочно холодным тоном произнёс:
— Мне не нужна твоя жалость!
Но притворяться он не умел. Не успел он договорить, как горечь, что таилась внутри, уже выдала его с головой.
Сяхоу Лянь отпустил Се Цзинланя, схватил его за запястье и бросился бежать.
— Эй, ты что делаешь!
— Се Цзинлань перепугался до смерти.
Сяхоу Лянь молча тащил его за собой, несясь во весь опор. По пути они сбили с ног невесть сколько слуг и челяди, навлекая на себя их ругань. Ветер хлестал по лицу, было больно. Се Цзинлань чувствовал, как его лёгкие, словно старые кузнечные мехи, кто-то изо всех сил раздувает. Холодный воздух, втягиваемый ртом, вырывался наружу горячим паром, рассеиваясь белым дымком. Слёзы на лице тоже все высохли.
Они добежали до ограды позади кухни. Сяхоу Лянь велел Се Цзинланю ждать на месте, а сам, упёршись ногами в стену, ухватился руками за гребень стены, с силой оттолкнулся и перемахнул во двор. Се Цзинлань всё ещё тяжело дышал. Он бежал слишком быстро, лёгкие готовы были лопнуть, и он не успел остановить этого наглого сопляка.
Он пришёл в ярость. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого нет, он изо всех сил подтянулся на руках к гребню стены и с трудом просунул голову. Но лучше бы он этого не делал! Увиденное повергло его в ужас. Этот мерзавец влез через окно прямо на кухню! На кухне хлопотало множество слуг и поваров, и никто не обратил внимания на непрошеного гостя. Сяхоу Лянь, согнувшись, крался на цыпочках, словно кошка. Прячась за печами, он стащил кувшин с вином, сунул его за пазуху и снова вылез в окно.
Когда Сяхоу Лянь спрыгнул со стены, сердце Се Цзинланя, висевшее на горле, наконец опустилось. Он, вне себя от ярости, схватил Сяхоу Ляня за воротник и заорал:
— Да что ты творишь?!
— Успокойся, успокойся, — Сяхоу Лянь мягко и ласково принялся успокаивать взъерошенного Се Цзинланя.
— Вино и печали разгоняет, и для праздника в самый раз. Самое время выпить! Пошли, выпьем!
Сяхоу Лянь силой оттащил Се Цзинланя в укромное место. Зная, что Се Цзинлань любит чистоту, он даже специально протёр камень рукавом раз семь-восемь, прежде чем усадить его.
Сяхоу Лянь отхлебнул глоток вина. Обжигающая горечь защипала горло, из глаз потекли слёзы. Он протянул вино Се Цзинланю. Тот не взял — он не пил вина, и тем более не пил из чужой посуды. Сяхоу Лянь уговаривал его целую вечность, и только тогда Се Цзинлань нехотя запрокинул голову и, держа кувшин на весу, отхлебнул глоток. Едва язык коснулся жидкости, как он пожалел об этом. Его разобрал кашель, он заходился, не в силах отдышаться.
Сяхоу Лянь расхохотался. Помолчав немного, он сказал:
— Господин, я вас не жалею. Я просто не могу смотреть, когда кому-то плохо. Если вам плохо, мне тоже становится плохо. И потом, что в вас такого жалкого? Вы не без руки, не без ноги, не голодны, не раздеты. Каждый день есть что поесть и попить, можете читать книги и сдавать экзамены, у вас блестящее будущее. Что в этом жалкого?
— В этом мире людей, которые достойны жалости больше, чем вы, — пруд пруди. Я в своё время, когда мотался с матерью по белу свету, насмотрелся на таких бедолаг. Был один мужик, весь в гнойных язвах от дикой болезни. Был слуга, которого хозяин избил до полусмерти и выбросил в общую могилу подыхать. Был старик, у которого сын погиб на войне, и дома остались только сноха да младенец на руках. А у вас... ну, отец не любит, мать не ласкает. По сравнению с ними вы просто живёте в раю.
Се Цзинлань открыл было рот, но не смог вымолвить ни слова.
— А как там тебя назвал тот старик? «Иань»? По-моему, ты живёшь вполне легко и беззаботно. Плечи не ноют, руки не ломит. Раньше, когда в горах был голод, я ещё и не такое переживал: то сыт, то голоден.
Се Цзинлань, казалось, начал понимать, что именно Сяхоу Лянь считает настоящим горем.
В глазах Сяхоу Ляня горем было только то, когда нет еды, нет одежды и вот-вот подохнешь. Сяхоу Лянь был настолько простодушен, что иначе и быть не могло. Но разве можно сравнивать страдания телесные и душевные? Тем не менее, Се Цзинлань невольно задумался: а какова была жизнь Сяхоу Ляня прежде? Он почему-то чувствовал, что вряд ли хорошая.
— Ты только что сказал, что твоя мать таскала тебя с собой по белу свету. Неужели она была хозяйкой бродячей труппы?
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/15333/1354211
