Глава 2. Посещение книжной башни
Се Цзинлань, хоть и был господином лишь номинально, обладал нравом гордым и высокомерным. В его глазах тот старший господин из главного двора рано или поздно будет повержен — это лишь вопрос времени. Когда он сдаст экзамены и получит высшую учёную степень, проедет по улице верхом на коне — тогда все эти люди из усадьбы Се, обливаясь слезами, падут ниц перед его конём, умоляя о прощении.
Каждый раз, когда его обижали, он думал о том, как будет блистать в будущем, и, стиснув зубы, глотал обиду вместе с кровью. Обида не проходила, но в сердце от зубов и крови оставались рубцы — он становился всё более изворотливым. Он не запомнил слов Мэн-цзы о том, что «добродетелью покоряют людей», а запомнил лишь слова Сыма Цяня: «Благородный муж мстит — и десять лет не срок».
Чтобы выбиться в люди, был только один путь — государственные экзамены. Род Се был книжной семьёй, из поколения в поколение служили чиновниками, но к тому времени, когда должность перешла к старшему господину Се Бинфэну, род постепенно оскудел. Се Бинфэн всю жизнь хлопотал и суетился, но так и остался всего лишь делопроизводителем шестого ранга в Палате цензоров. Однако он был учеником великого конфуцианца Дай Шэнъяня, а на службе отличался честностью и неподкупностью, чем заслужил добрую славу человека учёного и неподкупного чиновника.
В Святой династии было в обычае оценивать людей, и добрая слава действительно могла заменить хлеб насущный. Се Бинфэн не обладал способностью делать реальные дела, но умел вести за собой учёных мужей Поднебесной; литераторы и конфуцианцы считали за честь переступить порог дома Се. Раз уж род передавал знания по наследству, следовало держаться исконного ремесла предков. Семья Се очень серьёзно относилась к учёбе потомков и приглашала старших учёных из рода руководить родовой школой.
У старшей госпожи был сын, которого невозможно было научить уму-разуму, и она боялась, что Се Цзинлань обойдёт его. Она запретила Се Цзинланю ходить в родовую школу и даже не выдавала ему положенных письменных принадлежностей. Се Цзинланю ничего не оставалось, как подбирать старые книги, которыми пользовался старший господин Се Цзинтао, прятаться за углом и слушать уроки учителя родовой школы, а писать на земле веточкой. Так, с трудом и препятствиями, он умудрился проглотить и переварить большую часть «Четверокнижия» и «Пятиканония»
— даже те ученики, что ходили в школу по-настоящему, не могли с ним сравниться.
Се Цзинлань не обращал внимания на Сяхоу Ляня, сам сел за стол и начал выбирать клочки бумаги из кучи, а затем по кусочкам склеивать их.
Эти книги были не мудростью святых, а ступеньками для его возвышения. Только наступив на эту бессмысленную и никчёмную премудрость, он мог стать человеком над людьми.
Сяхоу Ляня от одного вида этих бумажных обрывков начинала болеть голова. Он наугад взял несколько листков и обнаружил, что хотя и узнаёт написанные на них иероглифы, эти иероглифы его не узнают. Тётушка Лань велела ему помогать, но он мог только стоять рядом и беспомощно смотреть.
Солнце село за западные горы, ночь становилась всё глубже. В комнате не было масляной лампы, приходилось пользоваться свечой. Се Цзинлань боялся, что свеча подожжёт бумажные обрывки, и не ставил её на стол, а клеил при тусклом жёлтом свете. В убогой комнате тени двоих на стене вытянулись длинными, словно два парящих призрака.
Сяхоу Лянь вздремнул за столом, а проснувшись, увидел, что Се Цзинлань всё ещё клеит.
Тот был слаб телом — хотя им обоим было по двенадцать лет, и Сяхоу Лянь был сильным и крепким, а его, казалось, могло сдуть порывом ветра. Он клеил слишком долго, глаза уже затуманились, и Се Цзинлань то и дело тёр их. Даже в чёрством, как деревяшка, сердце Сяхоу Ляня появилась жалость.
Сяхоу Лянь был отпетым сорванцом, которого, если три дня не бить, он начинал разбирать крышу. Даже тренируясь с мечом, он никогда не выдерживал больше двух часов, не говоря уже о том, чтобы сидеть и клеить рваные книги. В горах он десять дней из семи гонялся за горными фазанами и ловил кроликов, а в оставшиеся три дня учил наизусть приёмы с мечом и отрабатывал их.
Он поднял с пола выброшенную Се Цзинланем бумагу и обнаружил, что на ней тоже есть иероглифы. Написаны они были плохо, тушь то густая, то жидкая, и было много лишних, хаотичных чёрточек. Похоже, кисть, которой он писал, была очень плохой — ворс неровный, грубый. Он огляделся и действительно нашёл на полу лысую кисть с редким ворсом, на котором ещё оставалась тушь.
У этого неженки были кое-какие способности. Сяхоу Лянь хоть и был сорванцом, но уважал тех, кто упорно трудится.
— Эй, этот... господин, — он ещё не привык прислуживать, и слово «господин» давалось ему с трудом. Сяхоу Лянь почесал затылок и сказал: — Уже так поздно, не пойти ли вам спать?
Се Цзинлань даже не поднял головы:
— Если хочешь спать, иди сам. Всё равно от тебя здесь никакого толку.
Этот тип не дочитал книги святых, зато научился выводить людей из себя. Сяхоу Лянь был человеком покладистым и не стал с ним ссориться:
— Вам же придётся клеить это до морковкиного заговенья. Завтра я лучше украду для вас одну из книгохранилища. Я слышал, что в зале Совершенствования Письменности у семьи Се хранится множество книг, и они сами гравируют доски для печати. Издания зала Совершенствования Письменности — лучшие в Цзянсу и Чжэцзяне: рамки широкие, иероглифы крупные, читать их совсем не утомительно. Лучшие книги прямо перед вами, зачем вам возиться с этим клеем?
Се Цзинлань наконец поднял голову от кучи бумаги:
— Украсть? Чем ты раньше занимался? Не тащи в усадьбу свои жульнические уловки, которым научился на стороне. Смотри, попадёшься — и нас подведёшь.
— Ладно, вы человек высокой морали и безупречной добродетели, продолжайте себе клеить, — Сяхоу Лянь, не добившись успеха, слез со стула и пошёл прочь.
— А ведь вы — господин из усадьбы Се, всего-то несколько книг, они и так ваши по праву, а вы даже украсть не смеете, сидите тут как черепаха, клеите бумажки. Узнает этот жиртрест — животики надорвёт со смеху.
— Постой, — Се Цзинлань холодно уставился на Сяхоу Ляня.
— Что такое?
— Как бы я, Се Цзинлань, ни был унижен, тебе не позволено надо мной насмехаться, — Се Цзинлань встал, схватил Сяхоу Ляня за воротник и злобно прошипел: — Ты мой слуга, и я не позволю тебе меня учить!
— Да брось ты, — Сяхоу Лянь оттолкнул Се Цзинланя.
— Ты живёшь хуже слуги, а туда же — «господин».
Се Цзинлань внезапно вскочил и со всего размаху ударил Сяхоу Ляня кулаком в лицо. Се Цзинлань был худ, одни кости, на руках не было мяса, и твёрдый кулак неожиданно врезался в лицо. На щеке Сяхоу Ляня мгновенно расплылся синяк, и она горела огнём. Сяхоу Лянь тоже разозлился и, не говоря ни слова, замахнулся в ответ. Се Цзинлань был слаб телом и не обладал силой, он совершенно не мог тягаться с Сяхоу Лянем. После двух приёмов он уже сидел под Сяхоу Лянем и никак не мог вырваться.
— Будешь? С твоим-то тельцем — и драться со мной? На один зуб не хватит!
Сяхоу Лянь похлопал его по щеке и самодовольно усмехнулся.
— Ишь, какой прыткий! Жиртреста побить не смог, решил на мне злость сорвать? Хотя я теперь и при тебе, но это не значит, что ты можешь мной помыкать!
Се Цзинлань долго барахтался, но без толку, и наконец обмяк на полу. Глядя на дырявую крышу, он ощутил, как его захлёстывает волна горечи, обиды и унижения. Глаза его внезапно увлажнились. Он поспешно прикрыл их рукой, стиснул зубы и молчал.
Днём, когда его бил Се Цзинтао, он не проронил ни слезинки, а сейчас слёзы хлынули потоком, словно открыли шлюзы, — не остановить.
— Ну чего ты плачешь? Эй, не плачь!
Сяхоу Лянь растерялся, поспешно слез с Се Цзинланя и помог ему подняться.
— Я же тебя только чуть-чуть толкнул! Не плачь!
— Я не плачу!
Се Цзинлань отвернулся, не давая Сяхоу Ляню увидеть свои покрасневшие глаза.
Раньше Сяхоу Лянь знал только, что боится, когда плачут девчонки, но оказалось, что и мальчишеские слёзы он переносит с трудом. Он тут же сдался:
— Ладно, ладно, я извинюсь, хорошо?
— Пошёл вон! Не хочу тебя видеть!
— Эй, ну не надо так. Я извиняюсь, я не прав, не стоило мне грубить.
Се Цзинлань угрюмо молчал. Сяхоу Ляню ничего не оставалось, он, чеша в затылке, посидел рядом с Се Цзинланем немного, а потом сказал:
— Тогда я пойду спать. Ты больше не плачь.
Се Цзинлань отвернулся и не смотрел на него. Сяхоу Ляню пришлось встать и уйти.
Наконец вокруг стало тихо. Свеча, неизвестно когда, погасла. Густая тьма навалилась со всех сторон. Се Цзинлань сидел один на полу, и слёзы снова потекли. Когда глаза привыкли к темноте, он, держась за табурет, поднялся. Одна ножка у табурета была короткой, он шатался и едва не упал.
Он толкнул дверь и вышел во двор. Маленький сиротливый дворик был устлан опавшими листьями. Две кадки с лотосами давно засохли, остались лишь побелевшие сухие стебли.
Двенадцать лет горечи разом нахлынули на сердце. У всех есть матери, только у него нет. Отец хоть и есть, но словно бы его нет. С малых лет он рос один в этом самом дальнем дворе, как кусок теста, который любой может мять и лепить как хочет. Каждый мог его обидеть. Теперь даже собственный слуга не ставит его ни во что.
Он горько усмехнулся. Слова Сяхоу Ляня снова зазвучали в ушах: «А ведь вы — господин из усадьбы Се, всего-то несколько книг, они и так ваши по праву, а вы даже украсть не смеете, сидите тут как черепаха, клеите бумажки. Узнает этот жиртрест — животики надорвёт со смеху».
Сяхоу Лянь был прав. Это по праву должно было принадлежать ему. Он постоял некоторое время, дождался, пока ветер высушит слёзы на щеках, сжал кулаки и вышел за калитку.
Вокруг было тихо и безлюдно. Старшая госпожа, чтобы сэкономить расходы, даже погасила фонари в коридорах. Стояла глубокая зима, ночной ветер больно хлестал по щекам. На дороге было темно, хоть глаз выколи. Хорошо, что Се Цзинлань помнил дорогу к книжной башне и, полагаясь на память, шёл, то проваливаясь в ямы, то спотыкаясь.
Он шёл около получаса, пока не добрался до книжной башни. Подойдя ближе, он обнаружил, что дверь заперта. У него не было ключа, открыть её он не мог. Он обошёл книжную башню кругом, но не нашёл ни одной щели, куда можно было бы пролезть, — все двери и окна были плотно закрыты.
Он постоял перед дверью, остолбенев, пока не закоченел на ветру. Тут Се Цзинлань словно очнулся от сна, развернулся и пошёл обратно. Едва он повернул голову, как увидел юношу, вышедшего из-за колонны галереи. Тот с улыбкой смотрел на него.
Се Цзинлань фыркнул и, отвернувшись, сказал:
— Ты чего увязался? Пришёл посмеяться надо мной?
— Как я посмею, господин?
Сяхоу Лянь вытащил из рукава тонкую железную проволоку, поковырялся ею в замочной скважине. Раздался щелчок, замок упал, и дверь приоткрылась на небольшую щель. Сяхоу Лянь толкнул дверь и жестом пригласил Се Цзинланя войти. Се Цзинлань сжал губы и, поколебавшись, всё же вошёл следом.
— Давай быстрее, какие книги нужны — бери, — сказал Сяхоу Лянь, тихо притворяя дверь.
Се Цзинлань молчал, глядя на тёмную комнату. Он думал: здесь хоть глаз выколи, как же он будет искать книги?
И тут Сяхоу Лянь достал огниво, легонько дунул, и между пальцами вспыхнул огонёк, мягко осветив их лица. Они стояли лицом к лицу, между ними горел маленький язычок пламени, совсем рядом.
Се Цзинлань смотрел на него. Сейчас Сяхоу Лянь привёл себя в порядок: лицо чистое, кожа смуглая, здорового медового оттенка, глаза сияют, как звёзды, — очень красиво. Се Цзинланю было двенадцать лет, он ещё не разбирался в людях, но мог отличить приятную внешность от отталкивающей. Сам он был наделён прекрасной внешностью, а потому и к другим предъявлял высокие требования. Он оглядел всех в усадьбе — каждый казался ему уродливым и резал глаз. Особенно Се Цзинтао из главного двора — в его глазах тот был просто возмутителем небесного спокойствия и оскорблением для зрения.
Внешность Сяхоу Ляня едва дотягивала до «сносно». Се Цзинлань смотрел на него более благосклонно, но его всё ещё коробило от того, как Сяхоу Лянь сидел на нём верхом и избивал его. Он долго дулся, но так и не заговорил с ним.
Сяхоу Лянь, видя его холодное лицо, озадаченно почесал затылок:
— Всё ещё сердишься? Господин, будьте милостивы, не гневайтесь на меня, а? Давайте, смотрите, я вам кланяюсь, прошу вас, будьте великодушны, простите меня на этот раз.
— Кто на тебя сердится? Хм, никогда не видел такого наглого слуги. Тебе повезло, что ты ко мне попал. Будь ты у Се Цзинтао, тебя бы уже восемьсот раз в живых не было!
— фыркнул Се Цзинлань, взял огниво и, отвернувшись, пошёл искать книги.
— А то, повезло мне, что я попал к такому добросердечному господину, как вы, господин Цзинлань. Господин меня жалует, не обращает внимания на мои промахи.
Сяхоу Лянь был мастером успокаивать и задабривать. Се Цзинлань, воспользовавшись этим, сменил гнев на милость, и выражение его лица стало гораздо лучше.
Стеллажи в книжной башне стояли очень плотно, между ними могло пройти только два человека. Стеллажи были очень высокими, казалось, доставали до потолка. В комнате пахло затхлостью, в воздухе словно разливался холодок. Сяхоу Ляню стало немного жутко, и он ткнул Се Цзинланя в спину, требуя поторопиться.
Се Цзинлань прошёл мимо трёх стеллажей и обнаружил, что книги расставлены по системе «Семи сводов». Они вдвоём искали с полчаса, пока на семнадцатом стеллаже не нашли «Сборник толкований к „Записям о ритуале“» Чэнь Хао из династии Юань. Се Цзинлань взял только первый том — он хотел прочитать его, а потом прийти за вторым.
— Не обнаружат, что здесь не хватает книги?
— Обнаружат, как же! Ты что, не видел, что книги покрыты пылью? Эти книги тут сотни лет никто не открывал.
— Не смей сквернословить!
Се Цзинлань щёлкнул Сяхоу Ляня по лбу и взял ещё один свиток.
— Тогда я возьму ещё один.
Сяхоу Лянь взял первый том, наугад пролистал его и тут же вытаращил глаза.
— Что такое?
Се Цзинлань заметил странное выражение лица Сяхоу Ляня и тоже заглянул. В тот же миг он остолбенел.
В книге отчётливо виднелись яркие и соблазнительные картинки весенних покоев — мужчины и женщины, переплетённые телами, с выразительно нарисованными лицами.
— Это... что это за дрянь?
Се Цзинлань захлопнул книгу, лицо его горело так, что можно было яйцо сварить.
— Картинки весенних покоев! Если я не ошибаюсь, это знаменитые «Картины радости в опочивальне» кисти Чжао Сияня из династии Юань. У моей матери была подделка, неужели здесь подлинник?
— восхищённо цокнул языком Сяхоу Лянь.
— Эти картины написаны яркими красками, изображения людей изысканны, даже складки одежды и цветы прорисованы до мельчайших подробностей — верх совершенства в жанре весенних картин. Смотри, эта называется «Красная слива свисает вниз головой», эта — «Иволга поёт на весенней заре», а эта — «Летняя нега в Цзяннани».
Се Цзинлань выслушал длинную тираду Сяхоу Ляня и ухватился за самое несущественное:
— Что? Ты сказал «у моей матери»?
Сяхоу Лянь, разволновавшись, проговорился и поспешно поправился:
— Нет-нет, я хотел сказать, твой отец — ханжа, раз хранит в книжной башне такие картинки!
Се Цзинлань покраснел ещё сильнее, в спешке засунул альбом обратно на стеллаж и сказал:
— Не буду это брать. Я возьму другое.
— Да ладно тебе, — Сяхоу Лянь сунул альбом за пазуху, и на его губах заиграла недобрая улыбка.
— Давай возьмём домой, поизучаем! Почитаем при свете свечи — совсем другой вкус! Господин Цзинлань, вы ведь наверняка такого не видели? Неужели вам не любопытно?
Се Цзинлань с праведным негодованием отказался:
— Нет!
— А я и не знал, что ты такой ханжа, — усмехнулся Сяхоу Лянь.
— Не хочешь смотреть — не надо. Но эта штука ещё пригодится, возьмём.
Сяхоу Лянь попросил Се Цзинланя отвести его в кабинет жиртреста. Се Цзинлань не знал, что у того на уме, но, не в силах устоять перед его настойчивыми уговорами, согласился отвести. Они осторожно проникли в главный двор. Сяхоу Лянь повторил свой трюк, открыл замок кабинета и пролез внутрь.
Сердце Се Цзинланя колотилось где-то у горла. Он впервые занимался таким воровским делом, но, видя, как уверенно держится Сяхоу Лянь, не захотел ударить в грязь лицом и, набравшись смелости, сделал вид, что ничуть не боится. Он шёл за Сяхоу Лянем, оглядывая кабинет и рассматривая обстановку.
Посреди комнаты висела табличка с надписью «Кабинет „Сметающий листья“». Се Цзинлань фыркнул: такой человек, как Се Цзинтао, оскверняет это изящное имя. На столе стояли уцзиньская тушечница, кисти из ляодуна, лучшая необработанная бумага из уезда Цзинсянь провинции Аньхой. Он осторожно провёл рукой по гладкой мягкой бумаге, и в душе его поднялась волна зависти.
Он постоял в нерешительности, думая, не взять ли несколько листов. Всё равно этот неуч и тупица Се Цзинтао ничего не заметит. Подумав, он отказался от этой мысли. Се Цзинтао, может, и не заметит, но его слуги могут. Лучше не создавать лишних проблем.
Сяхоу Лянь нашёл на столе стопку книг, вытащил из неё «Собрание толкований к „Записям о ритуале“». Обложка оказалась точно такой же, как у той, что они взяли в книжной башне, — это были обложки изданий собственной резной мастерской семьи Се. Сяхоу Лянь положил поддельное «Собрание толкований» сверху, забрал настоящую книгу и поманил Се Цзинланя уходить.
Се Цзинлань сразу понял, что Сяхоу Лянь задумал какую-то хитрость.
Сяхоу Лянь, покачивая головой, слегка улыбнулся и сказал:
— Сегодня, когда я входил в усадьбу, слышал, как служанки говорили, что завтра возвращается господин. Твой ханжа-отец больше всего ценит учёбу сыновей и внуков. Как думаешь, что он обязательно сделает, когда вернётся?
Се Цзинлань понял без слов. В груди у него потеплело, но на словах он не хотел признавать заслуг Сяхоу Ляня:
— Вечно придумываешь какие-то сомнительные планы. Ещё неизвестно, сработает ли.
Сяхоу Лянь просиял улыбкой:
— А вот это мы и посмотрим.
http://bllate.org/book/15333/1354208
