Стены были затянуты пёстрыми тканевыми обоями, под ногами пружинил толстый ковёр со сложным, почти гипнотическим узором. С высокого потолка тяжёлой золотистой гроздью свисала латунная люстра, а на резной кровати с четырьмя столбами громоздилась целая гора мягких, бесформенных, слишком пышных подушек.
Спальня выглядела очень «аристократической» — тёмной, дорогой и совершенно мёртвой.
…Теперь уже почти мёртвой.
Букет, который я принёс, аккуратно устроили в высокую вазу и поставили у окна — туда, где в комнате было больше всего света.
Голубые астры и дельфиниумы сплетались в текучее море синего и фиолетового. Среди них редкими вспышками пробивались светло-зелёные лютики-баттерфляй — тонкие стебли, почти прозрачные листья, каждый лепесток с лёгким перламутровым отливом.
В этой медленно гниющей роскоши они стали единственным живым пятном.
— Я же сказал, всё нормально, — Цзун Яньлэй сидел на краю кровати, откинувшись назад и опираясь на ладони. Рубашка была распахнута настежь, и он даже не пытался её запахнуть, спокойно позволяя мне разглядывать рану.
Базель и правда знал своё дело. Всего неделя — а от того рваного, страшного разреза осталась лишь тонкая розовая плёнка молодой кожи. Если смотреть мельком, шрам походил скорее на татуировку — длинная молния или высохшее кривое дерево.
— Скоро ехать в Сюаньпу, так что всё-таки поберегите себя, — я присел на корточки прямо перед ним, внимательно вглядываясь в рану. Похоже, в недавней стычке он всё-таки её задел: по краям проступила слабая краснота, лёгкая припухлость. Но ничего серьёзного, как он и говорил.
— Ты, похоже, переживаешь за гонку даже сильнее, чем я сам, — Цзун Яньлэй наклонился, выдвинул ящик прикроватной тумбочки, вытащил шприц-ручку и небрежно бросил её мне. — Сто единиц. Колоть в двух пальцах от раны — сверху, снизу, слева, справа. Четыре укола.
К счастью, я не сводил с него глаз и успел поймать инъектор в воздухе, не уронив.
— Потому что… мне тоже хочется, чтобы вы победили.
Сначала протёр кожу спиртом, потом сменил иглу, выставил дозу — и ввёл. Старался всё делать быстро, чётко, но стоило игле войти под кожу, как тело Цзун Яньлэя мгновенно натянулось, словно струна: даже рельеф пресса проступил резче, твёрже.
— Ничего я не записывал. Ланс ещё не дорос до того, чтобы я против него такие комбинации выстраивал, — будто нарочно отвлекаясь, Цзун Яньлэй сам вернулся к прежней теме. — И потом, я не настолько бессовестный, чтобы, как некоторые, сливать в прессу чужие личные истории.
Говорил он ровно, без резких всплесков, без яда — скорее с лёгкой, почти изящной насмешкой. Но от этих слов у «некоторых» улыбка всё-таки на миг застыла.
— Я его не провоцировал. Это он с самого начала ко мне предвзято относится, — я сделал вид, что не заметил поддёвки.
— Предвзято?
Я только-только закончил четвёртый укол и вытащил иглу, как его широкая ладонь вдруг легла мне на подбородок — крепко, без шанса вывернуться — и заставила поднять лицо.
— Я спрашиваю тебя ещё раз: это был несчастный случай… или ты сделал это специально? — на его лице почти не играло никаких эмоций, но в глазах вспыхивал резкий, ослепительный огонь.
Не знаю, почудилось мне или нет, но после той стычки в Фаньтуне его отношение ко мне будто немного оттаяло. Словно… его тронуло, что я, не раздумывая, бросился к нему на помощь, и теперь он решил дать мне ещё один шанс «исправиться».
— Конечно… — рука, державшая мой подбородок, вдруг сжалась с новой силой. От боли я невольно запрокинул голову. — Конечно, я сделал это специально. Вы ведь сами сказали, что он это заслужил.
Услышав мой ответ, Цзун Яньлэй медленно разжал пальцы и отпустил меня.
— Он заслужил, — спокойно подтвердил он. — Но способов проучить его хватает. Ты выбрал самый глупый.
Я потёр ушибленный подбородок, украдкой вглядываясь в его лицо. Хотя мой способ ему по-прежнему не нравился, настоящей злости в нём не было. Похоже, проверку я всё-таки прошёл.
— Он же аристократ. Что я вообще могу с ним сделать? Это был самый быстрый и самый действенный способ ответить, какой только пришёл мне в голову. — Я аккуратно убрал инъектор обратно в ящик.
— Ты мог бы попросить… — за моей спиной Цзун Яньлэй вдруг осёкся. Помедлив мгновение, он продолжил: — Мог бы действовать обдуманнее. Месть благородного человека может подождать и десять лет.
Я улыбнулся, поднялся и отступил в сторону, не споря.
Благородный человек и правда может ждать хоть десять лет.
Но я ведь не благородный человек.
Цзун Яньлэй неторопливо принялся застёгивать рубашку, пуговица за пуговицей.
— Останься поужинать, а потом поедешь. Сахарок… похоже, ты ему очень нравишься.
Говоря это, он опустил глаза и даже не посмотрел на меня.
Для меня это было как мягкая подушка, поданная сонному человеку, — как нельзя кстати. Я и мечтать о таком не смел, конечно же согласился.
— Тогда приму ваше приглашение.
В отличие от той напряжённой, почти удушающей атмосферы в главном доме семьи Цзун, за столом у Цзун Яньлэя и Цзун Иньчжо царило неожиданное, почти домашнее тепло.
Когда малыш умудрялся измазать соусом щёки, Цзун Яньлэй с лёгкой улыбкой тянулся через стол и вытирал ему лицо. Стоило Цзун Иньчжо заговорить — пусть даже о какой-нибудь ерунде, — Цзун Яньлэй всегда отвечал, внимательно, без спешки. А когда мальчик заявил, что больше не может есть ни кусочка, Цзун Яньлэй молча придвинул к себе его тарелку и спокойно доел всё, что осталось.
Глядя на их лица — до странности похожие, — я снова поймал себя на мысли, что они и правда выглядят как родные отец и сын.
Днём Цзун Яньлэй ушёл заниматься своими делами, а «развлекать гостя» поручил Цзун Иньчжо. Малыш оказался неутомимым: схватил меня за руку и потащил осматривать дом, будто собирался обмерить каждый угол собственными шагами.
К концу прогулки он уже заметно притомился, шаг замедлился, плечики опустились.
— Устал? — я уже открыл рот, чтобы предложить присесть и отдохнуть, но стоило нашим взглядам встретиться, как он остановился и с тихой надеждой раскинул ко мне руки.
Такой большой, а всё ещё просится на ручки. Цзун Яньлэй и правда его чересчур балует.
Подумав так, я наклонился и уверенно подхватил его на руки.
— Впереди папино хранилище сокровищ. Дядя, хочешь зайти посмотреть? — Цзун Иньчжо поёрзал, устраиваясь поудобнее, и уютно прижался ко мне щекой.
— Хранилище сокровищ? — эти три слова мгновенно включили во мне внутренний радар.
— Там лежат важные вещи. Папа обычно не разрешает мне туда заходить.
— Раз место такое важное, мне правда можно туда? — спросил я и покосился на стоявшую рядом тётушку Чунь.
— Да там просто комната с кубками и моделями, — объяснила она, чуть пожав плечами. — Маленький господин ещё ребёнок, господин Цзун боится, что он поранится, вот и не пускает.
— Я уже не маленький! Мне пять лет! — возмутился Цзун Иньчжо и вытянул перед собой растопыренную ладошку с пятью короткими пальчиками.
Тётушка Чунь не сдержала улыбки:
— Не маленький, не маленький, это я оговорилась. Наш маленький господин уже совсем вырос, в следующем году станет большим шестилетним мальчиком!
Хранилище находилось в самом конце коридора на втором этаже и вовсе не пряталось за секретными дверями. После слов тётушки Чунь я, честно говоря, уже не ждал ничего особенного. Но когда дверь распахнулась и перед глазами выросла целая стена, заставленная кубками и моделями автомобилей, я всё равно замер и стал медленно переводить взгляд с одного предмета на другой.
Левая стена принадлежала трофеям: кубки за этапы, кубок абсолютного чемпиона по очкам, награда лучшему гонщику года… Большие и маленькие, они выстроились ровными золотыми рядами на полках, безмолвно напоминая о каждой победе, которую Цзун Яньлэй вырвал на трассе.
Правая стена полностью отдана моделям: от первой в мире машины на топливе до самых последних беспилотных левитирующих автомобилей. Глаза просто разбегались. Увидев эту коллекцию, никто бы не усомнился, насколько глубоко и давно Цзун Яньлэй живёт гонками.
А в центре комнаты стояло тёмно-зелёное кожаное кресло и длинный стеклянный выставочный шкаф на гидравлике.
Такие витрины когда-то стояли и в главном доме семьи Цзун — в них хранились антикварные редкости Цзун Шэньаня. Внутри всегда поддерживалась постоянная температура и влажность, всё защищено от пыли и случайных прикосновений.
Судя по уровню оснащения, здесь должны были лежать самые ценные вещи во всей комнате. Но когда я подошёл ближе и вгляделся, оказалось, что это вовсе не так.
Внутри витрины лежали разрозненные мелочи: почерневшая высохшая сосновая шишка, слегка потёртая перьевая ручка, несколько пузырьков с таблетками и капсулами… и ещё какие-то странные вещи — пряди волос, перья, почти невесомые обрывки.
— Тётушка Чунь, что здесь вообще хранится? Почему это больше похоже на кучу мусора?
Тётушка Чунь сняла с полки модель машинки, которую приглядел Цзун Иньчжо, велела ему играть осторожнее и, обернувшись ко мне, тихо ответила:
— Я и сама толком не знаю. Но господин Цзун очень дорожит этими вещами. Видишь ту серебристую прядь волос? Это первый срез волос маленького господина. Так что, думаю, всё, что здесь лежит, связано с какими-то воспоминаниями, которые для господина Цзуна особенно дороги.
Важные воспоминания?
После её слов я снова перевёл взгляд на витрину — и некоторые предметы вдруг начали складываться в знакомую картину.
Вот этот маленький белый шарик посередине… не тот ли мяч для поло, который я протянул ему после победы над У Сичэнем?
А эта сосновая шишка — та самая, что он сорвал своими руками, когда я впервые взял его кататься верхом?
А эта заколка и перо…
Я коснулся пальцами стекла напротив двух соседних предметов — и память мгновенно унесла меня обратно в мои пятнадцать лет.
Летней ночью того года, когда мне было пятнадцать, я вернулся из Цзэнчэна в Байцзин после своего ежемесячного выходного.
— Как человек вообще может загрузить душу в сетевой мир? Это же чистая фантазия! Корпорация «Солнечный Бог» — разработчик технологий, а не фабрика мифов. Разве это не издевательство над нами?
Проходя мимо гостиной Цзун Шэньаня, я случайно уловил взволнованный мужской голос и невольно замер, прислушиваясь.
— Ха, выходит, наш император тоже всего лишь обычный человек. В молодости жаждал власти и денег, а под старость вдруг загорелся бессмертием.
Первый голос был мне незнаком, но этот небрежный, чуть развязный тон я узнал мгновенно — Цзун Шэньань.
— Мы уже пять лет бьёмся над этим и вбухали несколько сотен миллиардов. Неужели будем продолжать в том же духе?
— А что нам остаётся? Когда-то императору приглянулись рудники государства У. Те отказались их отдавать — и он одним ударом, изнутри и снаружи, стёр страну с лица земли. Стоит мне сказать, что это невозможно, и завтра он точно так же уничтожит семью Цзун. Веришь или нет?
— Но разработку технологии нейроинтерфейса нельзя форсировать. Не то что пять лет — даже пятнадцать могут не удовлетворить императора…
— Тогда покажем ему хотя бы часть результатов, чтобы он понял, что мы не тянем время. Сделаем так: завтра найди в отделе разработок кого-нибудь толкового, сообразительного, и пойдёшь со мной во дворец на аудиенцию…
Дальше голоса становились всё глуше, слова растворялись в тишине. Я уже почти ничего не разбирал, да и боялся, что меня заметят, поэтому тихо отступил и поспешил прочь.
— Молодой господин, я вернулся.
Когда я вошёл в гостиную, Цзун Яньлэй ещё не спал. Он сидел в инвалидном кресле спиной ко мне и смотрел через стеклянную дверь на балкон, словно даже не услышал, как я его окликнул.
Любопытство пересилило, и я подошёл ближе. Проследив за его взглядом, я увидел в темноте за стеклом что-то бьётся, трепещет, отчаянно машет крыльями. Пригляделся — маленькая коричневая птица.
Наверное, врезалась в стекло и где-то поранилась: она всё дёргалась, дёргалась и никак не могла встать на лапки.
— Что это у тебя на голове? — вдруг раздался совсем близко голос Цзун Яньлэя.
Я на миг растерялся, провёл рукой по волосам и вытащил розовую заколку с мультяшным рисунком.
Показал ему:
— А, это… вечером ужинал с соседскими братом и сестрой. После ужина мыл посуду, чёлка лезла в глаза. Младшая сестрёнка дала мне свою заколку.
Цзун Яньлэй покосился на неё и скривился с явным отвращением:
— Это она тебе её прицепила?
— Нет, я сам заколол.
На самом деле заколку воткнула Вэй Нуань — у меня тогда руки были по локоть в мыльной пене, самому было не до того. Но я заметил: каждый раз, когда я упоминаю бабушку или брата с сестрой Вэй, Цзун Яньлэй почему-то хмурится. Чтобы не нарываться на лишние вопросы, я решил эту деталь опустить.
Услышав мой ответ, он заметно оттаял:
— Ужасно выглядит. Завтра же иди и постригись, понял?
— Понял, — охотно кивнул я, спрятал заколку в карман и снова повернулся к балкону. — Молодой господин, а эта птица давно так?
— Почти час. Занеси её внутрь. Не хватало ещё, чтобы она сдохла снаружи и испачкала мой балкон.
Говорил он холодно и равнодушно, будто судьба этой птицы его нисколько не трогала. Но стоило мне принести её с балкона, как он тут же зачастил: осторожнее, медленнее, не тряси. Потом сам выдвинул ящик прикроватной тумбочки, достал оттуда толстый бархатный плед, аккуратно постелил его складками и устроил птице временное гнездо.
— Она поправится? — Цзун Яньлэй наклонился над ящиком, долго вглядывался в маленькую птицу, которая тяжело, с хрипом дышала, потом поднял голову и посмотрел на меня.
— Поправится. Завтра ей станет лучше.
Я сказал именно то, что он хотел услышать. Хотя прекрасно понимал: шансов почти нет. Скорее всего, она умрёт.
— Если поправится… это будет здорово. Болеть — слишком больно.
Он протянул руку, будто собираясь коснуться её, но в последний миг замер, лишь кончиком пальца едва задел перо — и сразу отдёрнул ладонь, словно обжёгся.
В ту ночь я просидел рядом с птицей — точнее, ждал, когда она умрёт, — до самой полуночи.
Похоже, при ударе она сломала шею. Дыхание ещё теплилось, но слабело с каждой минутой: сердце билось всё реже, тело постепенно остывало. Это было уже необратимое предсмертное угасание. Если так пойдёт и дальше, утром Цзун Яньлэй проснётся и увидит её уже мёртвой.
Коричневая птица тихо лежала в квадратном ящике, веки опустились, грудка почти не вздымалась.
Согласно учению Церкви Очищения Мира, это было её собственное испытание в птичьей жизни. Вмешиваться я не имел права.
К счастью, я не был последователем Церкви Очищения Мира.
— Боль есть боль, что в ней хорошего, — бросив быстрый взгляд на дверь спальни Цзун Яньлэя, я вынул птицу из ящика, осторожно взял её в ладони и, нащупав большими пальцами место перелома на шее, сильно надавил вниз.
Птица мгновенно затихла. Я ещё какое-то время держал её в руках, чувствуя, как из маленького тельца уходит последнее слабое тепло.
Под покровом ночи я похоронил её во дворе, под старой глицинией.
Утром Цзун Яньлэй спросил, как там птица. Я ответил, что она поправилась и улетела.
— Улетела? — он перевёл взгляд на аккуратно задвинутый ящик, потом снова посмотрел на меня. Его глаза задержались на моём лице непривычно долго.
Я решил, что он всё понял. Ложь вышла слишком грубой, и я уже приготовился как-то выкручиваться, но он вдруг улыбнулся — тихо, почти нежно.
— Улетела — и хорошо. Птицы и должны жить свободно.
http://bllate.org/book/15171/1585880
