Что такое «справедливость»?
Наш преподаватель философии, у которого учились и я, и Цзун Яньлэй, любил повторять: если большинство людей ощущает равенство и честность, значит, это и есть справедливость. Он объяснял это просто — справедливость определяется не отдельным случаем, а общим балансом. Точно так же и со счастьем: если радости в жизни в итоге больше, чем боли, значит, жизнь можно назвать счастливой.
Он был убеждённым утилитаристом, человеком, привыкшим смотреть на мир через итоговую сумму, через соотношение «больше — меньше», и почти не задумывался о правах конкретного человека, о том, что происходит с теми, кто оказывается на проигравшей стороне этого расчёта.
Позднее, когда я вспоминал его слова, мне стало ясно, что в них отразился не только его личный взгляд. По тому, как рассуждал этот домашний наставник аристократической семьи, нетрудно было понять и логику тех, кто стоял у власти: нынешний общественный порядок Даланя, вероятно, тоже строился на подобном принципе — главное, чтобы большинство чувствовало себя удовлетворённым.
Но разве боль меньшинства от этого перестаёт быть болью? Разве несправедливость становится справедливостью только потому, что её меньше?
Сидя на уроках, я — человек из народа Ву — снова и снова возвращался к этим вопросам, и они упорно не давали мне покоя.
Ответы я получил, когда мне исполнилось четырнадцать. Точнее, лишь часть ответов.
В тот год нас с Цзун Яньлэем похитили.
Из-за болезни ему приходилось регулярно проходить обследования в медицинском центре «Базель». Его головной офис находился за границей, а филиал располагался в верхнем районе Байцзина. Это была авторитетная организация мирового уровня, известная во всём медицинском сообществе.
С тех пор как болезнь проявилась у Цзун Яньлэя в трёхлетнем возрасте, именно эта клиника вела его лечение. И хотя он ежедневно принимал горы лекарств, ему делали переливания крови, но, несмотря на всё это, состояние год за годом ухудшалось.
К четырнадцати годам поражение уже спустилось вниз, до самых ступней.
Любая ходьба причиняла ему такую боль, что даже короткий путь из спальни в кабинет для занятий превращался в испытание. Я видел, как он сжимает зубы, как напрягается каждая мышца, но он не позволял себе ни замедлить шаг, ни опереться на чью-то руку. Гордость не давала ему показать слабость, и от этого характер его становился всё тяжелее: раздражение пряталось под холодной сдержанностью, а вне уроков он почти перестал выходить из своих комнат.
Поездки в «Базель» оставались едва ли не единственным поводом покинуть особняк семьи Цзун.
Он не любил привлекать к себе внимание и особенно ненавидел, когда посторонние, знавшие его положение, становились свидетелями его уязвимости. Поэтому нас всегда сопровождал только один телохранитель — лишние люди были ему ни к чему. Мы были уверены, что в верхнем районе города, где безопасность считалась образцовой, ничего не может случиться.
Именно эта уверенность и стала для тех, кто задумал недоброе, удобной возможностью.
Их было четверо — каштановые волосы, карие глаза, средний рост, белые халаты. Когда они направились нам навстречу по парковке, в них без труда можно было узнать сотрудников исследовательского института Дайюй. Я не насторожился, и телохранитель тоже.
Когда мы поравнялись, всё произошло слишком быстро. Я даже не понял, с какой стороны они приблизились; лишь в следующий миг к моему лицу уже прижимали полотенце, пропитанное резким раствором. В нос ударил сладковатый запах, зрение поплыло. Сквозь мутную пелену я успел увидеть, как нашего телохранителя сразил разряд электрошокера — он осел на землю, не издав ни звука.
Когда я пришёл в себя, во рту уже был кляп, на голове — плотный мешок, а руки и ноги стянуты так крепко, что верёвки впивались в кожу.
Я не стал ни вырываться, ни подавать голоса — продолжал лежать неподвижно, притворяясь без сознания и вслушиваясь в происходящее. Сначала подо мной чувствовалась вибрация машины, потом резкий толчок, и движение стало иным — ровным, покачивающимся. Машину сменил катер. По звуку воды и ритму мотора я понял это почти сразу. Мы плыли ещё примерно полчаса, прежде чем ход замедлился и наконец остановился.
Двое — один спереди, другой сзади — подхватили меня и без церемоний швырнули на жёсткий, пыльный деревянный пол.
В нос ударил густой, тяжёлый запах сырой воды и гниловатого дерева; если прислушаться, снаружи доносился глухой плеск, словно волны бились о сваи.
Мы всё ещё были на воде?
С головы сдёрнули мешок. Я по-прежнему не двигался. Через некоторое время шаги, сновавшие по комнате, стихли — похитители, судя по звуку, уселись.
— Четвертый, мы же договаривались брать только этого даланьского щенка. Зачем ты приволок второго?
Я приоткрыл глаза и огляделся. Это была тёмная, полуразвалившаяся деревянная лачуга: стены перекошены, щели между досками пропускают тусклый свет. Четверо мужчин сидели вокруг низкого круглого стола, жевали что-то и переговаривались, будто находились не в убежище, а в придорожной закусочной.
Я повернул голову, разыскивая Цзун Яньлэя, и вскоре заметил его у стены. Он опирался спиной на грубые доски, руки связаны, во рту — кляп, как и у меня. Глаза открыты — он уже пришёл в себя.
Почувствовав мой взгляд, он поднял глаза и встретился со мной. Мгновение назад в них были лишь холод и презрение — привычная маска, — но почти сразу в глубине взгляда мелькнуло что-то куда более сложное. Я не успел разобрать всё, но одно понял ясно: он винил себя за то, что я оказался здесь вместе с ним.
— Кончить его. Всё равно от него никакой пользы.
— Но он же из народа Ву. Подумайте сами, почему рядом с даланьским аристократом ходит ву?
— У тебя опять приступ мягкотелости. Не хочешь — я сам.
С этими словами один из них поднялся из-за стола и широкими шагами направился к нам.
Цзун Яньлэй больше не притворялся без сознания. Он резко вскинул голову, яростно, с недоверием уставился на приближающегося мужчину, попытался что-то сказать — то ли выругаться, то ли остановить его, — но из-за кляпа смог выдавить лишь глухое, бессвязное «м-м».
Когда на кону стояла жизнь, сохранить полную неподвижность оказалось невозможно — я тоже невольно заёрзал и с усилием выпрямился, заставив себя сесть ровно.
— О, гляди-ка. Очнулись оба.
В лачуге было темно: из окна тянулся слабый лунный свет, под потолком тускло горела одна желтоватая лампочка. И всё же, когда я запрокинул голову, чтобы разглядеть его лицо, я ясно увидел глаза — огненно-красные, почти такие же, как у меня.
Он был из народа Ву.
В руке он держал трёхгранный кинжал, перевёрнутый остриём вниз. Медленно присев передо мной, он внимательно осмотрел моё лицо, затем раздражённо почесал затылок и, не оборачиваясь, бросил своим товарищам за столом:
— На хрена ты, блядь, его тоже притащил? Ты мне только проблем подкинул!
Выругавшись, он помрачнел так, будто с его лица можно было выжать воду. Тяжёлая ладонь, словно железные тиски, прижала меня за плечо, а другая рука взметнулась вверх. Трёхгранный клинок холодно блеснул — ещё миг, и он вошёл бы мне в шею.
Я часто заморгал, насильно выдавил из глаз две слезинки, затряс головой и посмотрел на него так, будто в этом взгляде не осталось ничего, кроме страха, мольбы и беспомощности, — довёл каждую из этих эмоций до предела.
Ставка была одна — жизнь. Иного способа выжить у меня не было. Всё, на что я мог рассчитывать, — это на остатки его совести.
— Третий брат!
Один из мужчин у стола резко вскочил, и кинжал, уже начавший опускаться, замер в воздухе.
Тот, кого назвали Третьим братом, выругался, выдернул кляп у меня изо рта и хрипло бросил:
— Ну давай. Объясни мне, почему я должен оставить тебя в живых. Скажешь убедительно — не убью.
Тот, кто собирался меня убить, и тот, кто в итоге мог меня пощадить, оказался одним и тем же человеком — странная двойственность. Но по этой короткой стычке я понял одно: пусть они и занялись похищением, бездушными мясниками их назвать нельзя.
— Не убивайте меня, пожалуйста, не надо! Дядя, я ведь тоже из народа Ву, мы же свои… — всхлипывая и беспрестанно шмыгая носом, я заговорил торопливо, захлёбываясь словами.
Я рассказал, что мой зверь-отец продал меня семье Цзун, что я всего лишь жалкий ребёнок, которого сделали их кровяным мешком. Сказал, что давно ненавижу этих даланьских аристократов и мечтаю, чтобы они все сдохли. Я умолял пощадить меня, клялся, что сам покину Байцзин и никогда туда не вернусь, а о сегодняшней ночи не обмолвлюсь ни словом до конца жизни.
Чтобы мне поверили, я без колебаний очернил всех из семьи Цзун. Цзун Шэньань — развратный старый повеса, который умеет только предаваться удовольствиям; У Сили — бесчувственная цепная собака королевской власти.
А Цзун Яньлэй… он — карма семьи Цзун. Его болезнь и короткая жизнь — всего лишь проклятие за злодеяния, совершённые этими аристократами.
— Ммф! Ммф! — услышав мои слова, Цзун Яньлэй внезапно яростно задёргался. Глаза его расширились от гнева, кожа в уголках натянулась так сильно, что лопнула, и по виску потекла тонкая струйка крови.
Он выглядел так, будто я ударил в самое больное место, и от стыда и злости утратил самообладание, тем самым невольно подтверждая всё, что я говорил.
— А ну заткнись! — рявкнул Третий брат на Цзун Яньлэя.
Затем он задрал рукав на моей руке и внимательно осмотрел её. Увидев синеватые следы от игл, он сразу поверил, что меня действительно продали семье Цзун как источник крови, и разразился яростной бранью в адрес моего отца:
— Вот же мразь! Даже тигр не ест собственного детёныша, а этот ублюдок собственного сына продал аристократам как кровяной мешок!
— Но хуже всех всё равно эти даланьские аристократы, — вставил Четвёртый. — Если бы они не позарились на полезные ископаемые государства Ву и не вступили в сговор с тем псом Бандо, разве пало бы государство Ву? И разве мы стали бы жалкими низшими людьми в Далане?
Он был самым молодым из четверых — на вид едва за двадцать. В чертах ещё сохранялась юношеская наивность, и выглядел он не слишком сообразительным. Не слишком сообразительный, мягкосердечный… и, похоже, добрый.
— Брат… у меня ведь есть бабушка. Ей уже за шестьдесят, она очень больна. Если я умру, о ней некому будет заботиться… пожалуйста, не убивайте меня… — я заплакал ещё жалобнее, позволив голосу дрогнуть, словно от отчаяния.
— Третий брат, он же ещё ребёнок! — Четвёртый шагнул вперёд и резко дёрнул его за руку.
Тот зыркнул на него, потом перевёл взгляд на меня и, помедлив, тяжело вздохнул. В конце концов он убрал кинжал и вернулся за стол.
Двое старших переглянулись, подозвали Четвёртого обратно, и они долго вполголоса обсуждали, что со мной делать. Убить меня у них не поднималась рука, но и отпустить сразу они не могли. В итоге решили надеть на меня ножные кандалы и браслеты на руки, а когда получат выкуп — отпустить.
Из-за того, что я был ребёнком и к тому же из народа Ву, они почти не держали со мной ухо востро. Мне позволяли сидеть неподалёку, разговаривали при мне, не понижая голоса. Не прошло и двух дней, как мне удалось выудить из них немало сведений.
Так я узнал, где именно мы находились — в Вуцжае.
Вуцжай располагался на воде у окраины нижнего района Байцзина. Когда люди Ву ещё были беженцами и не имели документов, их не пускали в город, и им приходилось ставить на воде временные лагеря, жить прямо на лодках и плотах. Со временем из этих временных стоянок выросло целое поселение.
Позже, даже после того как государство Ву вошло в состав Даланя, многие привыкли к жизни на воде и не захотели уходить. Так Вуцжай и сохранился.
Эта территория занимала огромную площадь: водные каналы переплетались, настилы и домики наслаивались друг на друга, переходы шли в несколько уровней, образуя нечто вроде трёхмерного лабиринта. Без проводника здесь почти никто не мог передвигаться свободно, и потому Вуцжай часто называли «рассадником преступников».
Эти четверо не были родными братьями, но прошлое у них оказалось схожим: каждый по-своему пострадал от даланьцев и в итоге угодил в тюрьму. Там они и познакомились.
Самый старший предложил держаться вместе — так они стали названными братьями. Уже два года они вынашивали план «большого дела»: хотели, чтобы Далань наконец их услышал, чтобы аристократы хоть раз пожалели о своём презрении.
Никакой личной вражды с семьёй Цзун у них не было — просто так вышло, что их целью стал Цзун Яньлэй.
Это похищение не было обычной попыткой получить выкуп. Скорее, оно напоминало тщательно продуманную месть правящему классу Даланя. С самого начала они не собирались отпускать его. Получив деньги, они намеревались провести публичную казнь в прямом эфире — на глазах у всего мира обвинить даланьцев в издевательствах и угнетении народа Ву.
Значит, наш учитель всё-таки ошибался. Боль меньшинства не исчезает от того, что их меньше, и даже «незначительная» несправедливость способна вызвать яростное сопротивление.
Старший и Второй часто уходили по делам, поэтому в лачуге обычно оставались Третий и Четвёртый. Готовить они, судя по всему, не умели: каждый день жевали сухие лепёшки, запивая их крепким спиртным, и при этом выглядели так, будто сами себе в тягость.
Тогда я предложил готовить для них.
За годы, проведённые рядом с аристократами, искусство угождать людям я освоил в совершенстве. Уговорить их оказалось нетрудно, и вскоре они позволили мне попробовать.
До десяти лет я часто помогал бабушке на кухне. С изысканными блюдами я бы не справился, но сварить горячую еду мне было вполне по силам.
Когда принимаешь от человека помощь, к нему поневоле начинаешь относиться мягче. После нескольких горячих ужинов, приготовленных мной, их настороженность почти сошла на нет. Они уже не понижали голос при разговорах и позволяли себе болтать при мне о вещах, которые прежде скрывали.
Так я и выведал, каким образом им удавалось скрывать красные глаза.
Ещё десяток лет назад людям Ву почти невозможно было попасть в верхний район города. Требовалось пройти строгий досмотр и предъявить вескую причину для визита. Каждый раз, когда я покидал Байцзин и возвращался, мне приходилось брать документ с личной печатью семьи Цзун, чтобы предъявлять его стражникам на входе.
Этот громоздкий порядок отменили лишь на третий год после того, как я ушёл из семьи Цзун — во многом благодаря настойчивым возражениям принцессы Чу Ло. С тех пор народ Ву наконец получил право свободно входить и выходить из верхнего района.
— С помощью одного препарата, — объяснил Четвёртый, показывая руками. — Похоже на ручку: игла тонкая и короткая, почти ничего не чувствуешь, когда колешь. Как инсулин. Сделаешь укол — и через пару минут глаза становятся карими. Держится максимум сорок восемь часов. Если нужно дольше — просто ставишь ещё один укол до того, как действие закончится.
Третий, который рядом хлебал густой суп с комками, добавил, не поднимая головы:
— Только стоит эта штука бешеных денег. Одна такая «ручка» — десятки тысяч. Нам пришлось и воровать, и грабить, чтобы собрать нужную сумму.
Он говорил об этом почти с гордостью.
— Кстати… кто сегодня будет кормить того мелкого ублюдка? Вчера я кормил, значит, сегодня твоя очередь, Третий брат, — после короткой паузы произнёс Четвёртый.
Третий нахмурился.
— Ты младше — ты и иди. Я боюсь, что ненароком его прикончу, пока буду кормить.
— Да почему опять я!
Несмотря на то, что в те дни они заметно ослабили бдительность по отношению ко мне, в одном они оставались непреклонны: к Цзун Яньлэю меня не подпускали.
Его держали в дровяном сарае рядом с главным домом. Входить туда могли только Третий и Четвёртый. Ключ от двери Третий носил при себе — даже спал с ним, не выпуская из рук. Ключи от моих кандалов и браслетов находились у Старшего.
Украсть ключи и сбежать было трудно… но не невозможно.
На четвёртую ночь после похищения Старший и Второй вернулись с добычей — подстреленной стальной дробью дикой курицей. Решили устроить себе небольшой пир.
— Курица отличная. Давайте я приготовлю для вас блюдо по семейному рецепту, которому меня научила бабушка? — предложил я, принимая из рук жирную тушку.
— Делай что хочешь, только не испорть мясо, — сказал Старший.
Ему было за пятьдесят, кожа тёмная, обветренная. Говорили, раньше он был охотником и стрелял без промаха. В пределах сотни метров, если ничто не мешало, он мог одной стальной дробиной из своего переделанного охотничьего лука уложить любую добычу.
— Я пойду наверх, посторожу. Когда будет готово — позовёшь, — бросил Второй и, поднявшись по лестнице, ушёл на смотровую площадку на крыше.
Ему было за сорок, и среди них он играл роль своего рода советника. Говорил мало, действовал осторожно. Раньше, кажется, работал врачом — анестетики и препарат, меняющий цвет глаз, они достали как раз через его связи.
Я отнёс курицу на кухню. Тщательно разделав тушку, нарезал мясо крупными кусками, добавил сыр, сычуаньский перец, молотый чили, картофель и овощи, залил всё водой и поставил тушиться — получилось густое, насыщенное рагу.
Если честно, мясо в нашем доме с детства появлялось считанные разы. Откуда бы взяться каким-то «семейным рецептам»?
Я попробовал бульон — жгуче-пряный, с терпкой горечью перца и резким сырным запахом. В целом съедобно.
Отставив ложку, я вышел из кухни и, присев на корточки, выдернул из щели между досками пола растение с мелкими фиолетовыми цветами.
Два дня назад я случайно заметил, как какая-то кошка тёрлась об эту траву. Я тогда присмотрелся и понял, что это валериана.
Я читал о ней в книге: она любит расти у воды, а корни, вымоченные в воде, обладают успокаивающим и снотворным действием. Правда, запах у неё сильный и горько-гнилостный. Но если суметь его замаскировать, растение отлично подходит для того, чтобы усыпить человека.
Ценные вещества содержались главным образом в корнях и стеблях. Я оборвал листья, мелко порезал корневище и бросил всё в тушёную курицу. После получасового кипения я поставил кастрюлю на стол.
— Ого… запах необычный, — удивился Третий, глядя на красно-белое месиво в котле, от которого одновременно тянуло и ароматом, и лёгкой вонью.
Чтобы не вызвать подозрений, я тоже ел вместе с ними — но совсем немного, больше жевал сухую лепёшку в руках.
Второй по пути вниз тоже заглянул к столу, но, похоже, еда его не заинтересовала: он взял кусок лепёшки и снова ушёл наверх.
— Завтра день передачи выкупа. Четвёртый, всё готово? — спросил Старший, макая лепёшку в соус.
Перед Четвёртым лежали три телефона, а ещё один он держал в руках. Жуя, он быстро печатал на клавиатуре. Услышав вопрос, он кивнул и невнятно ответил:
— Всё готово. Осталось только, чтобы семья Цзун перевела криптовалюту на мой счёт.
— А твой способ точно нельзя отследить? — спросил Третий.
— Нельзя. Я сделал трёхступенчатую схему. Сначала деньги проходят через временный кошелёк — что-то вроде трамплина. Как только выкуп поступает, он сразу дробится на сотни мелких транзакций и уходит в миксер. Там всё перемешивается так, что уже не разберёшь, где чьи средства. Потом начинается второй этап — перевод на разные промежуточные кошельки. А затем третий: с них всё снова собирается и отправляется на конечный адрес.
Несмотря на слегка глуповатый вид, Четвёртый был хакером. Совсем молодым его посадили за взлом Центрального банка Даланя — он тогда увёл оттуда двести миллионов.
— Ничего не понял. Скажи по-человечески.
— Я и так по-человечески говорю…
После ужина Старший, Третий и Четвёртый продолжили пить. Я молча убрал со стола и, стоя у раковины, незаметно выплюнул всё, что успел съесть.
Валериана действует мягко — успокаивает, усыпляет, но не валит человека мгновенно. Я терпеливо ждал до глубокой ночи, примерно до трёх или четырёх утра, когда сон становится самым крепким. Когда все четверо начали клониться на стол и один за другим захрапели, я наконец двинулся.
Сначала вытащил из кармана Старшего два маленьких ключа и быстро снял с себя кандалы и браслеты. Металл тихо звякнул, но никто не шевельнулся. Затем я присел рядом с Третьим и осторожно, стараясь не задеть его дыхание, снял с пояса трёхгранный клинок и ключ от сарая.
То, что они спали, не означало, что они не могут проснуться. Я знал что действовать нужно быстро. Иначе меня и Цзун Яньлэя ждёт только смерть.
С фонариком в руке я вошёл в дровяной сарай. Не теряя времени на слова, первым делом перерезал верёвки, стягивавшие тело Цзун Яньлэя.
Но прежде чем я успел вынуть у него изо рта кляп, он внезапно набросился на меня и повалил на пол.
Фонарик отлетел в сторону. В размытом свете он напоминал зверя, ослеплённого страхом и яростью: вцепился мне в горло так, будто собирался разорвать на месте.
К счастью, его тело и без того было ослаблено, а последние дни он почти не ел и не спал. Сил у него оказалось немного. Я перехватил его запястье и одним движением сбросил с себя.
Он попытался снова подняться, но я навалился всем телом и прижал его к полу.
— Тсс, — я приложил палец к губам и тихо прошептал, стараясь успокоить его. — Молодой господин, я пришёл тебя спасти.
Ярость в его глазах на мгновение застыла, будто натянутая струна вдруг лишилась напряжения. Сопротивление постепенно ослабло, пальцы, сжимавшие мою одежду, разжались.
— Пойдём. Я выведу тебя отсюда, — сказал я, вынимая у него изо рта кляп и позволив себе короткую, успокаивающую улыбку.
Было лето — сезон гроз. Днём ещё стояла яркая солнечная погода, а ночью внезапно разразилась буря: молнии резали небо, гром перекатывался над водой, ливень хлестал по крышам и настилам.
Для нашего побега эта непогода стала отличным прикрытием.
В Вуцжае обычно передвигались на маленьких лодках или надувных катерах. Лодка нам не подходила — слишком медленно. Оставался катер. К счастью, у похитителей был катер с подвесным мотором — без ключа, достаточно было дёрнуть за пусковой шнур.
Я отвязал верёвку, удерживавшую катер у причала. Тяжёлый канат плюхнулся в воду, и в тот же миг небо расколола молния, ослепив всё вокруг резким белым светом. Едва стих раскат грома, как Цзун Яньлэй уже на ощупь завёл двигатель на корме.
Грохот грома смешался с рычанием мотора. Было ясно: этот звук может привлечь внимание Второго, дежурившего на крыше.
— Молодой господин, ты умеешь управлять катером? — я сам в механике ничего не понимал, а Цзун Яньлэй всегда разбирался в технике лучше меня.
Он на мгновение задумался и кивнул:
— Я видел видео.
— Ну… тоже…
Я не успел договорить слово «вариант», как он уже перебрался к корме, взялся за рычаг управления и вывел катер из стоянки. В бледном предрассветном свете мы двинулись по тёмному, запутанному водному проходу.
— Через сто метров… на втором проходе поверни налево…
Протоки в поселении Ву переплетались так густо, что для чужака блуждать здесь было всё равно что слепому переходить реку — ни края, ни берега не нащупаешь. Но для меня, с моей памятью и врождённым чувством направления, выбраться отсюда было не так уж трудно.
В тот день, когда я впервые оказался в поселении Ву, я уже мысленно выстроил все маршруты. За эти четыре дня я прокручивал их в голове снова и снова — всё ради этого момента побега.
На рассвете, когда небо ещё только начинало светлеть, поначалу в поселении Ву слышался лишь звук нашего катера. Но вскоре за спиной раздался второй двигатель.
Он разрезал воду и быстро нагонял нас.
— Они нас догоняют, — сказал Цзун Яньлэй, оглядываясь через плечо. Там, где лицо не скрывали бинты, кожа под холодным дождём казалась ещё бледнее, почти прозрачной.
— Направо, потом сразу налево. Через пятьдесят метров — прямо, чуть левее… Всё нормально, они нас не догонят.
Я произносил это вслух, чтобы он не терял самообладания, но прекрасно понимал: догонят. Рано или поздно настигнут.
Катер, словно рыба, скользил между узкими, переплетёнными протоками. Дождь хлестал по воде, мотор ревел, воздух пах тиной и сыростью. Примерно через полчаса мы наконец вырвались из поселения Ву и увидели открытый берег реки.
Я велел Цзун Яньлэю направить катер к мелководью, прикрытому огромным валуном. Мы причалили; не дожидаясь, пока он заглушит двигатель, я схватил его за руку, спрыгнул на берег и потащил его к лесу.
Берег оказался не песчаным — он был усыпан мелкой, острой галькой. Мы пробежали всего несколько десятков метров, когда его шаг начал замедляться, а рука в моей ладони стала тяжелеть. Я обернулся и только тогда заметил: на нём нет обуви. За этот короткий путь камни уже разодрали ему ступни; из-под бинтов проступала ярко-красная кровь, которую тут же размывал дождь.
— Чего смотришь? Идём! — он стиснул мою руку крепче и подтолкнул меня вперёд.
Но как идти дальше?
Стиснув зубы, я затащил его под прикрытие деревьев и заставил присесть.
— Ты дальше не пойдёшь.
Наши размеры обуви слишком различались. Даже если бы я отдал ему свои ботинки, он не смог бы их надеть.
— Ты собираешься бросить меня? — на мгновение его лицо стало совершенно пустым. Другой рукой он машинально вцепился в мою одежду, и в его глазах тут же вспыхнула ненависть.
Я вырвался из его пальцев и, услышав этот вопрос, усмехнулся:
— Да. Я собираюсь тебя бросить.
На галечном берегу вдали в это время причалил второй катер. Один за другим на сушу сошли четыре силуэта.
Я сунул трёхгранный кинжал ему в руки и быстро проговорил:
— Я отвлеку их. Ты беги вперёд и не останавливайся. Не оглядывайся. Если я погибну, ты будешь содержать мою бабушку до конца её жизни! Иначе я даже после смерти тебя не оставлю в покое.
Он ошарашенно сжал кинжал, будто всё ещё не до конца понимал, что происходит. Когда я поднялся, он продолжал держаться за мой рукав, не желая отпускать.
Я резко выдернул руку, напоследок внимательно посмотрел на него и побежал в противоположную сторону.
— Молодой господин, скорее, сюда! — закричал я, ломая ветки и нарочно создавая как можно больше шума, мелькая между деревьями так, чтобы они могли заметить меня, но не разглядеть толком.
Они клюнули на приманку и всей четвёркой бросились за мной.
Перед Цзун Яньлэем я выглядел так, будто готов в любую секунду героически погибнуть, но на самом деле умирать мне совершенно не хотелось. Такая жертва была бы слишком бессмысленной.
Уведя их достаточно далеко, я выбежал к заболоченной низине, где росли разрозненные заросли камыша. Не колеблясь, я отломил полый стебель, сунул его в рот и, используя как трубку для дыхания, нырнул в густую зелень.
Вода была холодной и мутной, ил тянул за ноги. Я прижался к дну, стараясь не шевелиться.
Через некоторое время сквозь толщу воды до меня донеслись приглушённые голоса.
— Где он?
— Не знаю… только что был — и исчез.
— Ищите дальше. В этот раз поймаем — сразу убьём!
— Чёрт… надо было ещё в первый день прикончить этих двух сопляков!
Пока они переговаривались, поверхность воды начали пробивать выстрелы — дробь или пули. Вода вокруг вздрагивала, одна из них прошла совсем рядом со мной, и я едва не дёрнулся. Ил поднялся мутным облаком, но я заставил себя замереть.
Постепенно голоса стали удаляться. И всё же я не рискнул всплывать, продолжая неподвижно лежать под водой, чувствуя, как жжёт грудь от нехватки воздуха и как дрожь пробирает тело.
Так прошло около десяти минут. Наконец с берега снова донеслись голоса.
— Столько времени прошло, а он так и не вылез. Значит, его здесь нет.
— Чёрт, и правда улизнули!
— Пошли. Если сейчас не уйдём, будет поздно…
От этих слов у меня по коже побежали мурашки. Если бы я тогда не выдержал и высунулся из воды, сейчас, пожалуй, уже встретился бы с отцом на том свете.
После этого я просидел под теми камышами почти весь день. Когда я наконец выбрался на берег, уже наступал вечер. Я упал на колени, дрожа всем телом; кожа на мне сморщилась от долгого пребывания в воде.
С трудом собрав силы в онемевших ногах, я огляделся, определил направление и, насквозь мокрый, побрёл в сторону верхнего города.
Я прошёл не так уж далеко — километра два, — когда увидел на дамбе целую вереницу полицейских машин.
В таком месте такое количество полиции могло означать только одно: Цзун Яньлэя спасли.
Я ускорил шаг и подошёл к нескольким полицейским, стоявшим возле машин. Назвав своё имя, я объяснил, кто я такой. Они переглянулись, на их лицах читались сомнение и настороженность.
— Я не слышал, чтобы среди заложников был ещё и человек из народа Ву, — сказал один из офицеров, кивнув коллеге. — Свяжись с начальством, уточни.
Тот залез в машину и с кем-то связался по рации. Через несколько минут он вышел обратно и поманил меня пальцем.
— Подтвердили. Слуга семьи Цзун. Давай, парень, садись назад. Мы отвезём тебя в дом Цзун.
Когда я в тот день вернулся, уже почти стемнело. Одежда на мне успела подсохнуть от тепла тела, но в складках всё ещё тянуло сыростью. Подойдя к двери спальни Цзун Яньлэя, я услышал, как он спорит с У Сили.
Он спрашивал, почему я до сих пор не вернулся. У Сили уклонялась от прямого ответа и лишь холодно напоминала, что ему следует принять лекарства. Он продолжал допытываться, неужели за мной вообще никого не отправляли. И тогда она равнодушно произнесла всего два слова:
— Нет необходимости.
За дверью повисла тяжёлая тишина. В следующее мгновение раздался звон — фарфор ударился о пол и разлетелся на осколки.
— Что значит «нет необходимости»? Он спас мне жизнь! Без него я бы уже умер! Ты вообще слышишь, что я говорю?
— Если ты продолжишь разговаривать со мной в таком тоне, я попрошу врача сделать тебе укол седативного.
Прежде чем их ссора зашла дальше, я толкнул дверь и вошёл, разрезав напряжение своим появлением.
— Я вернулся, молодой господин!
Цзун Яньлэй полулежал, опираясь на подушки у изголовья. Лицо его ещё пылало от гнева, к руке была подсоединена система переливания крови, по прозрачной трубке медленно текла тёмная струйка. На полу у кровати рассыпались таблетки и осколки разбитой чашки.
Увидев меня, он замер. Лишь спустя несколько секунд, будто убедившись, что я не плод воображения, он выпрямился и протянул ко мне руку:
— Цзян Ман…
Когда я подошёл ближе, У Сили нахмурилась и отступила на шаг, словно опасаясь, что грязь на моей одежде запачкает подол её платья.
— Я сказала «нет необходимости», потому что он уже вернулся, — холодно бросила она и, развернувшись, вышла из спальни.
— Ты и правда вернулся… — Цзун Яньлэй даже не посмотрел ей вслед. Он лишь схватил меня за руку и, не мигая, всматривался в моё лицо.
Моя ладонь уже согрелась до обычной температуры, а его рука была пугающе горячей.
У него был жар.
— Почему вы не приняли лекарство как следует? — я опустил взгляд на беспорядок у кровати.
— Я… — он облизнул пересохшие губы, отпустил мою руку и вместе с этим жестом словно убрал и чувства, которые только что слишком явственно вырвались наружу. — Я сейчас приму. Подготовь их заново.
В одно мгновение он снова стал тем самым высокомерным молодым господином семьи Цзун, который никогда не говорил мягких слов.
Тех четверых похитителей в итоге так и не поймали. А Цзун Яньлэй после того похищения больше никогда не смог ходить.
Позже я узнал, что в ту ночь он долго шёл один, пока не встретил летающий автомобиль, который согласился остановиться. К тому времени его ступни были разодраны в кровь; каждый шаг причинял боль, будто он ступал по лезвию ножа.
С такими ранами перевязки неизбежно превращаются в пытку.
Поначалу менять повязки действительно было крайне трудно. Цзун Яньлэй сопротивлялся яростно; когда боль брала верх, он швырялся всем, что попадалось под руку. Слуги, отвечавшие за перевязки, в конце концов почти решились обратиться к управляющему Ли с предложением колоть ему анестетик — усыплять его и только тогда спокойно обрабатывать раны.
Вот уж придумали… Лечение должно было длиться целый месяц. Неужели они собирались держать его без сознания тридцать дней?
— Давайте я помогу, — предложил тогда я. — Я буду держать молодого господина, чтобы он не мог драться и швыряться вещами, а вы спокойно сделаете перевязку.
Они согласились без колебаний. В тот же день началось наше первое совместное «сотрудничество»: Цзун Яньлэй сидел на кровати, а я обнимал его сзади, перехватывая руки и прижимая к себе, чтобы он не вырывался, пока слуги обрабатывали раны.
Первые несколько дней всё проходило относительно спокойно. Возможно, он не хотел показывать передо мной слабость, поэтому почти не выходил из себя — терпел до холодного пота и побелевшего лица, до сжатых челюстей и дрожащих плеч.
Но однажды один из слуг, кажется, торопился закончить побыстрее и работал слишком грубо. Боль оказалась чрезмерной. Цзун Яньлэй вспыхнул и больше не позволял ему к себе прикасаться.
Я поспешно прижал его крепче, чтобы слуга всё же закончил перевязку.
В ту же секунду он начал вырываться ещё яростнее. Боль лишила его самообладания, и слова посыпались без всякой меры:
— Больно… отпусти меня… это всё из-за тебя… я их всех убью…
— Сейчас станет легче. Потерпи ещё немного… — я крепче обнял его дрожащее тело и осторожно провёл ладонью по спине, стараясь, чтобы прикосновение было ровным и спокойным.
— Ты врёшь… отпусти… не трогай меня! — он требовал, чтобы я его отпустил, а когда понял, что это бесполезно, в голосе проступила ненависть. — Я тебя ненавижу… я тебя презираю…
Я не ответил. Лишь продолжал гладить его по спине, принимая на себя все эти слова, как неизбежную часть боли.
— Да, я ужасный человек, — тихо произнёс я.
Договорить я не успел — он резко вонзил зубы мне в плечо.
Было лето, одежда тонкая. Его клыки оказались острыми: кожа поддалась сразу, и по плечу потекла тёплая кровь.
В тот момент мне самому захотелось его оттолкнуть.
Но, похоже, он хотел заставить меня почувствовать ту же боль. Его руки вцепились в меня, удерживая, а зубы впивались всё глубже. Он не отпускал, пока длилась перевязка. Когда всё закончилось, мы оба были мокрые от горячего пота — и от напряжения, и от пережитой боли.
С тех пор на моём плече остался след его зубов. Прошли годы, а этот укус Цзун Яньлэя до сих пор виден так же ясно.
http://bllate.org/book/15171/1583581
