Белые снежинки сыпались вниз — тихо, беззвучно. Небо и земля словно опустели: казалось, кроме меня и отца, в этом мире больше никого не осталось, и мы вдвоём с трудом пробираемся сквозь снег.
Опять этот сон.
Стоило мне увидеть бескрайнее белое поле и фигуру отца впереди — с его знакомо сгорбленной спиной, — как я сразу понял: я снова во сне.
Изо рта вырывался белый пар. С каждым шагом холод просачивался внутрь через швы ботинок, проникал всё глубже, превращаясь в колючую, режущую кости стужу. Постепенно обе ноги утратили чувствительность. Человеческий мозг — поразительная штука: ты ясно понимаешь, что это всего лишь сон, а боль всё равно ощущается с пугающей отчётливостью.
— Когда доберёмся и увидим знатных господ, не вздумай болтать лишнего. Помнишь, чему я тебя учил? — отец слегка повернул голову и спросил.
Ему ещё не было и сорока, но из-за бесконечных лет с табаком и алкоголем он выглядел как человек за пятьдесят. Зубы — либо выбитые, либо пожелтевшие и разрушенные; тело исхудавшее до крайности, щёки запали, и от этого пара тёмно-красных глаз казалась особенно выпуклой. А самое тяжёлое — запах: кислый, едкий, исходивший от всего его тела, настолько явственный, что даже на лютом зимнем морозе ощущался отчётливо.
— Угу, помню, — я кивнул, молча перебирая в голове его наставления.
Увидев знатного человека — слегка улыбнуться, держаться скромно, смотреть на их обувь, ни в коем случае не поднимать голову; на вопросы отвечать только по делу и никуда не глазеть.
— И не вини меня за жёсткость, — отец глубоко вздохнул и, не сбавляя шага, двинулся к видневшемуся вдали сквозь снег величественному серо-белому особняку. — Сяо Ман, таков уж удел народа Ву. С такими огненно-красными глазами нас везде презирают. Я бы и сам хотел честной работой прокормить тебя и бабушку, но этому миру не до справедливости…
Я шёл за ним следом, неуклюже переставляя ноги и стараясь не отставать. Мне было всего десять — я и иероглифов толком не знал, но уже с первого раза понял: все эти слова отца — лишь благовидный предлог, жалкое прикрытие.
Когда мне было пять, на родине, в государстве Ву, вспыхнули внутренние смуты. Отец с матерью увели нас с младшим братом и бабушкой — пятерых человек — в соседнее царство Далань. Вместе с нами бежали десятки, если не сотни тысяч людей Ву. Их появление поначалу вселило в даланьцев настоящий ужас.
Измождённые голодом и усталостью беженцы набрасывались на пищу, словно саранча: лавки, дома, а порой и сами прохожие — всё сметалось подчистую. Были и такие, кто в отчаянии доходил до жестокости и калечил людей. Эти бесчинства раз за разом разжигали в сердцах жителей Даланя ярость и ненависть.
Власти Даланя довольно быстро приняли ряд мер, чтобы расселить и устроить беженцев, поэтапно принимая их и размещая за пределами главного города. Но неприязнь к людям Ву уже пустила корни.
Даже спустя годы, когда военное командование Ву сдалось Даланю и наше государство было присоединено, народ Ву остался единственным малочисленным народом внутри Даланя.
И всё равно нас не считали своими.
У них — светлые волосы и голубые глаза, у нас — тёмные волосы и красные глаза. В их глазах мы были ближе к крысам, чем к людям — возможно, даже на уровне генов.
В такой обстановке людям Ву было трудно найти работу, а честную работу — почти невозможно. Но ожесточённость моего отца объяснялась не только этим.
С тех пор как я себя помню, он почти не бывал дома. Если не шатался без дела, пытаясь добыть денег, то пил с другими. А нередко — проигрывал деньги и пил одновременно. Говорили, что мать именно так от него и сбежала: взяв моего брата, который был младше меня на два года. Однажды ранним утром она вышла из дома — и больше не вернулась.
После её ухода отец окончательно сорвался. Он начал играть ещё яростнее, пить ещё запойнее. Всё твердил: «Когда-нибудь я заставлю эту женщину пожалеть. Покажу ей, чего стою». И каждый раз проигрывал всё до последнего медяка.
Украшения, которые бабушка в спешке прихватила во время бегства, он продал. Всё, что в доме ещё имело хоть какую-то цену, ушло следом. В конце концов, в тот год, когда мне исполнилось десять, продавать было уже нечего — и тогда он решил продать меня.
Полмесяца назад — сам не знаю, какими путями и откуда — стало известно, что в столице, Байюйцзине, одна знатная семья ищет компаньона для своего сына. За этим предложением меня срочно отправили на собеседование за тысячу ли.
Место оказалось ослепительно чистым: полы сверкали так, что в них отражались силуэты людей. Все были одеты в безупречно белые одежды. Стояла такая тишина, что казалось — воздух звенит. Я прошёлся по полупрозрачному коридору пару кругов, у меня взяли несколько пробирок крови — и на этом всё закончилось. Они ни задали ни одного вопроса.
Вернувшись домой, мы прождали так ещё полмесяца. Даже отец начал терять терпение и решил, что надежды нет. И вдруг — звонок из Байюйцзина.
Чёрный роскошный автомобиль остановился прямо у нашего дома, выглядя совершенно чужеродно среди окружающих трущоб.
Отец вцепился в мою руку и, словно петух, который наконец-то выиграл бой, задрал голову и, выпятив грудь, первым полез на заднее сиденье.
Мы выехали из нашего захолустного Цзэна, проехали больше двухсот километров, въехали в Байюйцзин и остановились во внутреннем дворе родового особняка семьи Цзун в Верхнем городе.
— Пап, — сказал я уже в машине, — тот человек говорил, что помимо сегодняшних двухсот тысяч тебе будут каждый месяц платить зарплату… Ты возьмёшь эти двести тысяч себе. А мою зарплату… можно отдавать бабушке?
Мужчина впереди слегка запнулся, но почти сразу продолжил идти:
— Не переживай. Эти двести тысяч я тоже отдам твоей бабушке. Всё до копейки для неё сохраню.
Лжец.
Даже коленями можно было понять что как только эти двести тысяч упадут на счёт, он их непременно проиграет.
Двести тысяч. Жизнь ребёнка из народа Ву стоит всего двести тысяч.
Сначала отец говорил, что я еду в качестве компаньона для учёбы молодого господина. Но это была ложь. Какая уважаемая даланьская знать станет брать ребёнка из народа Ву в «компаньоны»?
Учёба была лишь прикрытием. На деле же я оказался донорским пакетом на ножках — живым резервом органов.
Семья Цзун — один из великих аристократических родов. Из-за браков между родственниками их род долгое время не мог дать наследника, и лишь спустя многие годы родился сын — Цзун Яньлэй.
Несчастье заключалось в том, что он, мой ровесник, появился на свет с тяжёлым заболеванием крови. С детства — слабый, хрупкий: кожа на всём теле воспалялась от малейшего прикосновения. Он ежедневно принимал горы лекарств и регулярно нуждался в переливаниях, чтобы просто оставаться в живых.
Моя группа крови совпадала с его. Я был здоров. И у нас полностью совпадали редкие иммунные маркёры лейкоцитов.
Проще говоря, любой мой орган, пересаженный ему, прижился бы так же естественно, как если бы вырос в его теле изначально.
С десяти до девятнадцати лет я добросовестно исполнял роль его кровяного мешка. Девять долгих лет.
Лишь когда медицина наконец нашла способ его вылечить, мне позволили «снять обязанности» и покинуть дом Цзун. С тех пор прошло уже шесть лет.
— Быстрее, сюда! — окликнули нас. Парадный вход в дом Цзун был закрыт для нас — оставался только боковой. Во сне секретарь, быстрый как ветер, уже давно ждал нас на крыше маленького бокового павильона под снегом; брови его были нахмурены от нетерпения.
— Идём, идём! — поспешно отозвался отец, обернулся, схватил меня за руку и почти бегом потащил к боковой калитке.
Войдя во двор, я сразу заметил огромные вазы с цветами у входа в зал. Пышные жёлтые соцветия — каждое с ладонь величиной, я таких никогда не видел. Они росли здесь, в этом поместье, густо и щедро, без малейших признаков увядания. И без всяких сомнений это были дорогие тепличные цветы.
В самый разгар холодной зимы, когда у нас дома уже месяц не видели свежих овощей, здесь даже боковые калитки, которыми пользовались слуги, были украшены живыми цветами. В тот момент я впервые по-настоящему осознал, что значит слово «аристократия».
Секретарь повёл нас дальше — по крытому коридору, которым ходила прислуга. Мы петляли среди бесконечных поворотов, дважды поднимались на лифте, шли больше десяти минут и лишь затем остановились у резной деревянной двери, покрытой изысканным узором. — Госпожа, они пришли, — тихо сказал секретарь, легко постучав в дверь. Его тон был подчёркнуто почтительным.
Внутри не прозвучало ни звука, но спустя мгновение двери распахнулись с обеих сторон.
По идее, с моей памятью я должен был бы отчётливо помнить каждую деталь того дня — каждый уголок той комнаты. Но странным образом в памяти остался только Цзун Яньлэй.
Женщина, открывшая дверь, экономка Ли у камина, госпожа Цзун с чашкой чая, отец и секретарь, стоявшие рядом со мной, — все они расплылись, превратились в неясные пятна цвета. Чётко и ясно в моём сознании сохранился лишь Цзун Яньлэй.
Он сидел, закинув ногу на ногу, в высоком кресле с прямой спинкой, опираясь локтем на подлокотник. Ладонью подпирал подбородок; пальцы и половину лица стягивала повязка. Вся его поза выдавала скуку. Пока мы входили, он даже не поднял глаз — лишь когда мы остановились, лениво взглянул в нашу сторону.
Одного взгляда хватило, чтобы у меня перехватило дыхание. Слова отца растворились где-то на задворках сознания. Я мог лишь смотреть в эти глаза — и задыхаться от их цвета, редкого, почти невозможного в этом мире.
В моих родных землях, в государстве Ву, есть драгоценный камень: из-за сплава разных минералов на солнце он отливает фантастическим сине-зелёным сиянием, словно капля росы, упавшая с сосновой иглы и отражающая лазурь широкой реки. Его называют «каменем сосновой реки».
У бабушки когда-то было кольцо с таким камнем. Я видел его — и потому в тот миг напрочь потерял самообладание.
Поразительно. Человеческие глаза могут быть похожи на драгоценный камень — идеально соединяя в себе два цвета.
Тогда я ещё не знал, что это называется «гетерохромия радужки» — крошечная мутация, единственный изъян в теле Цзун Яньлэя.
— На что ты так смотришь? Я что, кажусь тебе странным? — его глаза слегка прищурились, в них уже собирался лёд. Голос звучал негромко, но в нём ощущалось давление:
— Как ты смеешь пялиться на меня своими грязными глазами, подданный государства Ву?
В тот момент я был как деревенский парень, впервые попавший в город: ничего не понимал. Одной этой фразой молодой господин выбил меня из колеи. Совсем недавно я ещё цеплялся за выученные наизусть наставления, и теперь в голове осталась лишь одна мысль — нужно улыбнуться.
И потому я, напрягая уголки рта, неуклюже выдавил в его сторону подобострастную улыбку.
В следующую секунду его брови сошлись ещё сильнее, а взгляд стал ледяным.
— Ты… смеёшься?
— Молодой господин, прошу, не гневайтесь. Ребёнок ничего в жизни не видел. Вы великодушны — не стоит с ним считаться! — поспешно вмешался отец.
— А?! — в следующий миг, не успев среагировать, я почувствовал, как отец с силой прижимает меня за шею к полу. Голова была вдавлена вниз, лицо — вжато в ковёр.
…
— …Цзян Ман? Цзян Ман, где ты? Я еду к тебе с едой…
В нос ударил резкий кислый запах, а в ушах смутно проступили звуки уже не из сна. Я понял что просыпаюсь.
К счастью, я очнулся вовремя. Если верить дальнейшим воспоминаниям, Цзун Яньлэй тогда действительно оставил меня в живых. Но в ту же ночь преподал мне сокрушительный урок.
Он велел мне стоять у его постели с подносом. На нём был стакан с водой, которую он собирался пить ночью. Я простоял так всю ночь.
Отчётливо помню: синяки на коленях сошли лишь через неделю. И всё это — лишь за то, что при нашей первой встрече я осмелился посмотреть на него чуть дольше обычного.
Раз уж так вышло — почему бы не посмотреть ещё раз.
Пересиливая тупую тяжесть, во сне я сделал выбор, совершенно не совпадающий с тем, что хранила подлинная память. Собравшись, я поднял голову и снова посмотрел на сидящего в кресле Цзун Яньлэя.
Но я так и не успел разглядеть его лица: сон рассыпался, словно его грубо разорвали изнутри.
Я открыл глаза. Подо мной была тёплая земля, над головой — переплетённые зелёные ветви; между листьями пробивался ослепительно яркий солнечный свет.
Лето — полная противоположность снежному кошмару.
Примечание переводчика:
Государство Ву и народ Ву в тексте вымышлены и не связаны с историческим государством Ву (吴) и реальной историей Китая.
http://bllate.org/book/15171/1412859
