Лишь когда спина Вэнь Чанцзэ окончательно растворилась в дверном проёме, Цзяо Синь, подпрыгивая от переполнявших его чувств, снова забрался на больничную койку.
Он крепко сжимал в здоровой левой руке телефон и снова и снова вглядывался в ту самую, с таким трудом добытую, цепочку цифр.
Это был номер телефона его божества.
Не зря он боготворил его столько лет — даже цифры у него… чертовски красивые.
Цзяо Синь вслух несколько раз пробормотал номер, потом закрыл глаза и ещё пару раз повторил его наизусть. Убедившись, что выучил всё до последней цифры, нехотя убрал телефон обратно в карман — а затем, прижав его к груди, начал с восторгом перекатываться по узкой больничной койке.
Пусть при этой встрече он был весь как из грязи вылезший, и мямлил, как дурачок, но он же получил номер телефона Вэнь Чанцзэ!
Номер телефона за каких-то несколько часов! Кто ещё может так?
Он и правда… чертовски крут!
Цзяо Синь в душе просто захлёбывался от самодовольства.
Но когда восторг понемногу улёгся, он, лёжа на узкой койке, вспомнил слова Вэнь Чанцзэ, сказанные чуть раньше.
Вэнь Чанцзэ посоветовал ему пойти и спокойно поговорить с Вэнь Чанжуном, добавив, что хоть у того характер тяжёлый, он всё же умеет отличать правое от неправого и обязательно встанет на его сторону…
Если отбросить вопрос, каким человеком Вэнь Чанжун является на самом деле, одно лишь то, что Вэнь Чанцзэ сказал о нём нечто вроде добрых слов, уже немало удивило Цзяо Синя.
В конце концов, с тех пор как ему исполнилось восемнадцать и он оказался рядом с Вэнь Чанжуном, он не раз лично слышал, как тот с нескрываемым презрением называл старшего брата “святым идиотом”, “матерью Терезой” тоном, полным презрения.
Да и от слуг в доме Вэнь он слышал одно и то же: братья Вэнь с детства не ладили — в детстве при встрече дрались, а повзрослев, даже не видя друг друга, готовы были плюнуть в спину.
Даже поговаривали, будто искалеченные ноги Вэнь Чанцзэ — дело рук Вэнь Чанжуна, мол, ради борьбы за право наследования семьи.
В это Цзяо Синь, впрочем, не верил.
За те годы, что он провёл рядом с Вэнь Чанжуном, он достаточно хорошо разобрался в его характере. Жёсткий — да. Беспощадный — безусловно. Жажда власти у него сильная, почти ненасытная.
Но опускаться до такой степени, чтобы сознательно калечить человека — нет, на такое он бы не пошёл.
Победить соперника, ударив по телу — это в понимании Вэнь Чанжуна было низко. Проявление слабости, а не силы.
И всё же, как ни крути, братья были не в ладах.
Много лет назад, все, кто хоть немного знал Вэнь Чанжуна, давали Цзяо Синю один и тот же совет: если хочешь снискать его расположение, никогда не упоминай при нём Вэнь Чанцзэ. А уж говорить о нём что-то хорошее и вовсе считалось самоубийством.
Поэтому за эти годы мысль о вражде между братьями укоренилась в сознании Цзяо Синя намертво.
Пусть теперь они и взрослые люди, плеваться друг в друга не будут, но в его воображении сцены их встреч выглядели именно так: холодное, пустое молчание, ледяной взгляд мимо, а потом каждый уходит, с презрением бормоча за спиной: “святой идиот”, “одержимый психопат”.
А тут на тебе, Вэнь Чанцзэ сам, по собственной воле, говорит о брате хорошо?
Как-то это… странно.
Цзяо Синь нахмурился.
Вэнь Чанжун называет брата святым идиотом, а тот в ответ говорит: да, у него характер не сахар, но человек он неплохой.
И на фоне этого сравнения становится ясно, кто из них мелочный злопамятный гад.
Хмф.
Цзяо Синь посмотрел на своё «свиное копытце» и разозлился ещё сильнее. Если бы тогда он не был таким слепым дураком и не перепутал человека, до такого состояния он бы сегодня не докатился.
“Вэнь Чанжун — бессовестная скотина,
Отборный псих с гнилой начинкой.
Ни разума, ни света, ни причин — Лишь злоба, что зовётся «господин»”
После того как он мысленно проткнул Вэнь Чанжуна восемьсот раз, Цзяо Синь наконец почувствовал небольшое облегчение.
Он ворочался на кровати, и взгляд случайно зацепился за пустую тумбочку у изголовья. Мгновение — и его будто ударило током.
Его чек!
Лицо Цзяо Синя тут же смертельно побледнело. Он торопливо залез рукой в свой маленький кармашек. Он помнил, что сжимал чек в кулаке, а когда доставал телефон, машинально сунул бумажку обратно в карман.
Карман был крошечный, стоило только пошарить внутри, и пальцы уткнулись в смятую бумажку. Он развернул её — и, конечно же, самое важное место, печать и подпись, были измяты в гармошку. Чек был испорчен.
Цзяо Синь шумно втянул воздух, будто его ударили в грудь.
А-а-а-а-а-а!!!
Да сколько же песен надо написать, чтобы всё это отработать?!
Он упал навзничь, совершенно опустошённый. Его «свиное копытце» вдруг заныло ещё сильнее.
…
Вероятно, из жалости к больному — но с того дня, как его руку забинтовали и она превратилась в то самое «свиное копытце», рацион Цзяо Синя резко пошёл в гору.
Ласточкины гнезда, плавники акулы, абалон, женьшень, тысячелетний линчжи… В общем, всё, что только может укрепить тело, без остановки отправлялось в его палату, будто ничего не стоило.
Поскольку раненой была правая рука, каждый раз, когда У Бо приносил еду, за ним следом обязательно шла нянечка, чья задача была — кормить Цзяо Синя.
Похоже, раньше она ухаживала за младенцами, потому что кормила его неспешно, аккуратно, при необходимости даже обдувая ложку, если пища была слишком горячей.
Такое рвение доводило Цзяо Синя до смущения. Он всё чаще ловил себя на мысли, что пострадала у него вовсе не рука — просто за одну ночь он внезапно постарел, вернулся в младенчество и стал почти инвалидом.
И пока Вэнь Чанжун продолжал обращаться с ним, как с инвалидом, Цзяо Синь, напротив, будто полностью переосмыслил себя: тот самый ленивый домосед вдруг начал каждый день бегать туда-сюда.
На следующий же день после травмы он, поев ласточкиного гнезда, переоделся в простую повседневную одежду, прихватил свою метёлку и отправился подметать главную дорогу в усадьбе.
Этот поступок так перепугал У Бо, что тот бросил все дела и примчался из особняка выяснять, что вообще происходит.
— Мне не сидится, вышел проветриться, — выдал Цзяо Синь заранее заготовленную фразу Выглядя при этом так, будто окончательно сбросил с себя оболочку закоренелого затворника и переродился в трудолюбивую пчёлку.
У Бо замялся:
— Но… ваша рука…
— Я буду осторожен, — Цзяо Синь тряхнул своим «поросячьим копытцем». — Я повреждённую руку держу в кармане: ни солнце не печёт, ни пыль не липнет.
— Но всё-таки… — У Бо по-прежнему выглядел встревоженным.
— Я мету на западной стороне, там людей мало, Эршао и господин туда не заходят, — с улыбкой добавил Цзяо Синь. — Так что со мной ничего не случится.
Раз уж Цзяо Синь сказал так уверенно, У Бо и возразить толком не смог. Он лишь напомнил не забывать ходить на перевязки, быть осторожнее и не усугублять травму — после чего ушёл.
Так прошли ещё два-три дня. Цзяо Синь почти всегда вставал очень рано, завтракал — и сразу спускался вниз мести.
На словах он говорил, что ему не сидится на месте, но истинную причину знал только он сам.
Да, в тот день он выпросил номер Вэнь Чанцзэ — но на деле так и не нашёл ни единого повода написать ему сообщение.
Во-первых, его больше никто не обижал. Во-вторых, они с Вэнь Чанцзэ, по сути, были всего лишь «едва знакомы», а сам он — самый обычный, неприметный «маленький слуга».
Он не знал, чем Вэнь Чанцзэ увлекается, а значит, не имел ни одной общей темы, с которой можно было бы начать разговор. Да и слуге, которого якобы обижали, писать хозяину дома что-нибудь вроде «ты поел?» или «как спалось?» — ну это же неприлично.
Подумав и так и эдак, Цзяо Синь вернулся к своему старому, проверенному занятию.
Подметать.
Подметание — отличная работа. Во-первых, оно укрепляло его образ «маленького слуги». А во-вторых… позволяло незаметно наблюдать за Вэнь Чанцзэ и выискивать возможность приблизиться.
За эти дни Цзяо Синь примерно разобрался, где живёт Вэнь Чанцзэ, а также какая из построек в усадьбе Вэнь принадлежала ему раньше.
С высокой вероятностью это была именно та самая вилла, которую он видел прежде — утопающая в белых розах.
Из-за напряжённых отношений между братьями Вэнь Чанжун раньше не отправлял туда уборщиков, поэтому после возвращения Вэнь Чанцзэ здание приводили в порядок уже нанятые со стороны садовники и клинеры.
Сам Вэнь Чанцзэ пока жил в главном доме, но довольно часто выходил к той вилле, чтобы лично контролировать ход работ.
Именно этим временем Цзяо Синь и пользовался, чтобы за ним наблюдать.
Разумеется, он не лез напролом. Два дня подряд он просто скромно подметал в стороне и издали ловил каждое его движение.
Немного жалко, немного унизительно, но зато — по-своему счастливо.
Цзяо Синь провёл ещё два дня в этом относительном блаженстве. И вот, ранним утром, в разгар его ежедневного спектакля с “мастерским” подметанием левой рукой, неподалёку остановился чёрный “Бентли”.
Одного взгляда было достаточно, чтобы он узнал, кому принадлежит эта машина.
И сразу же вспомнился… тот самый чек.
В тот день, когда он понял, что чек испорчен, он пытался найти Вэнь Чанжуна, но узнал, что тот снова уехал по делам.
Пришлось отступить.
Прошло уже два дня… Неужели Вэнь Чанжун вернулся?
Цзяо Синь нащупал в кармане измятый комочек бумаги и, глядя на стоящий в сотне шагов от него автомобиль, ощутил, как внутри зарождается соблазн.
Но… что, если в машине и Шэнь Циньлань?
Если Шэнь Циньлань увидит, как он сам лезет к Вэнь Чанжуну, — снова ведь всё неправильно поймёт.
Иногда тупая, ноющая боль, пробивавшаяся сквозь туго перемотанное «поросячье копытце», напоминала ему что лучше держаться от Вэнь Чанжуна подальше.
Но… А деньги? Что, он вот так просто от них откажется?
Внутри него боролись два желания, но в конце концов победил тот маленький внутренний голос, что кричал: “жизнь дороже”.
Цзяо Синь и правда очень боялся боли. Он подумал: у Вэнь Чанжуна денег хоть отбавляй; в худшем случае — после развода он ещё успеет прийти и поплакаться, выпрашивая своё.
С этой мыслью Цзяо Синь взялся за метлу, собираясь отойти куда-нибудь в тень и спрятаться, чтобы не мозолить глаза большому господину.
Кто бы мог подумать — едва он приподнял метлу, как Вэнь Чанжун вышел из машины и, не глядя по сторонам, направился прямо к нему.
http://bllate.org/book/15008/1412838
