Цзяо Синю снился долгий, вязкий сон. Во сне он снова стал тринадцатилетним мальчиком — в тот самый кошмарный момент.
Тесный салон машины был пропитан удушливым запахом крови. Мать и дед вжимали его и младшего брата в узкое пространство между сиденьем и собственными телами, защищая как могли. А отец — тот самый, кто всегда первым вставал между ними и любой бедой, — почему-то молчал на переднем сиденье, словно провалившись в пустоту.
Всё произошло слишком стремительно. Цзяо Синь не успел осознать случившееся: крик ещё не вырвался из горла, когда он почувствовал, как по макушке стекает липкая, тёплая жидкость. Если бы брат не закатил истерику и не отвлёк отца…
Сквозь залитое алым зрение он увидел мать — в крови и слезах — и услышал, как она шепчет всего одну фразу: — Позаботься о брате.
С этого мгновения мир перестал быть прежним.
Он не помнил, сколько времени кричал и рыдал в машине; в памяти осталось лишь одно: когда он снова открыл глаза, вокруг была комната, пропитанная резким запахом дезинфекции.
Боль разрывала всё тело. Руки и ноги были туго перемотаны бинтами, словно его завернули в кокон.
За дверью собралась толпа. Громкие, злые голоса резали слух. Его тётка, надрываясь, кричала:
— Люди умерли! Кто нам вернёт деньги, которые мы давали на лечение?! Кто будет платить?! А проценты, проценты кто отдаст?!
Голоса были слишком громкими, шум стоял оглушительный.
У Цзяо Синя раскалывалась голова. Ему хотелось плакать.
Глаза наполнились слезами. Он поискал взглядом мать… но рядом никого не было. Слёзы, не успев упасть, повисли на ресницах.
Мамы нет.
Тогда где папа?
Он снова обвёл взглядом комнату — никого.
Палата была пустой. За дверью всё тот же визг, ругань, бесконечный гул.
Утробный, липкий страх поднимался всё выше.
В висках стучало, тело казалось всё меньше, а одиночество — всё больше. Цзяо Синь лежал, не смея даже пошевелиться, и с каждой секундой чувствовал себя всё более несчастным и покинутым. Болело всё — каждый сустав, каждый волос, даже мысли отзывались тупой пульсацией.
Но больше всего мучило другое: почему там, за дверью, люди так громко ругаются… и почему никто, никто не приходит его обнять?
— Здесь больница. Если хотите выяснять отношения — выйдите наружу, — раздался из-за двери мужской голос: мягкий по тембру, но отчётливо властный. — Если с пациентом что-то случится по вашей вине, ответственность понесут все присутствующие.
После этих слов в коридоре стало заметно тише. Кто-то раздражённо буркнул: «Да ты вообще кто такой?» — и вскоре, под звук удаляющихся шагов, шум окончательно растворился.
На пороге появился молодой человек в белом халате; на рукаве — красная повязка с иероглифами «волонтёр».
Цзяо Синь повернул голову — и их взгляды встретились.
Юноша подкатил тележку к кровати, коснулся тыльной стороной ладони его лба, проверяя температуру, а затем чуть приподнял уголки глаз и улыбнулся — так тепло, что на мгновение исчезло всё остальное.
— Какой же ты храбрый, малыш, — сказал он тихо. — Даже не плачешь.
— Мм… — если бы он этого не сказал, Цзяо Синю, возможно, удалось бы сдержаться. Но стоило услышать похвалу — нос предательски защипало, и слёзы мгновенно подступили к глазам.
— Нельзя плакать, — мягко сказал мужчина и наклонился чуть ниже, легко погладив его по голове.
Сквозь размытый слезами взгляд Цзяо Синь заметил бейдж на его груди: «Вэнь Чанцзэ».
— Обними… — прошептал он.
Цзяо Синь вытянул руки, туго замотанные бинтами, словно в коконы, пытаясь дотянуться до ослепительно белого края халата. Но едва пальцы коснулись этой белизны — резкая, пронзительная боль обожгла всю ладонь…
Цзяо Синь резко распахнул глаза.
Белоснежный потолок, лёгкий запах антисептика — всё смешалось с давними, глубоко врезавшимися в память образами.
Он судорожно втянул воздух и повернул голову.
Рядом с кроватью стоял мужчина с широкими плечами и мощной грудью — высокий, прямой, в чёрной рубашке с расстёгнутыми двумя пуговицами. Несколько прядей волос беспорядочно прилипли ко лбу, а из-под густых бровей смотрели холодные серые глаза.
Цзяо Синь уставился на это лицо — похожее на увиденное во сне, и почти на минуту замер, прежде чем опомниться.
Руку жгло огнём. Он опустил взгляд и увидел свою забинтованную ладонь, лежащую в ладони Вэнь Чанжуна; тот держал её осторожно, почти бережно.
— Ты больной, что ли?! — Цзяо Синь резко выдернул руку и посмотрел на Вэнь Чанжуна укоризненно. — У меня вообще-то рука травмирована, а ты меня тянешь!
Мужчина ничего не ответил. Холодные серо-стальные глаза слегка сузились — и их взгляды столкнулись.
Тело Цзяо Синя мгновенно одеревенело.
Он судорожно сглотнул, с запоздалым ужасом осознав, что у него, должно быть, и вправду выросли «медвежье сердце» и «леопардова желчь», раз он осмелился назвать Вэнь Чанжуна больным.
— Господин… простите, — тихо пробормотал он. — Я только проснулся… голова не соображает.
— Угу, — Вэнь Чанжун убрал руку, которой поддерживал его ладонь, и лишь затем пояснил: — Тебе снился кошмар. Ты всё тянулся ко мне, настаивал, чтобы я держал тебя за руку. Стоило отпустить — начинал плакать.
— …О, — Цзяо Синь другой, целой рукой провёл по уголку глаза и действительно почувствовал влагу.
Он тихо сказал:
— Тогда… спасибо, господин.
— Угу, — откликнулся Вэнь Чанжун и после короткой паузы спросил: — Ты вчера… из-за крови потерял сознание?
— Ага!
— Почему я не знал, что у тебя ещё и обмороки от крови?
Цзяо Синь моргнул.
Вот уж действительно вопрос века — спрашивать у него то, чего он и сам о себе толком не знает.
Он посмотрел на Вэнь Чанжуна, чуть подумал и честно ответил:
— …Потому что вы обо мне не заботитесь.
Сказав это, Цзяо Синь подтянул одеяло, прикрыв им половину подбородка. Глаза он широко распахнул — янтарные, прозрачные, отражающие лицо мужчины; во взгляде было это самое «смотрю и жду», почти бесстыдное, но трогательное.
Этот вид. Этот тон.
Будто он осторожно жалуется, пряча укол обиды под мягкой интонацией — и, разумеется, не без нарочитого притворства.
Пальцы Вэнь Чанжуна шевельнулись. Он протянул руку и сжал его щёку.
— Обвиняешь меня?
— Не смею.
Вэнь Чанжун не ответил сразу. Его пальцы по-прежнему мягко сжимали щёку Цзяо Синя, и лишь спустя мгновение он негромко спросил:
— Рука всё ещё болит?
Цзяо Синь кивнул без малейших колебаний — так быстро и резко, будто боялся, что тот передумает спрашивать.
— Болит, — сказал он. — Очень, очень болит. Я даже заревел от боли.
Он не делал пауз — говорил без остановки:
— Осколки фарфора вонзились прямо в кожу. Вся ладонь была в кусочках — крупных, мелких… кажется, некоторые даже задели сухожилия. Крови было очень много.
— ……
— И охранник ещё ударил меня по ноге. Я с лестницы свалился — не знаю, сколько раз перекатился. Теперь болит не только рука: всё тело ломит, и я не знаю, не ударился ли головой, потому что голова тоже болит.
И, словно закрепляя удар, он произнёс самое уязвимое:
— Вы же знаете… я больше всего боюсь боли.
Четыре раза подряд — «болит». И всё, что говорил Цзяо Синь, было чистой правдой.
Но говорил он без дрожи в голосе, без жалобной мимики. А взгляд… взгляд ни на секунду не отрывался от Вэнь Чанжуна.
Он был не похож на человека, которому больно. Скорее — на того, кто, не чувствуя боли вовсе, намеренно разрывает собственную рану, чтобы другой увидел, насколько она кровава.
Пальцы Вэнь Чанжуна застыли у его лица. Он молчал.
Цзяо Синь знал, вообще-то сейчас ему следовало сказать «не болит», а потом выжать пару слезинок и придать себе жалкий, беспомощный вид.
Так он дал бы Вэнь Чанжуну возможность сохранить достоинство и одновременно дал бы понять, насколько ему плохо.
Но Цзяо Синь не хотел так делать. Он не хотел позволить Вэнь Чанжуну так легко выйти из этой ситуации.
Он хотел рассказать, насколько ему было плохо; хотел, чтобы Вэнь Чанжун знал, через что он прошёл. Хотел разложить боль по крупицам — описать каждую её грань, каждое жжение, пронзившее рану, даже намеренно сгущая краски, расширяя её, будто она разрасталась под его собственными пальцами.
Ему почти хотелось сорвать бинты и заставить Вэнь Чанжуна рассмотреть каждую поврежденную полоску кожи, каждый изуродованный участок.
Он хотел, чтобы Вэнь Чанжун понял, к чему привели его бездействие и равнодушное попустительство.
Цзяо Синь хотел, чтобы Вэнь Чанжун почувствовал вину.
Это чувство, пожалуй, больше всего напоминало месть. Боль терзала его тело — и потому он хотел терзать Вэнь Чанжуна чувством вины и стыда.
К сожалению, во время всей этой почти яростной исповеди Вэнь Чанжун лишь молча смотрел на него, в серых зрачках не дрогнуло ни малейшей тени.
Ни намёка на сострадание. Ни того неловкого выражения, которое он так упорно пытался выдавить.
Он просто смотрел как судья, выслушивающий показания потерпевшего.
Цзяо Синь вдруг почувствовал себя нелепо.
Ещё четыре года назад Вэнь Чанжун прекрасно знал, что творилось между ним и Шэнь Циньланем — знал всё. Более того, даже пару раз становился случайным свидетелем.
И тогда Вэнь Чанжун не испытывал ни капли вины, ни малейшего иного чувства. С какой стати Цзяо Синь решил, что нынешний Вэнь Чанжун должен чувствовать себя иначе?
Он, наверное, должен был бы вести себя как слабая героиня из сериала: со слезами на глазах прошептать, что не больно, а потом уткнуться лицом в ладони и тихо всхлипывать.
Такой жалкий, колеблющийся между отрицанием и уступкой вид, возможно, сумел бы разбудить в мужчине хоть каплю сочувствия.
В комнате долго стояла тишина. Вдруг Цзяо Синю словно что-то вспомнилось: лицо его резко напряглось, и он спросил:
— А мой брат?..
— Всё в порядке, — наконец заговорил Вэнь Чанжун. — Циньлань вообще не знает, где находится твой брат.
— Но он же назвал санаторий! И даже номер палаты…
— В этом месяце в санатории ремонт. Твоего брата ещё в начале месяца перевели в другую палату. Кроме того, во всё здание стационара можно попасть только по идентификационной карте — посторонним туда не попасть. И ещё, в палатах повсюду камеры. Я только что всё проверил, с твоим братом ничего не случилось.
Цзяо Синь всё ещё сомневался.
Вэнь Чанжун не стал больше убеждать, он взял телефон и сразу набрал номер.
— Директор Ли, это я. — Да. Цзяо Синь всё ещё переживает, хочет убедиться лично. — Хорошо. Тогда я передам ему трубку.
Вэнь Чанжун протянул телефон Цзяо Синю.
Тот принял его, и через несколько секунд на экране всплыло входящее видео от директора Ли.
Цзяо Синь поспешно принял вызов и, увидев пожилого мужчину на экране, сразу сказал:
— Директор Ли.
— Эй, Сяо Цзяо, — директор Ли приветливо улыбнулся. — Господин Вэнь сказал, что ты хочешь взглянуть на брата. Я уже в палате, давай посмотрим.
Понимая его тревогу, директор Ли не стал тянуть и сразу развернул камеру к больничной койке.
Юноша на кровати лежал, как всегда, неподвижно — казалось, он просто спит.
— Покажите аппарат, — сказал Цзяо Синь. — Хочу видеть дыхательную систему.
Директор Ли опустил камеру на приборы.
— Одеяло приподнимите. Я должен проверить тело.
Тот послушно откинул одеяло.
Всё было в порядке.
— Сяо Цзяо, не переживай больше, — наконец директор Ли снова поднял телефон и навёл камеру на выход из палаты.
По обе стороны двери стояли двое высоких мужчин. На поясе у каждого виднелось оружие, а на рукавах — вышитый знак телохранителей семьи Вэнь.
— Господин Вэнь ещё неделю назад распорядился поставить охрану, — сказал директор Ли. — Решётки на окнах тоже заменили. Ничего не случится.
……
Когда вызов завершился, Цзяо Синь наконец смог немного выдохнуть.
Вэнь Чанжун убрал телефон в карман и сказал:
— Не волнуйся. Безопасность твоего брата — под моей личной гарантией.
— О… — Цзяо Синь замялся, затем тихо добавил: — Спасибо, господин.
— Разумеется.
На какое-то время оба замолчали.
Когда Цзяо Синь уже собирался зацепиться хоть за какую-нибудь тему, Вэнь Чанжун поднялся.
— У меня ещё дела. Ты лечись спокойно.
— Угу. — раз это означало прощание, Цзяо Синь махнул своим «свиным копытцем». — До свидания, господин.
Взгляд Вэнь Чанжуна задержался на его руке на пару секунд. Потом он лишь коротко кивнул и вышел.
Когда широкие плечи мужчины исчезли в дверном проёме, Цзяо Синь перевёл взгляд на тумбочку. И, разумеется, там лежал чек.
Цифры на нём тянулись длинной цепочкой — настолько длинной, что брови Цзяо Синя невольно приподнялись, а в голове прозвучало восторженное «вау».
Господин Вэнь и правда становится всё щедрее. Ещё немного — и он сам сможет содержать молоденьких красавчиков.
Внезапно Цзяо Синю показалось, что рука болит уже не так сильно.
Он посмотрел на руку с капельницей, затем — на флакон с раствором, в котором оставалось больше половины, и, не колеблясь, выдернул иглу.
Сначала — обналичить чек.
Он только бросил иглу в сторону и уже собрался сползти с кровати, как у двери раздалось лёгкое, едва различимое постукивание.
Человек на пороге сидел в серебристом инвалидном кресле, однако спина его была выпрямлена, осанка — строгой, а черты лица — мягкими и спокойными. Он был словно стройный бамбук, выросший прямо и благородно.
Пальцы Вэнь Чанцзэ легко постукивали по дверному косяку, взгляд, обращённый на него, был спокоен, а уголки губ изогнулись в вежливой улыбке:
— Можно войти?
http://bllate.org/book/15008/1399418
