В государстве Чу людей с голубыми глазами было немного, один на десятки тысяч.
В этот момент, даже несмотря на то, что Гу Бай, обладая внешностью первоначального владельца, на самом деле не был похож на того, кто жил в сердце Фу Цзюньли, это не могло помешать тому из-за этих особенных глаз вспомнить того человека многолетней давности.
Фу Цзюньли, чье лицо сначала помрачнело из-за шумной и хаотичной обстановки в особняке по возвращении глубокой ночью, почти в тот же миг, как увидел юношу, смягчился.
Он поддержал кроткого Гу Бая, помог ему подняться и приобнял его, защищая, а затем повернул голову и обратился к господину Фу, снова став холодным:
— Отец, что случилось в доме? Отчего такой шум глубокой ночью?
Хотя он назвал его «отцом», в его тоне не было и тени уважения. Это больше напоминало не столько вопрос, сколько упрек. Отсюда становилось понятно, кому на самом деле принадлежало решающее слово в семье Фу, и Фу Цзюньли, по сути, даже не смотрел на своего отца.
Так оно и было на самом деле. Фу Цзюньли от природы имел холодный и безжалостный характер, а свою мать он считал доведенной до могилы именно господином Фу. Было бы странно, если бы он относился к нему приветливо. Его отец не был ни на что способен, и то, что семья продолжала жить в богатстве и почете, держалось исключительно на нем.
Господин Фу вытер выступившие на лбу капли пота и не осмелился даже слова сказать сыну, вместо этого подал знак сидящей рядом третьей госпоже, чтобы они разбирались сами.
Увидев это, Гу Бай тоже поспешил подать знак Ду Хайтан, и та, с пониманием дела, тотчас выбежала вперед, опередив третью госпожу:
— Старший господин, спасите моего Юньси! Умоляю, восстановите справедливость для нас, тетки и племянника!
— Что же всё-таки случилось?
Фу Цзюньли за эти годы хоть и не видел Гу Бая, но имя «Юньси» слышал. Это был ребенок, которого привела с собой седьмая наложница. Неужели этот тот самый юноша в его объятиях, у которого такие же глаза, как у Ляньчжи?
Подумав об этом, Фу Цзюньли опустил взгляд на Гу Бая и увидел на его лице обиженно-раздраженное выражение, а также покрасневшие, блестящие от слез голубые глаза. Перед ним предстал такой жалостный вид, что он тут же нахмурился.
— Старший господин, хотя сор из избы не выносят, но вы — глава семьи Фу, вам и решать домашние дела. Сегодня второй молодой господин пригласил моего Юньси в Лихуаюань попить вино да подружиться. Хорошее, казалось бы, дело. Да кто ж знал, что у второго молодого господина такие мысли! Он возжелал моего Юньси для услады! Мой Юньси не согласился, выпрыгнул через окно и сломал ногу, а второй молодой господин занялся непристойностями с кем-то другим и в итоге пострадал. Теперь он винит в этом моего Юньси! У-у-у... Умоляю, старший господин, восстановите справедливость! Юньси как раз собирался сдавать экзамены, а теперь он сломал ногу. Что же ему делать? Да и как на люди показаться, если эта история разойдется?..
Ду Хайтан, причитая и не переводя духа, выпалила всё за раз, не жалея сил наговаривать на второго господина. Всё равно они уже рассорились с третьей наложницей, терять было нечего.
— Лгунья! Это он соблазнял моего сына! — с тревогой выкрикнула третья наложница.
Старший господин — это вам не господин Фу. Если господин Фу защищал сына, то Фу Цзюньли терпеть не мог его.
И действительно, выслушав историю, Фу Цзюньли тут же показал суровое выражение лица.
Гу Бай, улучив момент, поднял голову. В его голубых глазах отразились унижение, обида и горечь.
Сердце Фу Цзюньли дрогнуло. Он притянул юношу к себе поближе, а затем, посмотрев на третью наложницу ледяным взглядом, холодно произнес:
— Младший брат в последние годы совсем распустился. Как раз в восточном поместье не хватает людей для управления. Пусть завтра же отправится туда учиться управлять семейными делами. На сегодня дело закрыто!
С теми, кто хоть чем-то напоминали Ляньчжи, Фу Цзюньли всегда был снисходителен и готов защитить их. Закончив говорить, он подхватил Гу Бая на руки и, взмахнув рукавом, удалился, оставив перепуганную третью наложницу на месте.
Та вдруг разрыдалась в голос.
Восточное поместье находилось в глухих безлюдных горах. Если сын уедет туда, боюсь, у него уже не будет за всю жизнь шанса вернуться. А без сына кто же будет опорой ей, матери?
Тем временем Фу Цзюньли увел Гу Бая с собой, но не в тот двор, где жил юноша, а к себе в комнату, и велел позвать лекаря, чтобы осмотрели его ногу.
С виду он казался благородным мужем и неземным аристократом, но на самом деле был куда своевольнее любого другого человека и поступал всегда, как ему заблагорассудится. Достаточно вспомнить, как в сюжете он запросто вырезал глаза первоначальному владельцу, чтобы понять, насколько он был жесток и беспринципен.
А поскольку главенство в доме Фу сейчас принадлежало ему, никто не смел ослушаться его приказов, и тем более никто не смел препятствовать его действиям.
Естественно, Гу Бай смиренно позволил унести себя. Когда лекарь закончил, вправив ему сломанную ногу на место, и перевязал её, он опустил голову и тихо, с благодарностью произнес:
— Благодарю вас, старший господин, за справедливость…
— Не нужно слов благодарности. Младший брат слишком распущенный, его следует хорошенько проучить… — произнес Фу Цзюньли с мягким выражением лица.
Увидев, что Гу Бай опустил голову и он больше не видит этих знакомых, вызывающих столько воспоминаний глаз, он снова нахмурился и протянул руку, приподняв лицо юноши. Лишь снова увидев голубые радужки, он нежно улыбнулся и продолжил:
— Почему ты говоришь со мной, не глядя на меня?
Гу Бай, сдерживая желание отстраниться, тихо ответил:
— Когда я только вошел в особняк, управляющий сказал, что первое правило здесь — не поднимать голову и не смотреть на старшего господина…
Фу Цзюньли на мгновение замер, вспомнив, что это правило установил он сам. На мгновение он даже почувствовал досаду, что только сегодня заметил глаза этого юноши, и всё из-за этого правила.
— Это правило действует в отношении других, ты можешь его не соблюдать. Когда говоришь со мной, ты должен поднимать голову и смотреть на меня… — строго потребовал он, выпрямив лицо Гу Бая.
Гу Бай тут же поднял голову и посмотрел на него своими красивыми глазами, послушно кивнув.
Такой покладистый вид чрезвычайно понравился Фу Цзюньли. Он тут же наклонил голову и поцеловал его прямо в глаз, с восхищением произнеся:
— У тебя очень красивые глаза…
Гу Бай: «…»
Гу Бай не ответил, но на его лице появился испуг и растерянность человека, не знающего, что делать. Он был похож на послушного маленького кролика, отчего сердце Фу Цзюньли смягчилось.
Послушный юноша перед ним напомнил ему сцену из прошлого, когда он впервые встретил того человека. Тогда тот парень тоже выглядел таким испуганным и растерянным, а его голубые глаза были такими же красивыми и притягательными.
Фу Цзюньли невольно наложил образ из своих воспоминаний на Гу Бая. А так как он стоял очень близко, то вдруг уловил исходящий от него аромат орхидейных благовоний и спросил:
— Благовония, которые ты на себе носишь, это аромат орхидеи? Ты любишь орхидеи?
Гу Бай приподнял уголки губ, слегка улыбнулся и кивнул:
— Мм.
— Почему ты любишь орхидеи? — Сердце Фу Цзюньли дрогнуло.
«Потому что их любишь ты! Потому что орхидея олицетворяет утонченную благородную чистоту! Потому что твой белый лотос — это и есть твоя благородная орхидея! Мне нужно приблизиться к тебе, поэтому приходится любить вещи, даже если на самом деле они мне не нравятся!»
Гу Бай выпалил про себя целую тираду, но на его лице появилась спокойная улыбка:
— Осенняя орхидея такая чистая, а её зеленые листья и пурпурные стебли невероятно прекрасные. Как я могу не восхищаться ею…
С этими словами Фу Цзюньли показалось, что перед глазами у него всё расплылось, и он увидел того, по ком давно тосковал. Он резко протянул руку и прижал юношу к своей груди, уперев подбородок ему в лоб, и прошептал:
— Ляньчжи, Ляньчжи, наконец-то я нашел тебя…
Гу Бай ничего не сказал, лишь незаметно сжал кулак, спрятанный под рукавом, чтобы подавить мучительную обиду первоначального владельца, внезапно поднявшуюся в груди.
* * *
После этого Гу Бай остался жить во дворе Фу Цзюньли, чтобы залечить ногу. Старший господин, который раньше редко бывал дома, начал каждый день приезжать в особняк.
Но такого сильного приступа эмоций, как в ту ночь, больше не случалось, потому что, помимо глаз, внешность первоначального владельца на самом деле совсем не походила на облик Ляньчжи, так что перепутать их было нелегко.
Однако холодное выражение лица Фу Цзюньли, когда он смотрел в глаза Гу Бая, становилось всё мягче и мягче. Казалось, его взгляд искал в этих глазах чей-то другой облик. Было очевидно, что он уже начал воспринимать его как замену Ляньчжи.
Хотя Гу Бай и намеревался нарочно подражать Жун Ляньчжи, чтобы сблизиться с боссом, он не хотел подражать всё время. Это был лишь способ приблизиться к нему. Если же он будет бездумно копировать, то чувства Фу Цзюньли к белому лотосу, скорее всего, станут только глубже, а это невыгодно для его задания.
Поэтому после того, как он приблизился к цели, ему нужно было постепенно проявлять черты, свойственные самому Ду Юньси, и незаметно посеять в сердце Фу Цзюньли новое семя, а затем найти способ заставить это семя прорасти и вырасти в великое дерево, что затмит свет Ляньчжи…
Однажды, когда Фу Цзюньли сидел дома, освободившись от дел, стоял солнечный и ясный день. Он велел слугам расставить стол и древнюю цитру, а затем принялся изящно перебирать струны, устремив взгляд на полные орхидей сады и вспоминая прошлое.
Гу Бай сидел на каменной скамье, подперев подбородок руками, и равнодушно смотрел на него.
Почувствовав его взгляд, Фу Цзюньли обернулся и с улыбкой спросил:
— Умеешь играть на цитре?
— Нет…
Гу Бай честно покачал головой. Он многое умел, но не играть на цитре.
— А хочешь научиться? Я тебя научу.
Хотя стоявший перед ним юноша не был ни капли похож на Ляньчжи, но такие же глаза всякий раз заставляли его сердце мгновенно таять. Он хотел, как когда-то, играть на цитре вместе с тем человеком.
К сожалению, Гу Бай покачал головой, отказываясь:
— Не хочу учиться…
— Почему?
Лицо Фу Цзюньли почти мгновенно стало холодным, вся его доброта к Гу Баю строилась лишь на сходстве с Ляньчжи.
Гу Бай с одного взгляда понял его настроение и с сожалением покачал головой.
Не то чтобы ему самому не нравилась цитра, но в сюжете Фу Цзюньли, когда первоначальный владелец случайно прикоснулся к инструменту, принадлежавшему Ляньчжи, приказал в наказание вырвать ему все десять ногтей. Эта психологическая тень не позволяла ему управлять этим телом, чтобы учиться играть на цитре.
Подумав об этом, он вытащил из-за пояса нефритовую флейту сяо, помахал ею и с красивой, сияющей улыбкой произнес:
— Звуки цитры прекрасны, но мне кажется, что звуки сяо ещё интереснее. Я умею играть на нефритовой сяо. Брат Цзюньли, не хочешь вместе со мной исполнить дуэт на цитре и флейте?
Да-да, он использовал именно такое женственное обращение*. Кто же ещё так называл Фу Цзюньли, как не белый лотос? И этому человеку, как назло, нравилось именно такое обращение.
П.п.: В оригинале используется обращение «гэгэ», что переводится как «старший брат». Обычно парни, обращаясь к другим парням, используют сокращенную версию «гэ», которое имеет такое же значение. Всё зависит от контекста, ситуации, произношения и того, кто произносит. Обычно «гэгэ» уместнее использовать по отношению к кровным братьям, а дальше уже может начинаться флирт.
Вмиг только что возникшее недовольство улетучилось от этого обращения.
Фу Цзюньли, хоть и стало жаль, что он не мог поиграть с Гу Баем на цитре, потому что в прошлом, когда они с Ляньчжи были вместе, их любимым развлечением была именно цитра, но это обращение восстановило равновесие в его душе. Он смог смириться и кивнул, соглашаясь на дуэт.
— Тогда я начну первым…
Гу Бай улыбнулся и поднес нефритовую сяо к губам, заиграв.
Вопреки ожиданиям Фу Цзюньли, он выбрал не изящную и медленную мелодию, а исполнил очень веселую пьесу, которая звучала так же радостно, как журчание прозрачного ручья.
Причина, по которой Гу Бай выбрал именно такое произведение, заключалась, конечно же, в том, чтобы в своем подражании проявить черты Ду Юньси.
Ляньчжи, которого любил Фу Цзюньли, больше всего предпочитал изящную и лиричную музыку — вот он и выбрал противоположный ритм.
Одинаковое обращение «брат Цзюньли» и в то же время мелодия на сяо, звучащая совершенно иначе — это и была та самая конфликтная противоречивость для Фу Цзюньли. Два человека похожи, но не совсем. Когда такое противоречие накопится до определенного предела, он обязательно перестанет воспринимать его как замену Ляньчжи, потому что они были двумя совершенно разными личностями.
Фу Цзюньли на мгновение растерялся и не смог вовремя вступить.
Гу Бай не обращал на него внимания и продолжал играть. Он умел играть на сяо и любил её, потому что в прошлом мире этому его научил Цинь Шитянь.
Цинь Шитянь, как и Не Цинцан, любил веселые ритмы.
Ни Цинцан умел играть на фортепиано, а Цинь Шитянь — на нефритовой сяо.
Интересно, любил ли такую же веселую музыку и нынешний Цзи Чанъинь? Наверняка да, ведь все они — один и тот же человек.
От таких мыслей на душе у Гу Бая стало радостно, и его игра на сяо, тоже пропитавшись этим настроением, стала ещё веселее и мелодичнее. Он прищурился, наслаждаясь музыкой. Это радостное настроение передалось окружающим, в том числе и Фу Цзюньли, который уже давно не испытывал такой легкости и веселья.
На самом деле, по сравнению с цитрой, ему самому больше нравились звуки сяо, просто Ляньчжи любил цитру, и он тоже полюбил её.
Когда Гу Бай закончил играть, открыл глаза и посмотрел на него своими голубыми глазами, в душе Фу Цзюньли возникла невыразимая нежность и жалость.
Как раз в тот момент, когда два образа были готовы снова слиться воедино, юноша подошел, перебрал несколько струн и протянул ему свою нефритовую сяо, склонив голову набок. Его черные брови изогнулись в лучистой улыбке.
— Брат Цзюньли, скоро наступят экзамены. Юньси сегодня ещё не читал книги, так что я больше не буду тебя отвлекать. Ты пока поиграй на цитре и полюбуйся цветами, а я пойду заниматься…
Сказав это, Гу Бай развернулся и ушел, оставив за собой тонкий, чистый аромат.
Фу Цзюньли вдохнул его и невольно нахмурился. Сегодня на теле юноши не было того привычного запаха орхидеи. Кроме голубых глаз, он ничем не напоминал Ляньчжи.
От этой мысли лицо Фу Цзюньли стало холодным. Но, погодя некоторое время, он посмотрел на нефритовую сяо в своей руке, вспомнил недавнюю веселую мелодию и снова смягчился. Его собственная флейта была покрыта пылью уже много лет…
http://bllate.org/book/14967/1698168
Готово:
