Внезапно за окном раздался яростный выкрик: «Мерзавец, стой!».
Фэнбин узнал голос — это был старый У, слуга Пэй Даня. Следом послышались то приближающиеся, то удаляющиеся звуки ударов металла о металл — казалось, схватка шла прямо на заднем дворе постоялого двора.
Пэй Дань не потерял сознание, но разум его был затуманен. Лунный свет, проходя сквозь оконную раму, ложился на его бледное лицо, выделяя глубокие черные глаза, которые в упор смотрели на Фэнбина.
Фэнбин потянулся коснуться его спины, но тут же отдернул руку: его ладонь была залита кровью — теплой и пугающе алой в отсветах очага.
Он притянул Пэй Даня к себе, так что они оказались в кольце объятий — только в такой позе он мог обработать рану на спине. Пэй Дань беспокойно повернул голову, коснувшись подбородком волос Фэнбина, и снова позвал:
— Четвертый брат…
Фэнбин не ответил. Одной рукой он прижал к ране кусок ткани, другой ухватился за оперение стрелы и, зажмурившись, резко выдернул её.
Пэй Дань дернулся всем телом, словно выброшенная на берег рыба, а затем обмяк, тяжело и часто дыша. Кровь хлынула с новой силой, но он лишь крепче сжал Фэнбина в объятиях. Тот не мог освободиться, чтобы достать лекарство; ткань в его руке мгновенно пропиталась кровью, сменив цвет с ярко-алого на темно-пурпурный.
— Господин! — в комнату, спотыкаясь, ввалился Чуньши. — Дядя У велел мне… Боже мой! — увидев комнату и своего хозяина в крови, он едва не лишился чувств, подкосились ноги.
— Я в порядке, — холодно отрезал Фэнбин. — Неси мою аптечку.
Чуньши сам был весь в ссадинах и прихрамывал — неясно, где он успел пострадать. Суетливо вытащив аптечку, он нашел кровоостанавливающий порошок. Фэнбин осторожно разорвал одежду Пэй Даня вокруг раны. Увидев глубокий порез, доходящий до кости, он облегченно выдохнул:
— Яда нет.
У Чуньши дрожали руки, порошок ложился неровно, поэтому Фэнбин сам отобрал у него пакеты и израсходовал сразу несколько порций лекарства, прежде чем этот пугающий поток крови наконец замедлился. Чуньши поспешно подал белые бинты.
— Поддержи его, — велел Фэнбин слуге, а затем нахмурился, глядя на Пэй Даня. — Отпусти меня.
— Не отпущу, — прошептал Пэй Дань.
Фэнбин замер на мгновение, не стал спорить и, оставаясь в этом неудобном положении, начал стягивать с него одежду. Алое верхнее одеяние упало, обнажив белоснежную нижнюю рубаху, насквозь пропитанную кровью, которая уже начала прилипать к ране. Фэнбин, стиснув зубы, снял и её. Он старался не смотреть на тело Пэй Даня; его взгляд был прикован к теням трех человек на стене, пока он туго, в три слоя, обматывал бинт вокруг груди и спины.
Но всё же под пальцами была теплая живая плоть. В мертвой тишине ночи, при мерцающем свете ламп, он чувствовал сердцем, как ритмично и сдержанно бьется пульс под его ладонью.
Фэнбин давно не был так близок с кем-либо. Дыхание Пэй Даня шевелило его волосы — это было так неуместно, так тревожно. Он хотел отстраниться, но боялся уронить раненого. Чтобы прервать неловкость, он заговорил первым:
— Ты спас мне жизнь… Благодарю.
Пэй Дань удивленно поднял глаза и тут же опустил их, будто от этого «благодарю» ему стало еще более одиноко. Фэнбин замолчал.
Когда они с Чуньши собирались перенести Пэй Даня на кровать, вернулся старый У. Он помог им уложить хозяина на бок. Пэй Дань закрыл глаза — то ли уснул, то ли впал в забытье. У осторожно потянул Фэнбина за рукав, увлекая его во внешнюю комнату.
Там, на полу, лежал труп в черном одеянии.
— Я никчемен, — низко склонил голову У, голос его был полон тревоги. — Хотел допросить его, но не уследил — он принял яд и покончил с собой…
С этими словами У снял с покойника маску. Это был юноша лет двадцати. От яда его лицо приобрело мертвенно-серый оттенок, а выпученные глаза выглядели ужасающе. Фэнбин взглянул на него и тут же отвернулся:
— Я знаю его.
У удивился:
— Кто он?
— Это… спутник Фэн Чэна. Это его сын, — голос Фэнбина слегка дрожал.
У помолчал, а затем приподнял край черных одежд убитого:
— Его тело покрыто старыми ранами. Иначе он бы точно смог сбежать.
Десятки послов из провинции Цзяньнань были брошены в тюрьму из-за дела Фэн Чэна. Должно быть, этот юноша был среди них, но неизвестно, когда его выпустили.
— Тюрьма, подчиненная лично Императору… там умеют выбивать показания, — тихо произнес Фэнбин.
Стало ясно: Фэн Чэн обречен на смерть. Его сын, израненный, но движимый жаждой мести, едва выйдя из застенков, бросился убивать, чтобы отомстить за отца. Но был ли Фэнбин его истинным врагом?
Старый У унес тело. В дрожащем свете ламп Фэнбин вернулся в спальню. Увидев, что Пэй Дань по-прежнему не открывает глаз, он немного успокоился. Сев на край кровати, он погрузился в свои мысли.
То он думал о многом сразу, то просто прислушивался к слабому дыханию Пэй Даня. Чуньши присел перед ним и легонько коснулся его руки. Фэнбин посмотрел на него с бледной улыбкой:
— Снова хочешь сказать, что это твоя вина?
Чуньши закусил губу и промолчал.
— А мне кажется, что эта ловушка была расставлена давным-давно, — сказал Фэнбин. — Он мертв… Давай отдыхать.
Чуньши взглянул на Пэй Даня на кровати и прошептал:
— Но кровать занята им. Где же спать вам, господин?
Фэнбин тоже замялся:
— Я пойду во внешнюю комнату, потесню тебя немного.
Он уже собрался встать, но Пэй Дань внезапно мертвой хваткой вцепился в его руку. Фэнбин обернулся.
Трудно было понять, в сознании Пэй Дань или нет. Казалось, он пропустил всё, что произошло за последние минуты, и лишь упрямо твердил, сжимая пальцы на запястье Фэнбина:
— Не отпущу.
В этот миг Фэнбин почувствовал себя бесконечно изнуренным — и душой, и телом.
— Пэй Дань, ты можешь быть благоразумным? Мне тоже нужно спать.
Пэй Дань ничего не ответил, лишь неловко отодвинулся к стене, освобождая место для одного человека. Фэнбин хотел было решительно разжать его пальцы, но услышал:
— Сегодня мой день рождения… просто… побудь со мной, хорошо?
Его голос был тонким, как шелковая нить(1), а мерцающее пламя свечи, казалось, утягивало эти слова на глубину, рождая холодные круги на воде.
Фэнбин промолчал. Рана Пэй Даня была тяжелой, его мольба — смиренной, и в этой глубокой ночи его упрямство казалось какой-то болезненной капризностью. Возможно, эта тишина напугала Пэй Даня, и он добавил:
— Завтра… завтра я обязательно отпущу тебя, идет?
Спустя мгновение кровать слегка прогнулась — Фэнбин наконец лег, не снимая одежды, спиной к нему. Когда свеча погасла, послышалось лишь, как задернулся полог кровати, медленно раскачиваясь.
Хватка ослабла, но человек остался. Пэй Дань пододвинулся чуть ближе; его рука под подушкой замерла в волоске от кончиков волос Фэнбина. Он слегка царапал шелковую поверхность простыни, так и не решившись прикоснуться.
Боль в ране стала такой невыносимой, что перешла в онемение. Казалось, он выпил слишком много вина, и земля уходит из-под ног.
— Я… я писал тебе письма, — голос Пэй Даня был похож на вздох, в нем сквозила горечь. — Ты хоть что-нибудь…
Тишина. Угли в жаровне погасли, мир погрузился в безмолвие. Тонкий силуэт Фэнбина в темноте напоминал хребет далекой горы.
Прошло много времени. Пэй Дань подумал, что Фэнбин уснул. Он и не чаял, что снова окажется в одной постели с ним. Но он и не думал, что получит такую рану, из-за которой каждое его слово теперь звучит как вымогательство.
Его сознание то парило в облаках, то погружалось в бездну. Он не мог удержать ни нежность, ни радость — жизненные силы по каплям покидали его. Он так и не дождался ответа и забылся тяжелым сном.
Так прошел его двадцать пятый день рождения.
Чуньши прибрал свою постель, а обернувшись, увидел, что в спальне господина погас свет и опущен полог. Он не удивился: Пэй Дань получил такую страшную рану ради его господина, пролил столько крови. Возможно, ему действительно нужен был кто-то рядом, а его господин не любил оставаться в долгу.
Но ведь и Чуньши получил удар от убийцы, и у него всё нестерпимо болело! Обняв свое одеяльце, он всё же сердито буркнул:
— Лис-обольститель! Бесстыдник!(2)
---
Примечания:
Название этой части романа, состоящее из трех глав, в оригинале звучит как «看朱成碧» (kàn zhū chéng bì) — эта фраза одна из самых красивых и печальных метафор в китайской поэзии.
Дословно она переводится как: «Смотреть на красное, а видеть зеленое».
Эта фраза пришла из знаменитого стихотворения У Цзэтянь (единственной женщины-императора в истории Китая), которое она написала, будучи в ссылке в буддийском монастыре, тоскуя по императору Гао-цзуну: «Смотрю на алое (朱), а видится мне изумрудное (碧), мысли спутаны и беспорядочны...»
Переносный смысл: это состояние крайнего душевного истощения, тоски или любовной лихорадки. Человек настолько ослеплен горем или страстью, что его чувства притупляются, а зрение подводит — он перестает различать даже такие контрастные цвета, как красный и зеленый. В китайской традиции это «золотой стандарт» описания любовной тоски. Если эта фраза появится в тексте или названии главы, её нельзя переводить буквально. Это состояние «размытой реальности».
---
(1)Описание голоса Пэй Даня в оригинальном тексте - 气若游丝 (qì ruò yóu sī). Дословно перводится — «дыхание подобно плавающей нити шелка». Это стандартная идиома для человека при смерти или в крайнем истощении. Она подчеркивает, что его упрямство — это не сила, а последняя попытка удержаться за жизнь.
(2)Чуньши называет Пэй Даня «маленьким оборотнем» или «лисом-обольстителем» (小妖精/xiǎo yāo jing). В китайском языке это слово часто используется для описания коварных, но чертовски привлекательных людей, которые «крадут душу». Чуньши видит, как Пэй Дань манипулирует чувствами Фэнбина через свою слабость.
http://bllate.org/book/14953/1358838
