Фэнбин был ошеломлен.
Чуньши стоял перед ним, красный от стыда и отчаяния, пальцы вцепились в ткань собственной одежды. Он задыхался от обиды, но старательно говорил тихо, словно опасался спугнуть остатки здравого смысла в толпе:
— Господин… несколько чиновников подозревают, что это я… я украл…
— Никто тебя ни в чём не обвиняет, — лениво бросил кто-то слева. — Фэн Шицзюнь (посол Фэн) лишь заметил, что ты слишком подозрительно вертелся возле сундуков и задал пару вопросов. Ты не смог ответить. Вот мы и подумали.
— Я не крутился подозрительно! — вспыхнул Чуньши, голос его дрогнул. — Я только видел, как Фэн Шицзюнь вскрывает и осматривает сундуки. Я… я деревенщина, мне тоже захотелось хоть одним глазком увидеть дары, вот и… заглянул. Если бы я украл что-то, разве стал бы стоять здесь, на виду у всех?
— Звучит довольно складно, — усмехнулся другой. — Но кто не знает поговорку: «Триста лянов серебра не здесь»?(1)
— Ладно, ладно, — примирительно вздохнул третий, размахивая руками, словно разгоняя назревающий скандал. — Не будем напрасно обвинять хорошего человека. Просто обыщем комнату этого малого — если ничего не найдем, его невиновность будет доказана и мы оставим его в покое.
— Верно, верно. Тем более, реестр даров Фэн Шицзюня уже подан! Нельзя, чтобы там чего-то не хватало; это преступление против Императора!
— Можно ли просто пойти и докупить несколько кусков парчи Шу? — кто-то спросил вполголоса, почти жалобно.
— Докупить? — раздался смешок. — Парча Шу, сотканная в Чэнду, помечена особым образом. Подделать её невозможно. Пытаться заменить — значит совершить обман перед троном!
Чуньши долго молчал под давлением, бросая взгляды на Фэнбина – тонкого, бледного, словно вырезанного из нефрита. Его лицо побелело, как рисовая бумага, а на губах не было ни кровинки, что сильно встревожило Чуньши. Его господин с детства страдал от легочной болезни.
Фэнбин стоял неподвижно и неглубоко дышал — так бывало всегда, когда обострялся его недуг.
После женитьбы ему стало немного лучше, но изгнание в покрытый миазмами Линнань, где он пережил много трудностей, привело к тому, что старая болезнь стала проявляться все чаще. Чуньши чуть ли не разрывался от горя и раскаяния.
И тут он дернул свою одежду и, как подкошенный, рухнул на колени перед Фэн Чэном.
— Фэн Шицзюнь! — его голос срывался. — Я не посмел бы тронуть дары! Прошу, расследуйте это! Мои вещи… мои вещи можно вынести, пусть их проверят!
— Выносить? — фыркнул кто-то. — Что толку выносить, в комнате куда легче спрятать.
Чуньши торопливо обернулся, запинаясь от волнения:
— Этому Шицзюню, возможно, неизвестно… я сплю за пределами спальни моего господина. Я не осмелился бы прятать что-то у него в комнате.
Собеседник лишь скептически хмыкнул, будто услышал не оправдание, а новую причину для подозрений.
В этот момент вперед выступил Чэнь Цю, поднимая руки в примиряющем жесте:
— Господа, все вы уважаемые послы из различных регионов. Никто ведь не хочет, чтобы в его собственной спальне всё переворачивали вверх дном, верно? Но пропажа даров — дело серьёзное, касается национального достоинства. Так что вот моё предложение: пусть Фэн Шицзюнь один войдёт и обыщет комнату Ли ланцзюня. Остальным незачем смотреть это представление.
Он чуть улыбнулся.
— Ли ланцзюнь, считайте, что помогаете другу. В конце концов, вам нечего скрывать.
Он говорил гладко, уверенно, в манере человека, привыкшего разнимать споры в столичных переулках. Несколько зевак, жаждавших увидеть, как выглядит спальня Ли Фэнбина — увидеть, что он ел, где спал, чем болел прошлой ночью, — разочарованно махнули рукавами и отошли в сторону.
Фэнбин и правда был чист перед совестью. Бледным его делало не чувство вины, а отношение этих людей — то, с какой скоростью они указали пальцем именно на него.
Если дары действительно исчезли, пусть Министерство обрядов пришлёт людей для поиска и перевернёт весь двор — официально, открыто, по правилам. Он бы не возражал. Но почему его должны обыскивать первыми в частном порядке? Он, конечно, был простолюдином без ранга и чина, но пять лет прошло, и все его обвинения были сняты всеобщей амнистией. Почему они посмели сразу подозревать его приближенных?
Он слегка отвернулся, тихо кашлянул дважды, прикрывая губы лунно-белым шелковым платком. Помолчав, уступил дорогу:
— Тогда прошу Фэн Шицзюня пройти в мою комнату для осмотра.
Фэн Чэн нахмурил брови; очевидно, потеря даров была серьезной провинностью, не оставлявшей ему времени на раздумья. Потерять дары — все равно что подпилить собственную карьеру у самого основания. Он лишь поспешно сжал кулак в поклоне и направился в комнату Фэнбина. Тот последовал за ним и тихо прикрыл дверь.
Несколько особо любопытных уже тянулись было взглянуть в щель, но Чэнь Цю преградил им путь, выставив руку:
— Ну что за нездоровый интерес? — сказал он с лукавой улыбкой. — Похоже, в этом дворе и правда объявился вор. Может, вам стоит пойти и проверить собственные сундуки?
Толпа ощутимо дрогнула, кто-то судорожно поджал рукав, кто-то поглядел на свои ящики с дарами — и всё же никто не ушёл. Любопытство пересиливало.
А Чуньши остался стоять, сжавшись у самой двери, будто пытался слиться с поверхностью стены.
Он не брал — он точно ничего не брал!
Но он до ужаса боялся, что его господин, будучи слишком прямолинейным, слишком честным, слишком непривычным к этим закулисным играм, действительно разрешит Фэн Чэну перерыть все вещи...
Чуньши сглотнул, чувствуя, как у него подкашиваются колени.
Прошло уже немало времени, а Фэн Чэн всё не выходил. Шёпот толпы снова перерос в громкий гул — словно муравейник, потревоженный тупым концом палки.
Чэнь Цю, нахмурившись, подошёл к двери и постучал:
— Фэн Шицзюнь? Ли лан?
Ответ последовал ровный, спокойный, но с неожиданной тяжестью:
— Чэнь Шицзюнь, пожалуйста, входите.
Он открыл дверь и увидел несколько открытых сундуков на полу. Фэн Чэн сидел рядом, а на столе лежала юбка-рубашка с узором из гранатовых цветов.
Чэнь Цю на миг оцепенел — словно кто-то обухом оглушил его. На мгновение он подумал, что Ли Фэнбин тайно купил вчера на Восточном рынке ту юбку-рубашку с узором из гранатовых цветов. Тот самый восхитительный шелк Шу, тот самый блеск, от которого вчера на Восточном рынке действительно трудно было отвести взгляд.
Неужели… Ли Фэнбин всё-таки купил её? Купил, спрятал… и — что? — решил забрать с собой?
Но следующая сцена развеяла это наваждение.
Фэн Чэн сидел на корточках у сундуков, держа в руках подол юбки. Он аккуратно вывернул подкладку — и на свет показались крошечные, тончайшие вышитые опознавательные метки. Официальные. Государственные.
Метки, которые невозможно подделать.
Фэн Чэн поднял голову и холодно, будто опуская ледяную плиту на плечи присутствующих, произнёс:
— Почему в багаже Ли ланцзюня находится дань Цзяньнаньдао, изготовленная в двадцать пятом году правления Юнчжи?
Незаконное присвоение даров, несомненно, было тяжким преступлением. Но если это были дары, не успевшие попасть на склад в этом году, это считалось бы кражей государственного имущества, за что полагался срок.
Если же это была кража даров, уже поступивших на склад Императорского дворца, это считалось бы кражей личных вещей и одежды Императора, за что полагалось изгнание на две с половиной тысячи ли.
Фэнбин смотрел на юбку-рубашку, опершись рукой о подоконник. Он сжал пальцы так сильно, что костяшки побелели от напряжения. Он тихо сказал:
— Она была подарена покойным Императором.
Фэн Чэн слегка прищурился — взгляд стал настороженным, колющим, как игла в руках лекаря.
Все здесь знали, кто такой Ли Фэнбин. Заявление о подарке покойного Императора было неопровержимым, но Фэн Чэн быстро нашёл лазейку:
— Тогда, после раскрытия Великого мятежа, всё ваше имущество было конфисковано в казну. Этот дар тоже следовало вернуть. Может быть, вы спрятали его, и он не был внесен в реестр? Может быть, ваше заявление о частной собственности тогда было неполным и неправдивым?
Фэнбин понимал, что, вернувшись в столицу, он неизбежно столкнётся с многими вопросами о «тех годах». Но не ожидал, что они будут заданы так быстро и прямо, и что первый удар придётся так точно.
Он помолчал немного, чуть отвёл глаза, и наконец сказал:
— Это не моя личная собственность. Изначально это был просто кусок ткани. В двадцать шестом году правления Юнчжи он был подарен покойным Императором… Пэй Даню. Пэй Дань лишь использовал его, чтобы сшить одежду.
И когда имя Пэй Даня прозвучало в маленькой комнате, тишина вокруг будто стала гуще.
— Это ещё более странно, — не унимался Фэн Чэн, голос его звенел тонко, как холодный металл. — Подарок покойного Императора Канцлеру Пэю… вряд ли он стал бы передавать его кому-то другому…
— Фэн Шицзюнь, — Чэнь Цю поспешно дернул его за рукав, будто пытался удержать ускользающую стрелу. — Следите за словами!
Ладно еще обсуждать старое дело Ли Фэнбина, но действующего Канцлера нельзя очернять просто так.
Фэн Чэн замолчал. Его взгляд, скользнувший по фигуре Ли Фэнбина, был похож на внимательное, почти безжалостное изучение антиквариата прошлой династии: предмет ещё сохраняет форму, линии его всё ещё прекрасны, но под тонкой глазурью — сеть трещин, что стоит лишь чуть сильнее надавить — и всё обратится в пыль, обнажив хрупкий фарфор внутри.
Этот Ли Фэнбин, казалось, в этот миг был совершенно беспомощен. Как статуэтка, пережившая пожар.
Наконец Фэн Чэн поднялся на ноги и произнёс, словно оглашал приговор:
— Это серьезное дело. Я обязан доложить в Дворцовое управление (Нэйшишэн), чтобы они проверили указ о дарении покойного Императора, а также поручить Министерству наказаний и Верховному суду (Далисы) — проверить, не было ли упущений при конфискации имущества во время того дела.
— Настолько серьёзно? — вырвалось у Чэнь Цю, и восклицание его прозвучало, будто он нечаянно ступил босой ногой на лёд. — Фэн Шицзюнь, вы разве не знаете… Дары Императора часто даются по настроению, и не всегда регистрируются. К тому же… прошло уже несколько лет – семь, верно?
Он приблизился к Фэн Чэну, понижая голос, и стал убеждать его с большой учтивостью:
— Подумайте только, сколько пыли собралось в архивах Дворцового управления за эти годы? Из-за какой-то одной юбки вы хотите поднять такую шумиху. Ладно ещё — Три ведомства… но беспокоить Внутренний двор, а если, не дай Небо, встревожить самого Императора… к чему это приведёт? А что касается Далисы… Я слышал, Министр Верховного суда человек свирепый. Беспокоить его из-за такой мелочи — это…
Слова Чэнь Цю текли ровно, словно пытались усыпить бурю.
И судя по всему, буря действительно колебалась.
Взгляд Фэн Чэна метался, как пламя свечи в сквозняке, казалось, он уже был убежден, но его рука — стискивала юбку-рубашку всё крепче. Так, будто эта одежда была не уликой, а последней соломинкой, за которую он цеплялся.
Чэнь Цю никак не мог взять в толк: Фэн Чэн ведь всего лишь мелкий провинциальный чиновник, которому следовало бы в Чанъане ступать мягко, говорить мало, а дышать — и вовсе вполсилы. Вместо этого, приехав во двор столичных послов, он внезапно решил устроить переполох, способный задеть даже внутренние ведомства.
Что на него нашло? В чем причина?
Но, подумав о том, что Фэн Чэн потерял дары, он лишь глубоко вздохнул: бедняга, совсем запутался. Ему стало жаль его.
Сменив тему, он осторожно спросил:
— А вы проверили остальные места? Точно уверены, что Ли ланцзюнь ничего не крал? Может… может, просто доложим в Чжукэсы Министерства обрядов, и пусть они решают?
Фэн Чэн расправил плечи. Юбка-рубашка была вновь аккуратно завёрнута в ту же обёрточную ткань, будто он обращался с телом редкой птицы.
— Что найдено — то найдено. Одно к одному, — сказал он негромко. — Эту вещь я должен забрать с собой.
С этими словами он вышел.
Толпа чиновников во дворе, заметив свёрток в его руках, ахнула в унисон, полагая, что он нашёл украденное.
Чэнь Цю досадливо топнул ногой, словно наступил на собственную тень, и повернулся к Ли Фэнбину.
Тот почти не произнёс ни слова за всё время. Словно всё, что было в нём вчера — ясность, твёрдость, едва заметное внутреннее пламя — куда-то исчезло, оставив после себя лишь тонкое мерцание дыхания. Сейчас казалось, он даже не знал, как себя защитить.
Чэнь Цю почесал голову и неловко засмеялся:
— Так… эм… Пэй...Пэй Сян (Канцлер Пэй) тогда дарил вам женскую одежду?
Ли Фэнбин будто вынырнул из глубины мыслей. Словно очнувшись, он поднял взгляд — тихий, отстранённый — и тут же опустил его:
— Это всего лишь… некоторые забавы в спальне, — произнёс он.
На самом деле Чэнь Цю уже догадался, что это так, но не ожидал, что Фэнбин действительно признает это вслух.
Перед ним стоял человек, который не был ослепительно красив — нет, его красота была иной: мягкой, затуманенной, как утренний пар над рекой. Стоит взглянуть пару раз — и уже невозможно отвести глаз.
И Чэнь Цю вдруг поймал себя на том, что хочет понять, что скрывается в этом тумане.
Холод ли там? Или жар? Видел ли это Пэй Юньван?
И были ли эти самые «забавы в спальне» чем-то большим, чем кажется?
Он непроизвольно сделал шаг вперёд:
— Ли лан, не тревожьтесь. Этот Фэн Чэн просто нарывается на неприятности, и ему это так просто не сойдет с рук...
Но Ли Фэнбин вдруг мягко повернулся плечом, избегая руки Чэнь Цю, которая почти коснулась его.
— Благодарю, Чэнь Шицзюнь, — сказал он спокойно, будто ставил точку в разговоре. — Фэн Шицзюнь всего лишь обеспокоен своей миссией.
Чэнь Цю открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но Фэнбин слегка наклонил голову, прерывая его:
— Сейчас я хочу поговорить с Чуньши.
Дверь мягко, но окончательно закрылась.
И в спальне воцарилась тишина — холодная, как вода колодца в ранний зимний рассвет.
В комнате, где он жил всего лишь второй день, уже стоял запах лекарств — терпкий, тягучий, будто ветер прошёл через аптекарскую лавку и забыл выйти обратно. Вчера Чуньши варил для него отвар за занавеской, а сегодняшняя порция ещё не была приготовлена. Фэнбин почувствовал сухость в горле — словно последняя снежная капля растаяла и испарилась, не успев скатиться по губам.
— Ты помнишь, что положил в мой багаж? – медленно спросил Фэнбин.
Чуньши опустился на колени с глухим стуком, словно потерял равновесие под тяжестью собственной вины:
— Я виноват, господин… Я виноват, что скрыл это от господина. Но я чист перед совестью!
Фэнбин стоял к нему спиной. Плечи его едва заметно дрожали — как тонкие ветви под порывом ледяного ветра.
— Чист перед совестью? — повторил он тихо.
Чуньши торопливо заговорил, лицо его пылало, будто он стоял у раскалённой печи:
— Большая часть ваших старых вещей была потеряна в бедствии… осталась только эта. — Он задыхался от стыда, хотя и сказал, что чист перед совестью. — Я боялся, что он это найдёт… Ведь это тоже парча Шу…
Гнев, который едва не вырвался наружу из груди Фэнбина, вдруг растворился, уступив место замешательству — глубокому, мучительному:
— Зачем ты привёз это?
— Поездка в столицу — это риск, но и возможность, — печально сказал Чуньши. — Я… я не хочу, чтобы господин упустил хоть один шанс.
И тогда Фэнбин почувствовал себя таким... презренным. Будто его собственная душа показалась ему жалкой тенью.
Он сам пошел за чайной чашкой:
— Фэн Чэн сказал, что доложит об этом Дворцовому управлению… а затем и Верховному суду.
Чуньши резко вздрогнул:
— Что?!
— Как ты думаешь, — тихо спросил Фэнбин, — встревожит ли это его?
Чуньши ошеломлённо моргнул:
— Этот Фэн Шицзюнь… Он сам потерял дары, а хочет, чтобы мы страдали вместе с ним? Если это дойдёт… дойдёт до ушей Пэй ланцзюня…
Тогда он окажется в глупом положении.
И тогда… тогда всё станет выглядеть так, словно простолюдин Фэнбин, сосланный на пять лет, до сих пор тоскует по своему бывшему супругу-канцлеру. Как только ему милостиво позволили вернуться, он тут же сразу привёз в столицу старые вещи — чтобы попытаться восстановить отношения.
Фэнбин холодно рассмеялся. Его смех был похож на лёд, потрескивающий на ветру. Он провёл пальцем по краю чайной чашки, будто водил его по лезвию ножа.
— На этот раз я его прославлю, — пробормотал он почти беззвучно.
---
От автора:
Скоро сможем выпустить Пэй Даня!
---
Примечания:
(1)«Триста лянов серебра не здесь» (кит.поговорка).История происхождения:
Однажды человек по имени Чан украл 300 лянов серебра. Сам себя он считал необыкновенно умным человеком, поэтому решил поступить «хитро». Опасаясь, что украденные им деньги, у него тоже может кто-нибудь украсть, он под покровом ночи закопал их в укромном месте и поставил табличку с надписью: «Здесь никто не закапывал 300 лянов серебра». Сосед Чана по имени Ван видел, как тот прятал серебро, и забрал его себе. Так же как и Чан, Ван считал себя очень сообразительным. Чтобы сосед не заподозрил его в краже, он также оставил на этом же месте табличку. Он написал: «Твой сосед Ван не брал закопанного здесь серебра». Ван был уверен, что поступил очень разумно.
Народная притча
http://bllate.org/book/14953/1328272
