Корабль Фучунь пронесся над облаками, разделяя облачное море на две части. Прямо перед ним, на вершине облаков, возвышалась столица Сюэюй.
Стояла летняя жара, но в Юньпин-цзин столицы Сюэюй, парящей над облаками, цвели персиковые деревья, осыпая все вокруг мелкой розовой пылью.
Еще до того, как корабль Фучунь успел пристать, Сюй Гуаньшэн уже соскочил вниз, приземлился среди ковра красных соцветий и зашагал вперед, взметая за собой клубы цветочных лепестков.
Юньпин-цзин было местом, где Ду Шанхэн жил при жизни. Этот уголок существовал отдельно от столицы Сюэюй, и ходили слухи, что его с невероятными усилиями воздвиг Ду Цзинхэ. Вздымающиеся павильоны, украшенные киноварью, резные перила из нефрита — все это напоминало роскошную и холодную клетку.
Лицо Сюй Гуаньшэна было непроницаемым, когда он проносился сквозь дождь из персиковых лепестков.
Над могильным курганом в горах позади Юньпин-цзин шел дождь, капли монотонно стучали о землю. Сюй-чжанцзяо, несмотря на свои высокие способности, забыл применить заклинание защиты от дождя, и его одежда промокла насквозь.
Место, где был погребен Ду Шанхэн, хотя и называлось курганом Чун-цзюня, на самом деле представляло собой изысканный и роскошный дворец. Сюй Гуаньшэн быстро пошел вперед, но, не успев приблизиться, почувствовал, как из-под земли взметнулся сухой плющ, преграждая ему путь.
Все тело Сюй Гуаньшэна дрожало, что для него было неслыханной слабостью. Стиснув зубы, он прошипел:
— Ю Лянь, убирайся!
Из-под цветочной стены перед дворцом медленно вышел человекоподобный силуэт, весь покрытый цветами. Он двигался скованно, его глаза были тусклыми, и он без выражения смотрел на Сюй Гуаньшэна.
— Не тревожьте покой Чун-цзюня.
Терпение Сюй Гуаньшэна лопнуло. Он мгновенно выхватил меч, и Иншуан яростно устремился вперед. Цветы внезапно рассыпались, от удара меча, прочертившего в воздухе дугообразную траекторию.
Рука цветочного существа была отрублена и упала на землю, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это всего лишь дерево. Казалось, движимый инстинктом, он все еще пытался остановить Сюй Гуаньшэна. Деревянные губы открывались и закрывались:
— Не тревожьте...
Сюй Гуаньшэн холодно посмотрев на него, наступил на персиковые лепестки и распахнул ворота.
Скрипнув, отворилась дверь, запечатанная много лет назад.
Воспоминания, которым было уже сотни лет, нахлынули с новой силой…
***
— Сюй Цзи! Дорогу за воротами школы еще не подмели, не забудь сделать это до начала практики.
За воротами столицы Сюэюй дул осенний ветер. Сюй Цзи в одеяниях ученика стоял на десятках тысяч ступеней и подметал опавшие листья.
В школе культивации, где один взмах духовной силы мог бы очистить всю эту лестницу в небеса, особенно поздней осенью, когда листья падали бесконечно, такая работа казалась бессмысленной.
Лицо Сюй Цзи было бледным. Он опустил глаза и сгребал листья со ступеней, планомерно переходя с одной на другую, словно давно привык к жизни, полной покорности.
Пока он подметал, внезапно нанесенный сзади удар ногой сбросил его вниз. Сюй Цзи прокатился по длинной лестнице добрый десяток ступеней, по привычке защищая сердце и легкие, и едва смог удержаться на небольшой площадке.
Лоб был рассечен, кровь стекала по краю глаза. С трудом поднявшись, он безразлично посмотрел вверх.
— Ой, как медленно, — раздалась насмешливая реплика. Из-за света, падающего сзади, были видны лишь три силуэта, небрежно стоящие на ступенях. — С такой скоростью тебе понадобится лет триста, чтобы дойти до конца.
Сюй Цзи не обратил внимания. Он подобрал сломанную метлу и продолжил подметать.
Старший ученик, возглавлявший этих троих, усмехнулся:
— Сюй Цзи, разве при виде шисюна не положено кланяться?
Сюй Цзи на мгновение закрыл глаза, вытер кровь со лба, повернулся и поклонился:
— Мэн-шисюн.
— А, так ты можешь говорить! А я-то думал, ты немой, — ученик по фамилии Мэн подошел, улыбаясь. — Говорят, ты из города смертных и неплохо готовишь. Закончишь с лестницей, потом не забудь приготовить чего-нибудь вкусненького и принести.
Сюй Цзи промолчал.
Шисюн Мэн знал, что этот человек ради выживания не посмеет сопротивляться, и, обняв его за плечи, продолжил увещевать:
— Послушайся совета шисюна, с твоим талантом к практике нечего и думать о культивации. В сто лет ты едва заложил Фундамент, осталось тебе недолго, так что практика — лишь пустая трата времени.
Рука Сюй Цзи, сжимающая метлу, непроизвольно дернулась, но он продолжал молчать.
— В нашем мире происхождение решает все, — шисюн Мэн, похоже, любил наблюдать эту его реакцию и был словоохотлив. — Говорят, сяньцзюнь привез откуда-то ребенка, совсем маленького, который ничего не сделал, но уже стал шао-цзюнем столицы Сюэюй, и все при виде него должны преклонять колени. Вот это я понимаю — удачно родился.
Сюй Цзи по-прежнему молчал.
Мэн-шисюн, не получая ни слова в ответ на свою длинную речь, понимал, что этот человек — тихоня, но все же ощущал недовольство. Он схватил Сюй Цзи за длинные волосы и со слащавой улыбкой произнес:
— Сюй Цзи, ты что, даже поддержать разговор не можешь?
Брови Сюй Цзи дрогнули. Он сжал пальцы в кулак, и в его глазах, казалось, мелькнула жестокость. И вот как раз тогда, когда эта жестокость вот-вот должна была охватить все его тело, раздался посторонний голос.
— Кто здесь Сюй Цзи?
Сюй Цзи вздрогнул, и жестокость в его глазах мгновенно и бесшумно исчезла.
Шисюн Мэн отпустил его, обернулся и, увидев, кто это, испуганно склонился в поклоне:
— Приветствую Ю-сяньши[1].
Ю Лянь, одетый в белые одежды, с равнодушным взглядом, без выражения смотрел вниз:
— Ты Сюй Цзи?
Шисюн Мэн, с опаской разглядывая выражение лица Ю Ляня, заколебался. Этот Бессмертный посланник был личным слугой сяньцзюня Цзинхэ и не отходил от него ни на шаг. Почему же сегодня он почтил своим присутствием внешние пределы школы?
— Нет, — шисюн Мэн указал на Сюй Цзи. — Это он.
Ю Лянь посмотрел на Сюй Цзи в потрепанной одежде, с разбитой головой и кровью на лице, слегка нахмурился и сказал:
— Говорят, у тебя когда-то были младшие братья и сестры?
Все тело Сюй Цзи напряглось, а лицо невольно исказилось от боли. Слова «когда-то были» вонзились в его сердце словно острый кинжал.
Прошло много времени, прежде чем Сюй Цзи с трудом выдавил:
— Да.
Он происходил из города смертных, и в нем, что было редкостью, проявилась духовная кость для практики. Но еще до того, как он вступил на Путь, младшие братья и сестры, которых он вырастил собственными руками, погибли во время голода.
Ю Лянь кивнул:
— Иди за мной.
Сюй Цзи не понимал, в чем дело, но за долгие годы в огромной школе он научился законам выживания: не задавать лишних вопросов и не сопротивляться. Он последовал за Ю Лянем.
То был первый раз, когда Сюй Цзи попал во внутренние пределы столицы Сюэюй.
Юньпин-цзин (Заоблачные Пределы) напоминали обитель бессмертных. Всюду вились облака и туман, даже деревья были редчайшими деревьями из духовных камней, усыпанными густыми гроздьями этих камней. Под лучами солнца все сверкало роскошно и холодно.
Белые одежды Ю Ляня словно сливались с облаками и туманом. Шагая впереди, он равнодушно произнес:
— Помнишь, как заботиться о ребенке?
Сюй Цзи вздрогнул, решив, что ослышался:
— Что?
— Шао-цзюнь еще мал. С тех пор как прибыл в столицу Сюэюй, он плохо ест и с трудом засыпает, — объяснил Ю Лянь. — Сяньцзюнь велел мне найти человека для ухода. Справишься?
Сюй Цзи слегка нахмурился.
Заботиться о шао-цзюне столицы Сюэюй? В любой школе найдется множество желающих, почему выбрали именно его?
Когда Ю Лянь привел его в роскошный главный зал и его взгляд упал на шао-цзюня, губы Сюй Цзи дернулись, и он наконец понял, почему использовали слово «уход».
Главный зал Юньпин-цзин был пустынен и огромен. Облака и туман проносились сквозь него, открывая вид на шао-цзюня, сидящего в самом центре на соединенных кушетках.
Бело-золотое одеяние не по размеру, тапочки надеты неправильно, мягкие короткие волосы небрежно собраны в два хвостика.
Это был всего лишь ребенок двух-трех лет.
Сюй Цзи: «............»
Шао-цзюнь выглядел сонным, сидел на кушетке и клевал носом. Рядом валялась куча драгоценных духовных камней, и их свет, преломляясь, отбрасывал разноцветные блики на снежно-белое личико ребенка.
Ю Лянь опустился на колени и поклонился. Видя, что шао-цзюнь не реагирует, он тихо позвал:
— Шао-цзюнь? Шао-цзюнь.
Шао-цзюнь не ответил.
Ю Лянь, полагая, что ребенок еще не привык к обращению «шао-цзюнь», вынужден был сменить имя:
— Пин шао-цзюнь? Пин-эр[2]?
На этот раз шао-цзюнь наконец отреагировал. Кивая головой, он произнес «кхм-пф» и открыл глаза в растерянности.
Этот ребенок был белым как снег, и даже в столь юном возрасте в его чертах лица угадывалась будущая несравненная, ослепительная красота. Он тупо посмотрел на Ю Ляня, протянул ручки, чтобы его взяли на руки, и слабо сказал:
— Я хочу есть.
Ю Лянь подполз ближе на коленях, но не взял его на руки, а велел сидеть прямо:
— Ведите себя прилично. Шао-цзюню не подобает так капризничать.
Шао-цзюнь:
— Ох.
Сюй Цзи: «......»
«Неприлично ребенку двух-трех лет сказать, что он голоден?»
Ю Лянь, увидев, что шао-цзюнь послушно сидит, скрестив ноги, как треугольный цзунцзы[3], посмотрел на Сюй Цзи:
— Шао-цзюнь голоден. Что нужно сделать, чтобы он поел?
Сюй Цзи нахмурился. Такой маленький ребенок, наверное, должен пить молоко?
Обдумав это, Сюй Цзи вспомнил, что это был способ смертных растить детей. Возможно, у культиваторов все по-другому. Он неуверенно произнес:
— А что обычно ест шао-цзюнь?
Ю Лянь указал на духовные камни на земле:
— Мы давали ему это, но он не смог разгрызть, еще и зуб сломал.
Шао-цзюнь поднял голову и улыбнулся, обнажив дырочку на месте зуба.
Сюй Цзи: «............»
Годы угнетения сделали характер Сюй Цзи тихим, как стоячая вода. Но впервые за столько лет у него перед глазами потемнело.
Растить такого маленького ребенка подобным образом… рано или поздно случится беда.
У Сюй Цзи слегка заболела голова, но, увидев, как комочек послушно обхватил духовный камень больше его собственной лапки и пытается его грызть, на его душе стало муторно. Он кивнул:
— Я приготовлю что-нибудь для шао-цзюня.
Ю Лянь с легким недоверием посмотрел на него.
Сюй Цзи воспользовался внешним залом Юньпин-цзин и с помощью продуктов, хранящихся в его пространственном кольце, кое-как приготовил миску каши.
У шао-цзюня от голода урчало в животе. Когда он почуял аромат каши, его глаза загорелись, а золотой глаз стал испускать мелкие искры. Он отпустил духовный камень и радостно заявил:
— Голоден, голоден.
Ю Лянь произнес:
— Пин шао-цзюнь.
Шао-цзюню пришлось послушно усесться. Сюй Цзи опустился перед ним на колени, сев на пол, и поставил рядом кашу.
Ю Лянь, увидев, что шао-цзюню вроде бы и вправду нравится, взял миску и уже собрался кормить его.
Сюй Цзи: «?»
И такой горячей сразу кормить ребенка?
Сюй Цзи не удержался и остановил его:
— Слишком горячо, нужно немного остудить.
Ю Лянь: «?»
На лице Ю Ляня читалось: «Неужели и с кормлением ребенка столько проблем?»
Сюй Цзи пришлось взять миску обратно. Он взял ложку и осторожно подул.
Все еще слишком горячо, подул еще раз.
Шао-цзюнь наблюдал за ним, затаив дыхание. Он голодал уже несколько дней и лишь благодаря своим способностям не заработал проблем со здоровьем. Он изо всех сил хотел поскорее поесть каши, но боялся, что, если он снова скажет «голоден», Ю Лянь опять его отругает.
Шао-цзюнь долго думал, и его скудный ум наконец выдал гениальный план. Он бегло огляделся по сторонам, его взгляд как бы невзначай упал на кашу в руках Сюй Цзи, и он с наигранным любопытством спросил:
— А что это такое?
Сюй Цзи ответил:
— Каша.
Сказав это, он подул на ложку с кашей, которая уже немного остыла, поднес ее и покормил шао-цзюня.
Шао-цзюнь жадно проглотил, и его глаза загорелись еще ярче.
Вкусно.
Сюй Цзи снова стал дуть на кашу.
Шао-цзюнь волновался до смерти. Видя, что вторая ложка никак не доходит до его рта, он был вынужден повторить свой гениальный трюк:
— А это что такое?
Сюй Цзи: «...... Каша».
Покормил еще одной ложкой.
Шао-цзюнь, казалось, уловил определенную закономерность. Стоило ему сделать вид, что он случайно спрашивает «что это такое?», и люди смущенно не могли отказать, становясь послушными и вручая ему вкусную еду.
Шао-цзюнь считал этот метод верхом сообразительности и совершенства.
На двадцатый раз, услышав «что это такое?», Сюй Цзи покормил его последней ложкой каши, украдкой взглянул на нефритово-белое, прекрасное личико шао-цзюня и подумал:
«Оказывается, он глуповат».
Шао-цзюнь наконец наелся и снова протянул ручки, желая, чтобы его взяли на руки.
На одежде Сюй Гуаньшэна еще была пыль от падения на лестнице, и Ю Лянь, стоявший рядом, наверняка не позволил бы ему прикасаться к этой юной, драгоценной веточке шао-цзюню. Сюй Цзи сделал вид, что не заметил протянутых к нему ручонок, и уже собирался подняться и уйти.
— Подойди, — сказал шао-цзюнь.
Сюй Цзи замер и вынужден был осторожно приблизиться.
Он целый день подметал горные ступени, на нем была грязь и пыль, а на лбу — незажившая рана. Этот изнеженный и драгоценный маленький шао-цзюнь мог испугаться.
Только он подумал об этом, как его груди коснулось нечто мягкое, словно пушистое облако.
Сюй Цзи остолбенел.
Шао-цзюнь подполз поближе, его снежно-белые ручонки ухватились за запачканный пылью воротник Сюй Цзи, и он почти приник к его груди. Казалось, он не боялся холодного лица Сюй Цзи и не брезговал его грязью. Он изо всех сил потянулся и нежно провел рукой по ране на лбу Сюй Цзи.
— Хороший мальчик, — шао-цзюнь повторил фразу, которой другие утешали его самого, и серьезно произнес: — Не больно, не больно.
Глаза Сюй Цзи дрогнули. Вместе с прикосновением руки шао-цзюня к его лбу в ладони того возникла золотая духовная сила, мгновенно заживившая ужасную рану.
Сюй Цзи ошеломленно смотрел на него.
Ю Лянь позвал:
— Шао-цзюнь?
Шао-цзюнь, казалось, очень хотел, чтобы его взяли на руки, и даже одного прикосновения ему было достаточно для радости. Но Ю Лянь пристально смотрел на него с неудовольствием, и ему пришлось неохотно отпустить Сюй Цзи и послушно вернуться на свое место.
Ю Лянь, глядя на еще не пришедшего в себя Сюй Цзи, равнодушно протянул ему шкатулку с духовными камнями:
— Благодарю за труды.
Сюй Цзи, словно очнувшись ото сна, посмотрел на шкатулку с камнями, но не принял ее:
— Не стоит.
Ю Лянь не стал настаивать и увел Сюй Цзи.
Сюй Цзи медленно прошел через холодный пустынный зал, переступил порог и, сам не зная почему, оглянулся.
Ребенок в драгоценных роскошных одеждах, крохотный комочек, сидел прямо посреди груды духовных камней, опустив глаза и перебирая красивые камни.
Он ничего не знал. Он считал, что прямая осанка — основа выживания, а объятия — слабость и несостоятельность. Великолепный дворец походил на клетку, а сложные золотые узоры на его одеждах крепко сковывали его, словно птицу, не давая улететь.
Притом он даже не видел неба и не знал, что существует иная свобода.
Скрип.
Дверь медленно закрылась, отрезав Сюй Цзи от этого зрелища.
***
…Бам!
Огромная дверь ударилась о стену, издав громкий звук.
Сюй Гуаньшэн, пошатываясь, ворвался в огромный склеп Юньпин-цзин.
За триста лет стены дворца оплели гигантские лозы, усыпанные зловещими синими цветами. Лозы густыми зарослями обвивали нефритовый гроб в самом центре.
Сюй Гуаньшэн был мокрым насквозь, его сердце бешено колотилось, словно пытаясь выпрыгнуть из горла. За триста лет он бывал здесь бесчисленное множество раз, но никогда с таким страхом и отчаянием, как сейчас.
Иншуан, который он никогда не выпускал из рук, с лязгом упал на пол.
Чем дальше шел Сюй Гуаньшэн, тем слабее становились его колени. Из последних сил он сделал несколько шагов к нефритовому гробу, и его тело, яростно дрожа, приблизилось, чтобы заглянуть внутрь.
Увидев, что же лежит в центре, Сюй Гуаньшэн застыл на месте.
Триста лет назад, вырвав тело Ду Шанхэна из рук Фэн Хуэя, Сюй Гуаньшэн в течение десяти с лишним лет безуспешно вызывал его душу, пока однажды не выплюнул сгусток крови прямо в формацию для вызова души, окончательно отказавшись от своих иллюзий.
...Словно в более далеком прошлом, когда на его руках постепенно остывали тела кровных родственников.
Он снова потерял все.
Дарованное Небом тело даже после гибели оставалось как у живого человека, словно просто уснувшего.
Сюй Гуаньшэн собственноручно уложил Ду Шанхэна в гроб. За триста лет бело-золотые даосские одежды, в которые он сам облачил своего шисюна, остались совершенно новыми.
…В гробу ничего не было, кроме одежды.
Лишь одна засохшая ветка персика.
Сюй Гуаньшэн долго смотрел на пустой гроб, затем, дрожа, прижал к груди те самые одежды.
Ливень обрушился, сбивая с персиковых деревьев целые гроздья цветов, но духовные деревья мгновенно покрывались еще более густыми и ярко-алыми соцветиями.
Шум дождя, монотонный и убаюкивающий, заглушал приступы рыданий, раздававшиеся в пустом склепе.
***
— У-у...
Ли Чаншэн не хотел жить.
Все его золотые слитки, накопленные за годы тяжкого труда по обману доверчивых, превратились в бумажные жертвенные деньги, да еще и в форме юаньбао[4] столицы Ю.
Ли Чаншэн безжизненно облокотился на стол, не желая шевелиться. Юй Цинцзянь поднялся с пола, потирая запястья, разболевшиеся от Защитного заклинания. Глядя на эту жадную до денег рожу Ли Чаншэна, он раздраженно произнес:
— А что не так с бумажными деньгами? В столице Ю и на них все можно покупать. — Он тут же добавил: — Сначала верни мне шестнадцать лянов и три вэня.
Ли Чаншэн не хотел двигаться. Он хотел умереть.
Юй Цинцзянь цыкнул на него, не желая видеть эту вялую умирающую физиономию:
— Ты стал чжансы в столице Ю, все твои активы естественным образом конвертировались в бумажные деньги, которые здесь в ходу. Это сделано для удобства, чтобы чжансы не приходилось лично бегать в казну менять деньги. Разве не стоит поблагодарить казну столицы Ю за такую заботу?
Ли Чаншэн: «......»
Ли Чаншэн с трудом собрался с духом:
— А где тогда мое золото?
— В казне столицы Ю. Когда захочешь воспользоваться, просто сходи и обменяешь.
Ли Чаншэн мгновенно выпрямился.
Ли Чаншэн ожил!
Перебирая бумажные деньги, он спросил:
— Эти бумажки можно использовать на черном рынке?
— Можно, — Юй Цинцзянь, прогнав лютых призраков, уселся рядом с Ли Чаншэном и, глядя на блестящие бумажные деньги, рассеянно поинтересовался: — Что хочешь купить?
— Траву Пили.
Юй Цинцзянь ничего не понимал в лекарственных травах:
— Она что, вкусная?
— Она для укрепления души, — у Ли Чаншэна вновь проявилась ломка. Он кусал мундштук своей курительной трубки и невнятно пояснил: — Моя душа вечно норовит сбежать, трава помогает немного укрепить ее.
Тут Юй Цинцзянь вспомнил странное состояние Даньтай Цуна. Оказывается, душа сбежала, вот он и лежал как мертвый, не двигаясь.
— А дорогая эта твоя трава Пили? — спросил Юй Цинцзянь.
Ли Чаншэн задумался:
— Дорогая? Не то чтобы. Тысяча лянов за полфунта. Вот только быстро сгорает, два месяца — и нет.
Юй Цинцзянь: «......»
«И это не дорого?!»
Ли Чаншэн, глядя на бумажные деньги, вдруг, словно что-то вспомнив, спросил:
— Раз уж я теперь человек столицы Ю, расходы на травы для укрепления духовной сущности может взять на себя казна? Хоть она и не очень дорогая, но у меня уже выработалась зависимость, и без травы через несколько дней у меня начинается зуд в зубах.
Юй Цинцзянь мрачно произнес:
— Мечтать не вредно. Этот тип, Лоу Цзиньюй, — скряга, с него ни копейки не вытащишь. Несколько лет назад в ведомство Усмирения Бедствий ударила молния, здание рухнуло, и до сих пор утверждение расходов не прошло.
Ли Чаншэн: «......»
«Неудивительно, что живут в развалюхе».
Юй Цинцзянь, видя, что Ли Чаншэн раздобыл деньги, а также оглядывая этот роскошный дом, меланхолично произнес:
— Чжансы, когда мы покинем этот отвратительный богатый особняк и вернемся в невероятно уютную развалюху ведомства Усмирения Бедствий?
Желудок Ли Чаншэна сводило спазмами. Он стискивал зубами мундштук трубки, терпя боль, внешне не выдавая ни малейшего признака дискомфорта. Он зевнул:
— Мне нужно поспать. Завтра утром зайдем поесть в «Суйваньфан» и тогда уедем.
Юй Цинцзянь ответил «ох» и сказал:
— Тогда я сначала схожу на черный рынок. Если будет трава Пили, принесу тебе немного.
— Хм, спасибо.
Юй-дажэнь встал, явно что-то желая сказать, но не решаясь.
Ли Чаншэн спросил:
— Что?
Юй Цинцзянь прочистил горло:
— Шестнадцать лянов, три вэня.
Ли Чаншэн: «......»
Ли Чаншэн вынул из шкатулки один слиток золота в виде бумажной купюры, щелчком отправил его Юй Цинцзяню и со смехом выбранил:
— Ты еще больший скряга, чем Лоу Цзиньюй. — Затем добавил: — Заодно принеси мне благовоний. Сдачи не нужно.
Глаза Юй Цинцзяня загорелись. Он с достоинством принял золото и лизнул его. Да, запах благовоний казны столицы Ю, деньги подлинные.
— Благодарю за награду, чжансы.
Юй-дажэнь, вполне удовлетворенный, удалился.
Ли Чаншэн убрал шкатулку. У него не было сил, словно вся энергия была чем-то полностью истощена. Собрав последние силы, он поднялся и направился в спальные покои, чтобы немного прибраться и лечь спать.
Ли Чаншэн, неся светильник, тихо отворил обшарпанную дверь. Но стоило ему обернуться, чтобы закрыть ее, как полумрак перед глазами сменился ярким светом многочисленных ламп, сопровождаемый шумом разговоров и запахом еды, ударившим в нос.
Ли Чаншэн: «?!»
Ли Чаншэн, все еще держа в руках тот самый старый светильник, озадаченно огляделся.
Он каким-то образом переместился из усадьбы Ли в невероятно оживленный ресторан. Отдельные кабинки были отгорожены ширмами. Ли Чаншэн подумал, не сбежала ли, часом, его душа снова.
Пока он пребывал в недоумении, к нему подошел слуга и с удивлением спросил:
— Вы не присядете?
Ли Чаншэн взглянул в сторону и вдруг остолбенел.
В кабинке стоял стол, заставленный дымящимися яствами. Фэн Хуэй, снова сменивший одежды, сидел там, с широкими черными рукавами, откинув шторку из бусин, и рассеянно наблюдал за центральной сценой ресторана.
Ли Чаншэн: «?»
«Погодите-ка… как я здесь оказался?»
Ли Чаншэн, все еще в полузабытьи, сел напротив Владыки Фэн. Слуга поставил перед ним миску постного супа и блюдо из мяса с вишней, налил вина обоим почтенным гостям и только потом удалился.
Фэн Хуэй осушил бокал, взгляд его по-прежнему был устремлен на сцену, а голос звучал равнодушно:
— Слушай.
Ли Чаншэн не понимал, зачем, но все же стал прислушиваться.
Это заведение, «Суйваньфан», славилось не только вкусной едой, но и нанятым сказителем, который эмоционально рассказывал истории, не боясь касаться любых романтических похождений.
Сегодняшняя тема была посвящена самому Владыке Фэн.
Тук!
Сказитель ударил деревянной колотушкой и с чувством возвестил:
— ...Говорят, Фэн-дяньчжу из дворца Юймин невероятно суеверен и при каждом важном деле непременно просит у чжу[5] зала Тунтянь погадать. Сегодня мы как раз об этом его гадании и поведаем.
Любовные интриги столицы Ю были довольно экзотичны для смертных, и все слушали с большим интересом, как увлекательную историю.
— Говорят, Фэн-дяньчжу при жизни был Драконом, одним из Четырех Духов: вещь неслыханная. И неизвестно, как он умудрился поссориться с Чун-цзюнем Шанхэном. Чун-цзюнь Шанхэн уже погиб, а этот Дракон все норовил ворваться в склеп столицы Сюэюй, пытаясь надругаться над телом. Неизвестно, откуда взялась в нем такая великая вражда. Позже его изгнали праведные культиваторы, и неизвестно, кто его убил. На седьмой день после смерти Чун-цзюня он пал, превратился в злобного призрака и был заточен во дворце Юймин. Ну а теперь, когда его убийцу вычислили в зале Тунтянь, естественно, он жаждет отомстить.
Ли Чаншэн слушал с большим интересом, но, кажется, кое-что заметил и с недоумением посмотрел на Фэн Хуэя.
Что-то не сходится.
Ду Шанхэн умер седьмого числа седьмой луны, Фэн Хуэй — четырнадцатого. Почему же тогда зал Тунтянь вычислил, что перерождение Ду Шанхэна — убийца Фэн Хуэя?
Временные рамки не совпадают.
Ли Чаншэну очень хотелось спросить, но он боялся, что если поверит этим выдумкам сказителя и задаст такой вопрос, то может разозлить Владыку Фэн. Поэтому он сдержался.
Потом нужно будет разузнать получше о дне смерти Владыки Фэн.
Аромат от множества блюд на столе разносился в воздухе. Ли Чаншэн мучился от голода. Фэн Хуэй, кажется, слушал сказителя очень внимательно и не собирался предлагать ему поесть.
— Кхм, — Ли Чаншэну пришлось применить свой козырь. С наигранным удивлением он спросил: — А что это такое?
Едва он произнес это, как Фэн Хуэй, даже не глядя на него, ответил:
— Хочешь есть — ешь. Или тебя покормить нужно?
Ли Чаншэн: «......»
Ли Чаншэн с достоинством заявил:
— Тогда мне придется покориться тирании Владыки Фэн и с неохотой съесть кусочек.
Фэн Хуэй наконец перевел на него взгляд.
Ли Чаншэн поднял миску с постным супом и неспешно отпил глоток. Желудку наконец стало немного легче.
Фэн Хуэй откинулся на спинку стула, наблюдая за изящными и утонченными манерами Ли Чаншэна, и медленно произнес:
— Когда доешь, Ли-чжансы, поговорим о возврате долга жизнью с помощью гундэ.
Ли Чаншэн: «............»
Ли Чаншэн замер.
Ха-ха, все пропало.
Неизбежное все же настало.
Авторские комментарии:
Чаншэн: Ха-ха-ха-ха-ха, гундэ, насчет этих гундэ... ха-ха-ха-ха, у меня они есть, кто сказал, что я не отдам? Ха-ха-ха-ха, кстати, можно бумажными деньгами расплатиться?
Минцзи: «?»
Следующая арка — совет Девяти Ведомств, начнется шабаш.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Сяньши (仙使) — почтительное обращение, титул «Бессмертный посланник», личный представитель или слуга высокопоставленного Бессмертного, действующий от его имени.
[2] Пин-эр (平儿) — уменьшительно-ласкательная, неформальная форма обращения к Ду Шанхэну в его детстве, сокращение от Ли Пин (离平) — его полного имени в прошлой жизни.
[3] Цзунцзы (粽子) — традиционное китайское кушанье, клейкий рис с начинкой, завернутый в листья (чаще всего бамбука или тростника) и перевязанный бечевкой, из-за чего имеет характерную треугольную или пирамидальную форму.
[4] Юаньбао (元宝) — традиционная форма золотых или серебряных слитков в Древнем Китае, также бумажных жертвенных денег. Имеет характерную форму лодочки с приподнятыми краями.
[5] Чжу (主) — здесь: глава, хозяин, владыка (титул).
http://bllate.org/book/14931/1411264
