Северный ветер, проносясь по галереям(1), издавал звук, похожий на стон. Фонари под крышей, обтянутые мягким дымчатым шелком(2), качались и дрожали, словно сами замерзли в этом лютом декабре.
Небо было грязным, как нестиранная тряпка, грубо брошенная над головами людей. Луна и звезды спрятались так надежно, будто пожалели для мира хоть каплю своего света.
Дверь во внутренний двор со скрипом отворилась. Несколько слуг торопливо вынесли медные тазы. Стоявшие снаружи рабы бросились их принимать, но, увидев таз, до краев наполненный темно-красной кровью, один из них вздрогнул — кровь едва не плеснула на землю.
— Аккуратней! — шикнул на него старший слуга, понизив голос. — Второй господин превыше всего ценит чистоту, не смей пачкать двор...
Голос его прервался, горло перехватило. Смертельно побледнев, он махнул рукой, приказывая всем убираться.
Из комнаты доносились сдавленные стоны, которые в ночной тишине звучали особенно безнадежно. Мучения длились уже три ночи. Когда же это кончится?
Красные свечи догорали одна за другой. Слой воска на золотых подсвечниках стал толстым, как лед, но никому не было дела до уборки.
— Гх... а-ах... — Хриплые стоны, прерывистые и тяжелые, доносились из-за плотных занавесей и роскошных ширм.
В отличие от ледяной улицы, в комнате было жарко до пота. Густой запах крови смешивался с ароматом увядающих бегоний — словно затяжной осенний дождь, пришедший погубить последние ростки жизни.
Чу Юй смотрел на балдахин над головой, расшитый золотыми нитями. «Пионы "Опьяненная яшма"...» — туманно пронеслось в его мыслях. Эти «цветы богатства и знатности» всегда казались ему слишком вульгарными. Разве сравнятся они с чистотой белого лотоса? Неудивительно, что Тот Человек их не любит(3).
Неудивительно...
— Ум-м... — Очередная схватка скрутила тело. Чу Юй мертвой хваткой вцепился в измятые простыни. Его живот высоко поднялся от спазма, но через мгновение силы покинули его, и он беспомощно рухнул на подушки.
Он потерял счет дням. Сначала он еще слышал наставления повитух, но потом перестал различать даже лица тех, кто сидел рядом. Иногда он терял сознание от боли, а когда приходил в себя, то едва помнил собственное имя.
Под его ладонями высоко вздымался живот — маленькое существо внутри продолжало беспокойно двигаться, причиняя муки, сравнимые с дроблением костей. Чу Юй смутно слышал, как лекарь шептал его старшему брату, что плод лежит неправильно, а сам Чу Юй слишком истощен прошлыми тревогами. Это были трудные роды.
В эти часы рядом с ним был только его родной брат — Чу Мин. Это он шептал слова утешения, он поил лекарством, вытирал пот и менял одежду.
А второй отец этого «маленького мучителя» за все три дня так и не соизволил явиться.
Чу Мин, чей лоб прорезала глубокая складка гнева, порывисто встал, собираясь выйти вон, но Чу Юй крепко схватил его за рукав. Его брат, всегда спокойный и светлый, словно чистый ветер, никогда прежде не был в такой ярости.
— Брат... — Голос Чу Юя был сорван. Каждое слово давалось так, будто рот полон кровавого песка.
Чу Мин наклонился к нему, прижавшись щекой к лицу брата, как они делали в детстве. И лишь тогда он услышал безжизненный шепот Чу Юя:
— Это... я сам виноват. Это мой путь.
С самого начала он выбрал не ту дорогу, и винить некого. Он пошел наперекор всем, и теперь, хоть и ненавидит Того Человека до глубины души, вынужден сам глотать плоды своего решения. Это то, что люди называют... возмездием.
Как только эта мысль промелькнула, новая волна боли пронзила чрево. Маленькая жизнь, слепая и невежественная, начала пробивать себе путь наружу, раздвигая кости. Для Чу Юя это превращение из «куколки в бабочку» было такой болью, что хотелось немедленно отдать жизнь, лишь бы всё прекратилось.
Он уже не видел расшитых пионов над головой. Не знал, как жалко и страшно выглядит сейчас. В голове билась одна мысль: «Если это кара, пусть я её и несу... Но при чем тут ребенок?!»
Слуги поместья Чжэньбэй до сих пор боятся вспоминать ту ночь. Тот предсмертный крик на рассвете, в котором смешались любовь, ненависть, обида и раскаяние... Он был таким страшным, словно плоть и кости рвались на части, а пепел развеивался по ветру.
Вместе с первыми лучами солнца раздался слабый детский плач.
Это был конец. И это было начало.
---
Примечания:
(1)Галереи (抄手游廊 /Chāoshǒu yóuláng) дословно «Галерея, [в которой можно] сложить руки в рукава» - это традиционный элемент китайской архитектуры. Это крытый переход (коридор), который идет вдоль стен внутри двора, соединяя разные здания (например, главный зал и боковые флигели).
(2)«Мягкий дымчатый шелк» (软烟罗 /Ruǎn yān luó) - Это очень редкая, дорогая и легкая ткань, напоминающая тонкую вуаль или туман. Такую ткань могли позволить себе только императорская семья или высшая знать (как в доме маркиза Цинь Чжэна). Обтягивать ею уличные фонари — это верх расточительства.
(3)Размышления про цветы: Чу Юй думает о том, что Цинь Чжэну нравятся «белые лотосы» (символ чистоты и, часто, невинных любовниц), а сам Чу Юй в этом браке — лишь «вульгарный пион», символ статуса и богатства, который мужу не нужен.
http://bllate.org/book/14870/1344128
