Вокруг стояла густая темнота. Юй Сяовэнь нащупал край кровати, завалился назад и, не раздумывая, стянул с себя одежду. Дальше действовал вслепую, на чистом инстинкте — сам себе помогал, будто не имел иного выхода. На этот раз накрыло особенно жестко: ладонь сразу увязла в собственной влаге.
Хлюпающие, липкие звуки били по ушам, мерзко отдавались в висках. В редкие просветления он всегда ненавидел их, потому что они были доказательством его убогой, патологической слабости. Но сегодня голова застряла в вязком тумане: даже стыда не осталось. Только одно чувство выжгло всё остальное — бешеное, рвущееся изнутри желание. Нужно было облегчение. Хоть немного. Хоть на крошечный вдох легче.
Движения становились всё быстрее, звуки — всё громче, будто они заполняли комнату, гремели в черепе. И вдруг — свет. Тонкая полоска прорезала темноту, Юй Сяовэнь, весь напрягшись, резко дернул шеей к двери. Щель расширилась, и в проеме обозначился силуэт. Тяжёлый шаг — и человек вошёл внутрь.
А.
Это сон.
Он сразу понял. Такое уже случалось раньше, когда в периоды течки не хватало лекарств, и он проваливался в липкие, тянущие полудрёмы.
Силуэт приблизился, сел рядом, движение сопровождал тихий скрип тумбочки — туда поставили что-то, но Сяовэнь не обратил внимания. Он продолжал рваться к облегчению, взгляд вцепился в лицо в полумраке.
— Пришел… — выдохнул он хрипло, почти обвиняюще, — почему так долго? Я тут уже полчаса сам мучаюсь.
Глаза напротив блеснули, но свет не зажгли. Тот только смотрел — прямо в него, сквозь тьму, будто прожигая насквозь.
— Юй Сяовэнь, сядь, — спокойно сказал Хозяин сна.
Сяовэнь дернулся, будто по команде, поднялся… но в следующее мгновение навалился на него сверху, с яростью и хаотичной жадностью, хватая всё подряд. Его пальцы скользили, рвались к коже, к ткани, к чему угодно, лишь бы ощутить.
Человек под ним резко перехватил ладони, сжал так, что суставы хрустнули от боли.
— Не трогай меня. Твой ингибитор на столе.
— …Ты серьёзно? — Юй Сяовэнь изогнул губы в кривой усмешке, глаза блеснули безумным отчаянием. — Когда есть ты, на хрен мне ингибитор?
Он рванулся вновь, но рука с хлёстким «пах» была отшвырнута. Безжалостно, как будто его порыв не стоил ничего.
— … — Сяовэнь надул губы, отведя взгляд. Сны ведь не всегда слушаются хозяина. Хочешь на восток — оно тащит на запад. Даже в собственных галлюцинациях Лю Кунъюнь оставался упрямым ублюдком: плод его фантазии, но и здесь он отказывался просто так подчиняться, словно нарочно лишал его облегчения.
Тогда Сяовэнь, не колеблясь, вытащил из кобуры пистолет. Щёлкнул предохранитель — звук резанул тишину. Он ткнул ствол прямо в шейную железу Хозяина сна, под самую челюсть.
— У меня сегодня всё хреново, — сказал он глухо, но с хриплой яростью, — очень хреново. Так что будь добр, повинуйся.
Взгляд напротив дрогнул. Человек будто и вправду опешил, замер на долгую секунду, не отвечая. Потом произнёс:
— Разве у вас, в уголовке, после смены не сдают оружие?
— Недавно спецоперация была. Я не сдавал. — Сяовэнь продолжал упирать ствол в чувствительное место, наклонился ближе и цапнул его за губу.
Горячее дыхание напротив сбилось, но ни единого звука он не издал.
Сяовэнь повторил укус, жёстче, а потом втянул его в поцелуй. Настоящий. У него не было опыта в реальности, но во сне всё проще: хочется — значит, берёшь. Нравится — значит, лезешь глубже. Этого хватало, чтобы утонуть.
Похоже, именно из-за оружия тот не решился оттолкнуть его всерьёз. Но пальцы впились в талию с такой силой, что оставили резкую, колющую боль.
Губы во сне оказались слишком вкусными, и Сяовэнь дрожал, будто сам растворялся в этом ощущении, ещё сильнее срываясь в безумие. Всё острее хотелось перейти к главному. Он ещё пожевал чужие губы, жадно, с нажимом, а потом упёрся ладонью в грудь, собираясь подняться. Язык дернулся — он случайно прикусил его зубами. Боль полоснула резко, до металлического привкуса крови.
Силуэт вдруг спросил, голосом низким, хрипловатым:
— Собираешься приказать мне трахнуть тебя?
Юй Сяовэнь ткнул стволом прямо в его железу, почти вдавил в кожу:
— А что ещё остаётся… Ты же всё равно не слушаешь…
— Я слушаю. Я сделаю, — прозвучало в ответ. Тот коснулся его липких пальцев, задержался на этом прикосновении, а затем медленно обхватил ладонью сам пистолет. Его голос стал ровным, почти спокойным: — Убери. Ты плохо соображаешь, это опасно.
Сяовэнь промолчал — и молчание было согласием. Его пальцы осторожно разжали, предохранитель щёлкнул, и оружие с глухим стуком полетело на другой край постели.
Оба сели. Их взгляды встретились в полумраке — ни один не отвёл.
— Мне нравится, когда я вот так, сверху, — Юй Сяовэнь кончиком пальца ткнул в воздух, почти задевая нос хозяина сна, и протянул шёпотом, заговорщически: — Но сразу нельзя. Надо сперва по-классике.
— Нравится… — после паузы уточнил тот. — Значит, ты часто так делаешь?
— Чушь полная! — Сяовэнь резко выдохнул ему прямо в лицо, будто плюнул словами. — Просто врач сказал, что только так можно пробить внутри эту долбаную крышку. — Он сложил ладони, изобразив «ракетный старт», и при этом был до ужаса серьёзен.
С Лю Кунъюнем из своих снов Юй Сяовэнь был откровенным. Потому что… считал, тот имеет право знать.
Хозяин сна нахмурился, задержался на секунду в раздумье и сухо заметил:
— Узкий или смещённый вход в репродуктивный канал у Омеги обычно связан с проблемами железы. У тебя что-то с железой?
В ответ Сяовэнь рванулся вниз, вцепился зубами в его подбородок, грубо, со злостью.
— Хватит болтать. Давай уже. Я хочу.
Он скользнул носом к железе под челюстью, втянул воздух жадно.
Феромоны Лю Кунъюня для него не имели запаха. Они были чистой эмоцией. И это было чертовски прекрасно: счастье, налитое до краёв, будто в вену вбросили нектар.
Глаза Сяовэня расплылись, жар волной прокатился по телу, волосы на руках и затылке поднялись дыбом. Жадность разрослась в манию. Он жадно облизывал железу, пачкал её слюной, уже пропитанной феромонами, будто лакомился запретным плодом.
Стыд исчез. Совсем. В реальности за такое обращение с чужой железой его бы стопроцентно ждали обвинения в насильственном домогательстве.
Сяовэнь захрипел, нос был забит, язык едва ворочался, но он всё равно умолял, цепляясь за кожу:
— Кормить меня… твоими феромонами. Моё тело. Дай ещё… больше…
Хозяин сна вдруг рывком впечатал его в матрас. Тяжёлый вес придавил грудь, так что кости жалобно затрещали. Горячее дыхание обожгло затылок, острые клыки коснулись кожи…
Но вместо укуса в плечо вонзилось другое. Короткий, почти беззвучный укол. Едва ощутимый, как комариный. Но знакомый до боли. Ингибитор.
— …Ты рехнулся? — Сяовэнь выдохнул с яростью и неверием. Даже во сне он никогда не видел настолько холодного, бездушного Лю Кунъюня. Чёрт возьми, колоть ингибитор в разгар такой сцены?! Это что, личная месть?
Он рванулся, отчаянно пытаясь выскользнуть, — хоть бы успеть закончить, пока волна не схлынула. Но зрение уже мутнело, сознание плавало, тело предательски не слушалось. Резкий рывок — и он почти рухнул на пол.
Лю Кунъюнь схватил его за талию, словно сработал рефлекс, и резко дёрнул обратно. Юй Сяовэнь грудью впечатался в его тело, выдох сбился от удара.
Холодный металл ременной пряжки впился в поясницу сквозь сбившуюся одежду. Чья-то ладонь скользнула вниз и жёстко перехватила его движение. Сяовэнь выгнулся, затрясся, сорвавшись на хриплый выдох, и не смог удержать рваный звук.
— Не издавай таких звуков, — последовал приказ, и сразу же его рот накрыли зубы. Укус — резкий, безжалостный, как наказание за непослушание.
Он терпел боль, а тем временем в комнате уже расползался тяжёлый запах. Феромоны Омеги — горькие, отчаянные, пропитанные стыдом и жаждой.
Хозяин сна прижал его намертво, не позволяя дёрнуться, держал до тех пор, пока в венах не начал работать ингибитор. Наконец силы покинули Сяовэня. Всё тело обмякло, и он, обессиленный, провалился в вязкий, беспамятный сон.
…
Шантажист спал беспокойно, вздрагивал, дёргался, словно гнался за кем-то даже во сне. Но Лю Кунъюнь толкнул его в плечо, грубо, без намёка на жалость.
Тот недовольно сморщился, приоткрыл светлые глаза. И сразу столкнулся с экраном телефона, поднесённым прямо к лицу. На дисплее шёл обратный отсчёт — тридцать минут до нуля.
Свет экрана выхватил из темноты его черты: усталое лицо, прищуренные глаза. Он перевёл взгляд на цифры, потом — на небо за тонкой занавеской, где уже серело утро. На миг застыл, будто что-то вспоминая, а потом ухмыльнулся с ленивым вызовом:
— Всю ночь копался в моём телефоне? Нашёл что-то интересное?
Лю Кунъюнь промолчал.
Шантажист резким движением выхватил телефон, спрятал его под одеяло. Но Лю Кунъюнь молча откинул край, взглядом придавил.
— Чёрт… — тот фыркнул, оттолкнул его ладонью, перевернулся на бок. Пальцы быстро нащёлкали пароль. Он вытянул руку с экраном и бросил коротко: — Готово.
Прошла минута тишины. И только потом Лю Кунъюнь сказал:
— Думаю, твой отсчёт — пустышка.
— С чего такие выводы?
— Потому что ты сам в упор не переживаешь насчёт сроков.
— А с чего мне переживать? — шантажист рассмеялся, грубо, в лицо. — Это же не моё видео, где я кого-то трахаю.
Лю Кунъюнь прищурился, веки опустились, и взгляд скосился в сторону — холодный, как лезвие:
— Но как только видео сольётся в сеть, ты потеряешь рычаг. А заодно и свою жизнь.
Он сказал это так буднично, будто констатировал прогноз погоды. Но внутри звучала уверенность: Лю Цинчуань не простит того, кто выложит запись. Это не угроза — это факт.
Улыбка сошла с лица шантажиста, осталась лишь тонкая, злая тень на губах. Он посмотрел снизу вверх, косо, будто нарочно выставляя себя ещё более вызывающим:
— Бла-бла. Срал я на твои страшилки. Тебе меня не прижать.
Лю Кунъюнь не ответил. Только продолжал смотреть на него холодно и молча.
Шантажист поднялся, лениво опёрся локтем о подушку, склонил голову набок и прищурился:
— Не веришь? Давай в следующий раз вместе посмотрим «великий момент», когда таймер дотикает. Полная версия ролика — ты ж её даже не видел, да?
Взгляд Лю Кунъюня стал ещё холоднее, сталь в глазах потемнела.
Тот снова рухнул в подушку, натянул одеяло до груди, будто собирался уютно устроиться в собственном цинизме.
— Знаешь, твой папаша с тем бородачом — это прям шедевр. Никогда бы не подумал, что этот Альфа в постели раздухарится похлеще Омеги.
Лю Кунъюнь скользнул взглядом по свежему постельному белью, на миг задержался, но ничего не сказал. Только молча поднялся, словно решив уйти.
— Лю Кунъюнь, — голос шантажиста настиг его в спину. — Иди-ка сюда.
Он остановился, обернулся.
Шантажист лениво поманил пальцем, требовательно, как будто дёргал за нитку марионетку. Лю Кунъюнь вернулся и сел на край кровати, спина прямая, движения сдержанные.
— Что ещё?
— Значит, то, что вчера ты меня подставил и связал — можно просто забыть? — в голосе шантажиста не было ни обиды, ни претензии. Лишь тянущийся яд.
Лю Кунъюнь на секунду задумался. Он знал: раз пароль введён, значит, тот не собирается в ярости уничтожать козырь. Но прощать тоже не намерен.
— А если не забыть — что дальше? Ты считаешь, я тебе что-то должен? Что я был не прав? — холодно произнёс Лю Кунъюнь.
Шантажист ухмыльнулся, глаза блеснули довольным огнём:
— О, уже начинаешь ерничать? Прекрасно. Я обожаю, когда ты срываешься. Ты тогда такой… милый.
Он натянул одеяло, прикрыв пол-лица, и приказал:
— Подойди. Поцелуй меня.
Лю Кунъюнь замер. Потом он опёрся ладонью о подушку, наклонился. Шантажист приподнял взгляд, встретился с его глазами.
Губы у него были всё ещё припухшие, будто помнили прошлую ночь.
Лю Кунъюнь отвёл взгляд в сторону, и вместо поцелуя лишь коснулся его щеки — быстро, холодно. И тут же отстранился.
— …Скажи. Скажи: «спокойной ночи, сладкий», — пол-лица скрывалось за одеялом, а голос шантажиста стал почти шёпотом.
Лю Кунъюнь приоткрыл рот, но закрыл обратно. Сжал губы в тонкую линию, бросил взгляд на светлеющее за окном небо:
— Уже светает. Какое ещё «спокойной ночи».
— Тогда скажи: «доброе утро, сладкий».
Пауза.
— …Доброе утро.
Он выждал пару секунд, напряжение застывало в каждом движении. Потом через усилие добавил:
— …сладкий.
— Вслух. Целиком, — требовательно повторил тот.
— Что?
— Поцелуй меня. И скажи: «Доброе утро, сладкий».
Лю Кунъюнь остался недвижим.
Шантажист хмыкнул, голос у него был ленивым, но в каждой ноте сквозила издёвка:
— Доктор Лю, как Альфа S-класса, вы демонстрируете такую потрясающую нравственность и уровень контроля в применении феромонов, что вам бы прям премию выписать.
Пальцы Лю Кунъюня судорожно сжались. Полезной информации он так и не добыл, зато собственный самоконтроль таял, границы терпения сдвигались всё ниже.
Он склонился, коснулся губами его лица — сухо, отрывисто.
— Доброе утро, сладкий.
Шантажист медленно втянул голову глубже под одеяло.
— Всё? — сухо спросил Лю Кунъюнь.
— Я ещё разберусь с тобой. Жди, — донеслось из-под одеяла.
Лю Кунъюнь поднялся и направился к двери. На полпути остановился, обернулся через плечо:
— Если тебе понадобится использовать власть семьи Лю, я, конечно, под угрозой вынужден буду помочь. Но в следующий раз не вздумай таскать своих дружков ко мне на работу.
…
Утро встретило его холодным светом и гулом рабочих часов. Сегодня у Лю Кунъюня было совещание. Войдя в зал, он получил дежурные приветствия, кивнул, сел за своё место. На столе уже ждала папка — утверждённые документы по эксперименту с новым препаратом.
Он раскрыл её… и в тот же миг застыл, взгляд врезался в строки, как в нож.
Файл оказался возвращённым — на обложке стояла жирная пометка об отказе от Военного ведомства и Минфина.
Лю Кунъюнь нахмурился, поднял глаза на ближайшего ассистента-лаборанта:
— Что это значит? Документ отклонили, и всё равно собираем совещание?
— Э-э… — тот заметно занервничал. — Я уже дважды ездил в Военное ведомство и Минфин, но там говорят, что директор Чэнь в командировке. В Манцзине его нет, всё никак не вернётся.
— Для подписи не обязательно лично директор, — холодно оборвал его Лю Кунъюнь. — Достаточно визы нижестоящих отделов. Ты что, не знал?
— Я… — ассистент скосил глаза, плечи вжались, он собрался что-то добавить: — Лю-чжужэнь… может, ещё раз позвонить?
Пауза повисла тяжёлой тенью. Лю Кунъюнь молчал несколько секунд, потом отрезал:
— Начинайте без меня.
Проектор загудел, кто-то начал доклад. А он вышел в коридор, шаги отдавались пустым эхом, и набрал номер Лю Цинчуаня.
— Заявку на новый препарат завернули, — сказал он без предисловий, едва услышал ответ.
На том конце послышался шелест бумаг. Потом спокойный, уставший голос Лю Цинчуаня:
— Начальник Чэнь и правда в отъезде. Но его дочь работает в Минфине. Ты можешь решить этот вопрос сам. Не обязательно по каждому пустяку обращаться ко мне.
— Что именно ты хочешь, чтобы я сделал? — голос Лю Кунъюня был ровным.
— Я? Я тебе что-то приказывал? — лениво отозвался тот. — Не надо вести себя так, будто я тебя к чему-то принуждаю.
Лю Кунъюнь молчал. Несколько секунд — тишина. Потом голос Лю Цинчуаня смягчился, приобрёл примиряющий оттенок:
— Сяоюнь, я ж тебе говорил, не гори ты так. Встретишься с девочкой Чэнь — заодно и подпишете. И дела решишь, и личное не пострадает.
— Где она? — холодно спросил Лю Кунъюнь.
После звонка его телефон завибрировал: помощник Лю Цинчуаня прислал адрес дорогого ресторана.
Лю Кунъюнь вернулся в зал заседаний. Сел. Лицо каменное, но телефон он кинул на стол с таким глухим стуком, что докладчик сразу оборвался на полуслове.
— Продолжайте, — коротко бросил он.
Телефон снова завибрировал. Лю Кунъюнь ткнул пальцем по экрану.
На этот раз это был не отец, а другой шантажист.
Он открыл сообщение.
Шантажист: Мать твою! Лю Кунъюнь, ты серьёзно?! Пока я в отключке был, ты меня насиловал? Ты вообще человек?!
«…»
Лю Кунъюнь: Ты ебанутый?
Печатать мат оказалось проще, чем произносить его вслух. И пережить — не так уж трудно.
Следующее сообщение.
Шантажист: [картинка]
В превью — кусок бледной кожи, линия талии.
Лю Кунъюнь сразу взял телефон в руки, быстро оглядел зал. Отодвинул стул, поднял экран вертикально.
На фото кожа с отчётливыми синевато-лиловыми пятнами.
Лю Кунъюнь нахмурился, пальцы застынули над клавиатурой. Потом всё же написал: Ты сам упал, когда по лестнице поднимался.
http://bllate.org/book/14474/1280593
