Никогда раньше Сюй Хуайтин так не говорил.
У Е Маня дёрнулись ресницы, он прикусил губу так сильно, что едва не прокусил кожу. Пойманный на месте преступления, с этой мерзкой баночкой в руке, весь раскрасневшийся, обиженный, растерянный — сам не знал, куда деваться. Щёки горели от стыда и ещё чего-то, горячего, липкого, от чего хотелось провалиться сквозь пол.
— Брат-Система, что мне делать?!
Он напрягся, ловя хоть какие-то слова в этом сбивчивом хрипе, что выдавала Система — одни обрывки, шипение и шум. Но сердце колотилось так громко, что не оставляло места для смысла.
Слишком поздно. Слишком страшно.
Он вдохнул, сглотнул, сжал ладонь, где ещё оставался след от чужих пальцев, и тихо, почти детским голосом пробормотал:
— Ничего… я всё исправлю. Я ещё всё успею поправить…
Ну подумаешь — не туда зашёл. Е Мань в голове уже строил новый план «Б»: найдёт нужную дверь, всё повторит, таблетки, что всучил Брат-Система, ещё не все ушли в дело.
— !@#%￥……！ — выдал Система, но больше ничего связного не прорвалось.
Молчание натянулось, как проволока. Сюй Хуайтин чуть ослабил хватку и резко развернул Е Маня к себе лицом. Ладонь легла на плечи, взгляд впился прямо в глаза — пустые, расплывчатые, но он смотрел так, будто мог видеть всё насквозь.
— Почему молчишь? — голос звучал лениво, растянутo, но под этой ленцой холодом поднималась сталь. — Испугался?
Е Мань всем телом чувствовал этот взгляд — тяжёлый, цепкий, такой, каким хищник выбирает, за что впиться зубами. Ему вдруг вспомнился какой-то фильм, где говорилось: если встретишь хищника — смотри прямо ему в глаза, покажи, что не трус. Он распахнул глаза пошире и попытался «зло» смотреть.
Глаза защипало от напряжения, и всё, что он услышал — усталое, раздражённое:
— Не строй из себя такого милого.
Взгляд Сюй Хуайтина упал чуть ниже, задержался на кончике его носа. Там красовалась свежая царапина, чуть подпёкшаяся и подсохшая, но всё равно красная. Он вспомнил, как этот дурак приложился лбом к полу в коридоре. Мысль о том, что Е Мань вечно где-то падает, обдирается и всё равно лезет под руки к кому не надо, почему-то раздражала до зуда.
— Я не строю! — Е Мань нахмурился и тихо буркнул. — Я и не пытаюсь…
Сюй Хуайтин держал его буквально на месте преступления. Рука в какой-то момент осталась пустой, и это странно кольнуло изнутри. Он скосил взгляд — увидел тонкие пальцы Е Маня, беспомощно повисшие у бедра. Потянулся и замкнул их в своей ладони. Только тогда стало чуть легче.
Он притянул его ближе, сжал руку так, что вдавил большой палец в мягкую ладонь — как немой приказ: не дёргайся. Глаза всё ещё упорно цеплялись за этот красный нос. Чем дольше смотрел — тем сильнее хотелось отругать, перевязать или хотя бы шлёпнуть за глупость.
— Отвечай. Кому ты хотел это подсыпать? — Голос Сюй Хуайтина всё так же оставался тихим, но цеплялся за каждое слово, как клещ за кожу. Он не собирался отступать — не сейчас.
Е Мань тяжело дышал, чувствуя, как пересыхает горло. Наконец собрал мысли в кучку. Где-то там, под дрожью и растерянностью, всё ещё сидел тот самый холодный расчёт — сделка есть сделка.
Любой, кто берётся за грязное дело, сперва пугается сам — его вот так и прихватило врасплох. Но теперь, когда взгляд этого живого Будды стоял прямо перед носом и резал кожу, он вспомнил, что бояться — бесполезно.
Он вдохнул глубже, почти упрямо:
— Мэн Яо.
Он и раньше срывал маску перед этим человеком — Сюй Хуайтин давно знал, кто он такой и чего стоит. Знал и о Чи Цзюэ. Оставалось только убедить его, что тронуть Мэн Яо — не преступление, а польза.
Стоило прозвучать этому имени, Сюй Хуайтин едва заметно затаил дыхание, пальцы сжались крепче — так, что Е Мань даже тихо всхлипнул от боли.
— Я хочу знать причину. Почему именно Мэн Яо? Ты влюбился в него? — Голос впивался под кожу, слова вырывали любую ложь.
Он резко замолчал, взгляд скользнул вбок, что-то лихорадочно перебрал в мыслях — и вдруг сказал с жёсткой уверенностью, будто только что вытащил улику из-под ногтей:
— Нет. Вы едва разговаривали. Ты не мог в него влюбиться.
Он подался вперёд ещё ближе, их лбы почти соприкоснулись. Брови у переносицы сошлись, голос стал колким, как осколки стекла:
— Или вы встречались за моей спиной? Когда? Где? — Вопросы сыпались, как острые осколки.
Он снова выдохнул, слова становились странно личными — так, что от них холодок пробирал по спине:
— Он уже любит другого. Ты не можешь любить того, у кого в сердце давно кто-то есть. — Глаза сузились, во взгляде проскользнуло что-то от волка, что не отпустит добычу, пока не будет уверен.
Е Мань в глубине души подумал, что этот человек уж слишком категоричен для человека, который сам редко пускает кого-то к себе близко.
Он не удержался — спросил тихо, почти шёпотом:
— А если в сердце у человека кто-то жил… но вместе у них не вышло… значит, он должен всю жизнь… один?
Сюй Хуайтин ответил резко, без паузы:
— Никто не должен быть один.
— Что?
Сюй Хуайтин смотрел прямо, взгляд был тяжёлый, будто весил целую ночь:
— Если не вышло — добьёшься. Заберёшь обратно. Даже если придётся вырвать из чужих рук.
Он на секунду замолчал, опустил голос и сказал ещё тише, почти глухо:
— Если не получится мирно — заберёшь силой. По-другому не бывает.
Е Мань застыл с приоткрытым ртом — не знал, что сказать. Такие слова звучали пугающе просто и страшно честно.
Сюй Хуайтин, заметив его ошарашенный взгляд, чуть отвёл глаза, как будто сам понял, что сказал слишком много. Пробормотал, будто оправдываясь:
— Ну, не сразу же… Никто не бросается с зубами…
Он чуть пожал плечами:
— Ну… почти никто.
Е Мань уже сам не понимал, куда их разговор свернул. Как из «зачем ты лезешь к Мэн Яо» всё превратилось в «кого хватать зубами и у кого отрывать». Он даже растерянно почесал затылок.
— Господин Сюй, — наконец попробовал он вернуть всё обратно, — мы ведь договорились: я вам помогаю рассорить Чи Цзюэ и Мэн Яо. Вот и всё. Я должен был вбить между ними клин.
Сюй Хуайтин выдохнул — ладонь, сжимавшая его руку, чуть ослабла. Но всего на секунду: пальцы тут же сомкнулись снова, так крепко, что костяшки побелели.
— Значит, ты его не любишь, — повторил он, будто закреплял для себя этот вывод.
А потом голос натянулся, стал резким, хищным, будто струна перед выстрелом:
— Значит, чтобы их рассорить, ты решил ночью вломиться к Мэн Яо в номер, подсыпать эту дрянь… А потом что? Лечь к нему под бок? Ты хоть понимаешь, чем бы это для тебя кончилось?
Он наклонился ещё ближе. В серых глазах сверкнул холодный отблеск — и Е Маню вдруг стало не по себе. Горячее дыхание накрыло слишком близко, и всё вокруг на секунду поплыло — волны били о борт, и вместе с ними качался он сам. Только теперь у него не было права упасть.
В другой ситуации он бы и упал нарочно — вскрикнул бы жалобно, дал бы понять, какой он бедный и слабый. Может, отпустили бы, пожалели бы — кто знает.
Но этот человек всё просчитал заранее. Пальцы легли ему на талию — крепко, надёжно, так что если ноги и подкашивались, то только внутри этих чужих рук.
Стоило ему хоть чуть дёрнуться, ладонь замыкалась сильнее, вжимая в кость наказанием и предупреждением.
Внутри всё зазвенело тревогой — сердце, Система, мысли. Опасность.
И в следующую секунду Сюй Хуайтин резким движением прижал его прямо к столу. Одна рука легла Е Маню под затылок — чтобы не стукнулся — а другая перехватила оба запястья и вдавила их в столешницу над головой.
Е Мань на миг вспомнил про весь свой «сценарий». По плану он должен был «соблазнить» красиво — изящно, мягко, намёками. А не оказаться вот так — в этой странной, почти нелепой возне.
Для этой «сцены» он выбрал самое «сексуальное», что только придумал по своей логике: дурацкие огромные пляжные шорты с цветами и сверху халат. Да и то — только потому, что заставить себя надеть что-то меньшее он так и не смог. Мэн Яо всё равно бы не стал разглядывать детали — да и Брат-Система тогда не возражал.
Теперь халат давно сполз и болтался где-то сбоку, а Сюй Хуайтин прижал его так плотно, что дёрнуться было просто некуда.
— Ты… отпусти… что ты делаешь… — Е Мань пытался вывернуться, но едва приподнялся, как застрял коленом между ножек стола. Сюй Хуайтин только ухмыльнулся и медленно — нарочно медленно — вдавил его обратно.
Деревянная столешница заходила ходуном, бокалы и бутылка лязгнули друг о друга — ещё чуть, и всё это хрупкое укрытие посыплется на пол.
Снаружи дождь забарабанил ещё сильнее, будто весь океан стучал пальцами по борту. Но внутри было только чужое тяжёлое дыхание — и его жалкая, почти комичная попытка упереться хоть локтем.
Сюй Хуайтин держал его легко, одной рукой — так просто, что не оставалось ни малейшей иллюзии: не вырваться.
Е Мань дёргался, пытался уползти хоть чуть-чуть, но только сильнее запутывался сам в себе — сбивался с дыхания, тяжело хватал ртом воздух, грудь ходила вверх-вниз.
Полурасстёгнутый халат расползся окончательно, волосы, которые он ещё недавно пытался пригладить, теперь липли к вискам, падали на глаза. Он зажмурился, прикусил губу и ощутил, как по длинным ресницам просочилась влага. Жалкая картина — будто кто-то уже успел растоптать и бросить.
А пошевелиться силой нельзя — ладони прижаты крепче прежнего. Всё, что осталось — это тонкий всхлип и злое, хриплое слово:
— Плохой… плохой человек…
Сюй Хуайтин задержал дыхание. На миг. Потом опустил взгляд на это тело — и вдруг подумал, что с ним явно что-то не так.
Вот же он — жалкий паренек под ним, растрёпанный, слабый. И именно сейчас, в этой растерзанной позе, он вызывал не жалость, а что-то совсем другое…
Пальцы Сюй Хуайтина дрогнули. Вместо того чтобы отпустить, как, наверное, стоило бы, ему вдруг захотелось ещё — ещё услышать, как он его обзывает плохими словами.
Он медленно рассматривал каждую деталь — от дрожащих ресниц до губ, от губ до острых ключиц. На одной — крохотная родинка. Глаза его сузились, кадык чуть вздрогнул.
Он склонился ниже — так медленно, что Е Мань не посмел даже вздохнуть. Ресницы вздрогнули ещё сильнее, дыхание застряло в горле.
И тогда — всего лишь лёгкий, почти обманчивый поцелуй в середину лба.
Сюй Хуайтин выдохнул ему прямо в волосы, голос стал таким низким, что едва ловился, но в каждом слове слышалась мягкая угроза:
— Если бы он сделал с тобой так… ты бы согласился? Или ты согласен только, когда тебя прижимают так, что не вырваться?
Е Мань распахнул глаза — растерянные, тёмные, мокрые.
Сюй Хуайтин замолчал на секунду, взгляд остался тяжёлым, прижимая ещё сильнее. И тогда сказал глухо, но так спокойно, что от этого мороз пробегал по коже:
— Если не можешь вынести — не смей даже пытаться лезь в это сам.
И вдруг всё внутри у него стало тихим — таким тихим, как море после шторма.
— Не… не должно случится ничего страшного… — пробормотал Е Мань, заикаясь и стараясь хоть как-то объяснить своё жалкое упрямство. — Я… я всё продумал… Если станет опасно… я ещё могу… убежать…
Сюй Хуайтин чуть наклонился, уголки губ медленно тронула ленивая насмешка:
— Правда? Ну так давай, беги. Дай посмотрю, как ты это сделаешь.
Его ладонь легко обхватила худенькие запястья Е Маня — тонкие, как две сухие веточки. Тело под ладонью было холодным, но его рука обжигала так сильно, что казалось, на коже вот-вот останется клеймо.
Е Мань попытался вяло дёрнуться, но только выдохнул и тихо, совсем по-щенячьи сказал, глядя снизу вверх:
— Уже не убежать…
Сюй Хуайтин коротко хмыкнул, почти усмехнулся и вдруг поднял его с ледяной столешницы, пересадил на край кровати. Е Мань не сопротивлялся — только тихо всхлипнул пару раз и покорно дал уложить себя на мягкое одеяло.
Сюй Хуайтин оставил его сидеть на самой кромке, а сам опустился на колени перед ним. Тёплая ладонь крепко обхватила лодыжку — худую, холодную, чуть влажную от пота. На корабле всегда душно, но когда включают вентиляцию на полную, этот худой дурак остывает быстрее всех. Теперь кожа на ощупь была совсем ледяная.
Стоило Сюй Хуайтину коснуться его ноги, как Е Мань дёрнулся — ступня рванулась прочь, как у пугливого зверька. Но рука тут же потянула её обратно, чуть сильнее, чуть увереннее.
— Сиди спокойно. Я только посмотрю.
На колене — свежая ссадина, не та мелкая царапина у носа. Длинные полоски крови медленно сочились из сбитой кожи, коленная чашечка уже краснела и наливалась жаром.
Если не обработать сейчас, к утру нога распухнет так, что встать будет пыткой.
Он и так всё видел — Сюй Хуайтину не нужно закрывать глаза, чтобы представить, как этот упрямый дурень ковылял сюда, цепляясь за стены, сбивая кожу о всё подряд. Жалко? Да сам не знает — жалко или злость только больше.
В наказание за это бессилие он сжал пальцы на тонкой лодыжке чуть крепче — Е Мань вздрогнул и едва слышно всхлипнул.
Сюй Хуайтин чуть склонился ближе, почти коснулся лбом его колена — голос выдохнулся низко, мягко, но так, что осадить и не дергаться хотелось сразу:
— Сиди тут. Я принесу лекарства. Жди. Я быстро.
На этом этаже медпункт всего за стеной — сбегать самому быстрее, чем гонять секретаря Чэня или кого-то ещё. Сюй Хуайтин выпрямился и шагнул к двери, не оглядываясь, но с лёгким хмыканьем, будто сам над собой посмеялся.
Он подоткнул одеяло вокруг Е Маня, медленно выпрямился и прищурился так опасно, что в комнате будто бы сразу похолодало.
— Если я вернусь и тебя здесь не окажется… — голос был тёплым, лениво растянутым, но под этим теплом скользила угроза, от которой по спине полз холодок. — Поймаю — и тогда сделаю с тобой такое, что всё, что было только что, покажется тебе детской сказкой. Понял меня?
Он наклонился ещё чуть ближе, так что дыхание коснулось щеки:
— Даже если заревёшь — не поможет. Скажи, что понял.
Е Мань судорожно кивнул, не поднимая взгляда, глядя куда-то в пол. Комната стихла. Остался только ровный шум кондиционера и тяжёлое, сбивчивое дыхание юноши. В голове всё путалось — слова не складывались в мысли.
— Брат-Система… прости… Меня арестовали… Я теперь никуда не денусь… — выдохнул он едва слышно в пустоту.
— %&*@……! — рявкнул Система в голове, злой и отчаянный.
Е Мань устало привалился затылком к изголовью. Глаза слипались, веки наливались тяжестью, но он упрямо держал их открытыми. Заснёшь — и всё, проснёшься один, а одному было страшнее всего.
Он тихо ждал, когда вернётся Живой Будда — и не заметил, как корпус судна вдруг вздрогнул, будто что-то снизу пнуло корабль всей своей мощью. Лампа над кроватью мигнула, дрогнула ещё раз — и с сухим щелчком погасла.
http://bllate.org/book/14464/1279766
