— …Брат-Система? — Е Мань с трудом разлепил ресницы. Ливень хлестал по обшивке так яростно, что казалось — по тонкому железу лупят сотни мокрых ладоней, требуя впустить их внутрь.
Глухой гул забивался в уши и отдавался где-то под рёбрами, перемешиваясь с липким страхом. Когда вокруг пусто, даже дождь звучит, как тяжёлый рокот собственного сердца — гулкий, вязкий, тошнотворный.
Мелькнула слабая мысль: может, позвать кого-нибудь, попросить помощи. Но едва появилась — тут же осела в темноте, как камень, не оставив за собой ничего, кроме ещё большей усталости.
Можно было бы просто выйти, дойти до круглосуточного магазинчика, посидеть под неоновой вывеской, уткнуться взглядом в свет и не думать ни о чём. Всё лучше, чем гнить здесь, в ледяной пустоте, будто кто-то запер его в тесном подвале и забыл о нём навсегда.
Но он не мог. Боялся лишний раз потревожить кого-то, показаться обузой. Глаза уже не понимали, где он на самом деле — то ли всё ещё качается на этом скрипучем судёнышке, то ли снова заперт в сырой комнатушке с облезлыми стенами и запахом плесени.
Никого рядом не было, некому было прогнать мысли, которые расползались по черепу, цепляясь за всё живое, пока маленький комок страха не распухал до удушающей тяжести. Е Мань буквально чувствовал, как с каждым выдохом уходит тепло, оставляя внутри только вязкий холод.
А Брат-Система молчал и не отзывался, и от этого становилось ещё хуже — значит, не хотел слышать, значит, обиделся, и всё, что он пытался сделать, снова обернулось провалом. Он всё испортил.
Он сжал губы до белых пятен, сидел неподвижно, вдавливаясь плечами в скрипучую стену, пока не почувствовал на языке привкус крови. Потом выдохнул, будто выдавливая из себя остатки смелости, и всё-таки тихо сказал:
— Брат-Система… скажи хоть что-нибудь… прошу тебя.
Теперь в его голосе не было ни требования, ни упрёка — лишь осторожная, почти невесомая просьба, похожая на царапину по чужому сердцу. Но в ответ раздался только неумолчный дождь и звенящая пустота, заполняющая его изнутри.
Е Мань наконец пошевелился. Вцепился пальцами в одеяло — то самое, которое этот живой монстр заботливо подоткнул под него, тяжёлое, толстое, но странным образом не дающее тепла. В полной темноте он, шатаясь, поплёлся наощупь, натыкаясь плечом то на холодную стену, то на острый угол стола.
Он не слышал, как в тот же миг Брат-Система чуть не срывал голос, ломая динамики — визжал в мегафон, бил ладонями по панелям, хватался за кнопки, надеясь пробиться сквозь этот вязкий гул. Всё зря. Шум лишь гудел внутри Е Маня, ещё глубже вдавливая остатки звуков куда-то под рёбра.
Система, будь у него волосы, давно бы рвал их клочьями. Он видел, как Е Мань, почти машинально, пробирается к шкафу, нащупывает дверцу и, будто делал это тысячу раз, юрко забирается внутрь — свернувшись клубком, прячась в темноте, словно в старой норе.
Мальчик-Система ждал, что сейчас Е Мань зарыдает, начнёт шептать проклятья, стучать кулаками по стенкам шкафа. Но вместо этого тот лишь глухо проворчал что-то под нос — недовольно, устало, без слёз и без жалоб, как человек, который слишком давно привык, что кричать бессмысленно.
Если бы его спросили, зачем он лезет туда, он бы пожал плечами: «Ну а для кого рыдать, если вокруг пусто? Некому и пожалеть. Значит, и спектакль ни к чему». Разве что совсем уж невыносимо станет.
Когда он устроился в шкафу, поджав ноги и уткнувшись лбом в жёсткий угол, Брат-Система вдруг замолчал, слова застряли где-то между строк. Он вспомнил, как совсем недавно Е Мань улыбнулся и тихо пробросил, что боится засыпать один, просил — «Останься со мной, побудь, расскажи хоть что-нибудь», цеплялся за него ночами, требовал читать сказки до самого утра. Тогда это казалось игрой, лёгким капризом, поводом подразнить.
А оказалось — не шутка.
Щёлк.
— Е Мань! Подожди, не засыпай! Я сейчас… я сейчас начну тебе читать… — он в панике раскрыл папку с пометкой «Специальные сказки для Е Маня» и судорожно стал перебирать файлы, стараясь не дать тишине затянуть его слишком глубоко.
…
Дверь приоткрылась, и внутрь шагнул кто-то в мокром дождевике. На пороге остановился один из членов экипажа — скинул капюшон, провёл рукой по мокрому лицу и, переводя дыхание, доложил:
— Молния ударила по корпусу. Без серьёзных последствий — часть проводки оплавилась, поэтому выбило свет. Резервный генератор уже гоняем, электрики работают, к утру всё восстановим.
Он отряхнул капли с рукава и посмотрел на секретаря Чэня:
— Под самый край циклона зацепило. Не повезло.
Секретарь Чэнь кивнул, без лишних эмоций:
— Я передам господину Сюй. Молодцы, что быстро справились. Пусть капитан выпишет всем премию — ночь на ногах всё-таки.
— Да ладно, пустяки! — тот хохотнул, ещё раз вытер лоб рукавом и быстро юркнул обратно в коридор.
Сообщение дошло до Сюй Хуайтина почти сразу. Он взглянул на экран, не сказал ни слова, только сжал в руке упаковку с лекарствами так, что захрустел пластик, развернулся и молча направился обратно к каюте.
Когда он открыл дверь, внутри по-прежнему стояла кромешная темнота, но лунный отсвет пробивался сквозь тонкую щель в занавеске — этого слабого света хватило, чтобы разглядеть пустое место на кровати. Там, где должен был сидеть юноша, зияла скомканная пустота.
Комната вдруг показалась Сюй Хуайтину слишком тесной и странно глухой. Самая большая каюта на всём лайнере, с добротной мебелью, дорогими шторами — и негде спрятать человека. Один взгляд — и всё становится до смешного очевидно.
И в ту же секунду в памяти всплыло, как всего пару часов назад Е Мань тихо лепетал что-то о том, что выследит Мэн Яо и подсыплет ему снотворное. На лице Сюй Хуайтина ничего не дрогнуло, но взгляд стал густым, как ночь за окном, и таким же холодным.
Секретарь Чэнь только успел выяснить, что в машинном отсеке всё под контролем, когда телефон в его кармане задрожал от входящего вызова.
— Сними записи с камеры у моей двери. И ещё — отправь кого-нибудь проверить комнату Мэн Яо. Пусть…
Глухой стук, будто что-то мягкое ударилось о стенку. За ним — короткий, чуть слышный стон, как будто из человека вырвали остаток дыхания.
— Господин Сюй? Что случилось? Так что мне с Мэн Яо…?
— Забудь, — голос Сюй Хуайтина был уже где-то ниже человеческого, глухой, ровный. — Нашёлся.
Он тут же сбросил звонок. Чэнь так и застыл с телефоном у уха, уставившись в пустой экран, не понимая: кто нашёлся? И где?
…
Сюй Хуайтин распахнул дверцу шкафа.
Ровно в тот момент где-то щёлкнуло — резервный генератор запустился, лампы моргнули, и комната медленно наполнилась жёлтым светом. Сюй Хуайтин на секунду замер, словно воздух застрял у него в горле.
Перед ним, забившись в самый угол, свернувшись калачиком, сидел юноша. Голова опущена так низко, что лоб упирается в холодную стенку шкафа, а всё тело спрятано под тяжёлым одеялом, которое он тщетно натянул до самого носа. Чёлка слиплась, сползла на лоб и отбрасывала мягкую тень под глазами.
Он спал так тихо, что казался почти бездыханным. Дыхание слабое, едва уловимое — казалось, одно неловкое движение может стереть его след с лица земли. Даже под одеялом он всё равно мелко дрожал, словно холод въелся так глубоко, что и шерстяные стены шкафа его не сдержали. В мягком свете кожа подрагивала прозрачностью — бледная, мраморная, с тонкими голубыми прожилками вен, просвечивающих на шее, на запястьях, у самого виска.
Сюй Хуайтин опустил коробочку с лекарствами, выдохнул и медленно, так осторожно, будто боялся треска хрупкой фарфоровой куклы, подхватил Е Маня под колени и под плечи. Тот оказался таким лёгким, что в руках он чувствовался не живым телом, а пустой, едва тёплой подушкой.
Подняв его, Сюй Хуайтин выпрямился, шагнул к кровати и сел на край, не отпуская. Прижал юношу к груди чуть крепче, но всё так же бережно — будто одно лишнее движение могло распугать это редкое, крошечное дыхание.
И удивительно — тот самый мальчик, который ещё минуту назад прятался от всего мира в тесном шкафу, стоило лишь коснуться его теплом, сам тихо двинулся, доверчиво устроился у него на руках и замер, прильнув щекой к его груди, словно боялся, что это тепло исчезнет.
Сюй Хуайтин чуть помедлил, поправил одеяло, подправил его согнутые руки, легко подталкивая, чтобы Е Мань устроился удобнее, не морщил лоб так жалобно. Слова у него редко бывают острыми — всё, что у других выходит в крик и ругань, у него прячется между бровями и тонкими складками губ.
За окном всё так же шёл дождь, и во сне Е Маня тоже лил дождь.
Снилось ему, будто он заброшенный котёнок, прижавшийся в сырой картонной коробке. Дождь медленно пробивал промокший картон, стекал по шерсти, впивался под кожу ледяными каплями, заставляя дрожать всё сильнее.
И когда он уже почти поверил, что замёрзнет насмерть, вдруг кто-то накрыл его мягким, ровным теплом — таким настоящим, что он тут же ткнулся туда носом, уткнулся щекой, прижался так крепко, как только мог, и выдохнул тихо, почти мурлыча от облегчения.
Но даже во сне он понимал — этого мало. Этого тепла ему всегда будет мало.
Сюй Хуайтин смотрел на этого юношу, который теперь устроился у него на груди так уверенно, будто никогда и не собирался отлипать. Стоило лишь взглянуть, как Е Мань во сне снова нахмурился, нетерпеливо дёрнул его за рубашку, и едва он не уступил — тут же раздалось капризное, чуть слышное повизгивание, словно виноват был вовсе не он, а Сюй Хуайтин вдруг стал самым жестоким человеком на свете.
Пришлось перехватить тонкие, цепкие ладони и тихо, почти увещевающе шептать в макушку:
— Сначала — лекарство. Потерпишь чуть-чуть, потом сам всё снимешь.
Сколько он так его уговаривал — непонятно, то ли тот всё-таки поверил, то ли просто устал и сдался, но Е Мань наконец затих, позволяя осторожно заняться коленом. Сюй Хуайтин обработал рану, подержал ладонью чуть дольше, чем нужно, давая мази впитаться, и только потом отпустил его руки.
Но стоило ослабить хватку, как этот ночной зверёныш тут же нырнул обратно — прижался всем телом, тёплым, чуть дрожащим, ворочаясь и ворча сквозь полусон:
— Колется…
Сюй Хуайтин усмехнулся едва заметно, уголком губ, провёл пальцами по его щеке, заправил слипшуюся прядь за ухо и тихо выдохнул прямо в это самое ухо, чуть горячее, чем нужно:
— Колется? Потерпи.
Ну а кто виноват? Кто виноват в том, что теперь этот мальчишка так сладко сопит у него под рукой?
Всю ночь Е Мань трепал ему нервы — качка, тошнота, вдруг обиженный шёпот: укачивает, мутит, пить хочется, «я сейчас вывернусь» — и каждый раз, едва отвернёшься на минуту, поворачиваешься обратно — а этот тёплый комок уже снова забился в шкаф, свернулся и исчез.
Пришлось держать его при себе, как дорогой брелок, цепкий и упрямый — повесил на себя и таскай, если не хочешь потом выковыривать его по углам. Так и дотянул до рассвета, наконец уложил этого маленького домовёнка обратно под одеяло и хоть на пару часов смог слушать его ровное, почти спокойное дыхание.
Сюй Хуайтин подпер голову рукой, глядя, как тот спит — такой тихий, неуловимый, но всё равно прижатый к нему, как к последнему островку тепла. Он лениво хлопал ладонью по его боку, будто убаюкивал заново, медленно, почти нарочно затягивая ритм. Потом наклонился ближе.
Пора бы и плату взыскать.
…
Е Мань выспался так, как не спал, наверное, с прошлой весны — крепко, тепло, без единого кошмара. Когда он открыл глаза, за окном уже было светло, дождь смолк, и в комнате стояла почти непривычная, плотная тишина.
Он вынырнул из-под одеяла, сонный, моргая медленно и глупо, не сразу понимая, где он вообще оказался.
Где-то у него в голове хмыкнул Брат-Система, голос у него был усталый, будто у ребёнка, которого ночью выдернули из кровати:
— Хозяин, на всякий случай напоминаю: ты провёл всю ночь в комнате Сюй Хуайтина.
Обрывки ночи вернулись, будто кто-то мотнул плёнку назад — дрожь шкафа, тяжесть чужих рук, тёплая грудь под щекой. Система шепнул уже почти жалобно:
— После того, как ты заполз в шкаф, он тебя вытащил. А потом ты вцепился в него так, что не отпускал до самого утра. Чуть не задушил, между прочим.
Это прозвучало так, словно мальчишка жалуется родителям, что его самого закрыли в чулане и забыли.
— М-м… — только и промычал Е Мань, снова уткнувшись лицом в одеяло, будто там было безопаснее.
Через пару секунд он всё же вынырнул, нахмурился и, не глядя никуда, пробормотал недоверчиво:
— Я правда так крепко держал?
— Правда.
— Я не знал… — выдохнул он глухо, проводя языком по пересохшим губам. — Никогда такого не было.
И правда — откуда бы взяться? Раньше он мог просидеть в шкафу хоть до утра — и никто бы не открыл дверцу, не вытащил наружу, не забрал под одеяло, не прижал к груди.
Он заёрзал на кровати, будто простыни под ним вдруг раскалились добела — не знал, куда деть руки, куда деть ноги, каждый нерв под кожей жалился и подрагивал. Вспоминать ночь он не хотел ни за что: задание провалил, хлопот своему Живому Будде устроил столько, что теперь, может, тот и вовсе возненавидит его или решит — надоел.
Е Мань прижал ладони к вискам, вынырнул из одеяла лишь на секунду — и тут же нырнул обратно, укутываясь в этот тяжёлый кокон, где хотя бы можно было самому себе соврать, что всё ещё можно успеть.
— Брат-Система… ничего страшного! — выдохнул он, шёпотом, горячо. — Мы ведь всё ещё на корабле, да? Ещё одна ночь в запасе есть! Ну и что, что не получилось с первого раза… Сценарий ведь не запрещает пробовать снова! Мы ещё сто раз попробуем, правда?
Система вздохнул — коротко, с такой тихой жалостью, будто хотел спрятаться куда-то ещё глубже и больше не вылезать:
— Может, не надо больше пробовать?..
Глаза Е Маня тут же заблестели, он распахнулся из одеяла так резко, будто задыхался внутри:
— Брат-Система! Не сдавайся раньше времени! Я всё исправлю. Обещаю.
Лучше бы ты не исправлял… — подумал Система, но вслух не рискнул.
Из ванной донёсся плеск воды — и вот Сюй Хуайтин вышел, прохладный пар ещё цеплялся к его коже, капли лениво стекали по ключицам под тонкую ткань рубашки. Первое, что он увидел — посреди широкой постели в одеяле снова свернулся упрямый комок, будто за ночь ничего не изменилось.
Он подошёл, посмотрел сверху вниз, выдохнул через зубы и спокойно позвал:
— Е Мань.
Мысленно отсчитал до пяти — и правда, одеяло дрогнуло. Юноша вынырнул, голова опустилась, плечи съехали вперёд, будто он уже слышал приговор и готов был к самому худшему.
— То, что ты пытался сделать ночью, — больше не повторяй, — сказал Сюй Хуайтин так ровно, что от этого становилось только холоднее.
Е Мань сжался ещё сильнее, губы так плотно прикусил, что те побелели:
— Я клянусь… больше не буду подсыпать Мэн Яо лекарства.
Сюй Хуайтин чуть склонил голову, глядя на него так спокойно, что под этим взглядом хотелось провалиться обратно под простыни и не вылезать:
— И никому другому — тоже.
— …Ох… — выдохнул Е Мань тихо, почти жалобно, как мокрый котёнок, у которого забрали последнее убежище. Спорить не посмел.
Сюй Хуайтин едва слышно вздохнул, опустил взгляд на то, как край одеяла предательски подрагивал:
— Приведи себя в порядок. Поешь. Через пару часов подойдём к берегу. Ты ведь ждал сегодняшний салют?
А он правда ждал. Ещё когда поднимался на борт, краем уха подслушал, что в день прибытия устроят фейерверк — и носился с этой мыслью, как с крошечным сокровищем. Потому что фейерверк всегда разный. Потому что он яркий, и значит, хоть на пару минут раскрасит всё вокруг — небо, воду, даже самый серый день.
Если подумать, это ведь и правда почти единственная радость, что ещё оставалась у него в жизни: этот фейерверк, что вспыхнет над морем хоть на миг. Эта ночь, что не обернулась катастрофой. Этот человек, который не стал добивать его упрёками за провал — если верить Брату-Системе, он всю ночь сидел с ним, согревая и убаюкивая, пока тот цеплялся изо всех сил.
Живой Будда всё-таки хороший человек.
Сюй Хуайтин уже собирался пойти за чистой одеждой, но едва успел шагнуть к шкафу, как почувствовал лёгкое, почти робкое движение за спиной — кто-то осторожно потянул его за край рубашки. Он обернулся.
На кровати Е Мань, полусидя под тяжёлым одеялом, всё ещё держал его за подол, сжал пальцы так, будто боялся, что стоит отпустить — и всё исчезнет.
— Не уходи пока… подожди чуть-чуть, — выдохнул он и неловко подполз ближе к самому краю матраса.
Он нащупал на прикроватной тумбочке блок липких листков, сорвал один. Руки предательски дрожали, движения выходили корявыми — при чужих глазах пальцы у него всегда жили какой-то своей жизнью. Но он не остановился: чуть морщась, сбился пару раз, переделал, сложил заново, едва не вспотел от старания, но всё довёл до конца.
Когда он разжал ладони, там расправился маленький бумажный кролик — смятый, с чуть кривыми ушами, но всё равно кролик. И в этом смятии, в этих кривых ушах жила какая-то живая, домашняя теплота — так не складывают что-то пустое.
Е Мань осторожно встал на колени, подался вперёд, будто боялся дышать громко — и протянул Сюй Хуайтину своё крохотное сокровище.
— Вот… это тебе, — сказал он почти шёпотом, так тихо, что слова растворились бы в воздухе, если бы не цепкий взгляд снизу вверх.
— Это… благодарность.
Он успел добавить торопливо, будто боялся, что его остановят или рассмеются:
— Только не смейся! Он может и ничего не стоит, но он на самом деле волшебный. Всем, кому я дарил кролика, всегда хоть чуть-чуть, но становилось веселее.
Что ещё он мог ему подарить? Человеку, у которого и так есть всё, что угодно. Что можно дать тому, кому ты даже своё имя не решаешься произнести вслух без разрешения?
Он выдохнул медленно, будто окончательно сдался, отдавая всё, что мог:
— Надеюсь, тебе будет весело…
Сказал это так серьёзно, старательно выговаривая каждое слово, что уши у него сами вспыхнули жарким румянцем. Но руки не дрогнули — бумажный кролик всё так же торчал на вытянутых ладонях, нелепый, но важный.
Сюй Хуайтин смотрел на него молча, и в этот момент внутри у него что-то резко и глухо бухнуло.
http://bllate.org/book/14464/1279767
