Художественная выставка Юй Сяошаня называлась «Любовь и боль». В день открытия антураж был на уровне: светская элита, искусствоведы, журналисты. Даже Лян Цзай приехал.
С ним — целая свита охранников, а сам Юй Сяошань лично сопровождал его по залу. Почётное лицо, не иначе. Я заглянул за его спину, но Пэй Хуаньчэня так и не увидел — значит, в этот раз он не приехал.
— Ищешь Хуаньчэня? — Лян Цзай заметил, как я вытягиваю шею, и напрямую спросил.
Я не ожидал, что он меня вообще помнит. Или хотя бы знает, кто я. Смущённо отозвался:
— А… он… у него всё в порядке? Я давно его не видел.
— Дует губы, как ребёнок. Просится обратно учиться, — с некоторой усталостью сказал Лян Цзай и повернулся к Юй Сяошаню: — Современную молодёжь не перевоспитать. Что не по их — сразу в голодовку. Ни ест, ни пьет, только чтобы доказать свою правоту. Голова кругом.
— Про прогульщиков я слышал, а вот чтобы кто-то так рвался в школу — редкость, — Юй Сяошань отпустил шпильку, но с Лян Цзаем держался вежливо, даже с оттенком доброжелательности на лице.
Поразительно: двух сыновей семьи Лян он воспринимал совершенно по-разному. Одного ненавидел до желания содрать кожу, другого — почтительно называл почти благодетелем.
— Я сам редко бываю дома, — Лян Цзай снова бросил взгляд на меня. — Наверное, ему скучно. Сходи к нему как-нибудь. Он тебя увидит — точно обрадуется.
С этими словами он и Юй Сяошань продолжили обход выставки.
Сегодня моя задача заключалась лишь в том, чтобы следить за порядком, а не разносить макаруны и пряничные улыбки, так что было куда проще. Когда они ушли, я выбрал противоположное направление и влился в поток посетителей.
Меня затянуло в световой лабиринт Красной нити.
Он был выстроен из зеркал и светодиодов. Стоило сделать шаг внутрь — как будто проваливался в чужую реальность, сплетённую из красных линий. Они вились, пульсировали, переплетались, словно были живыми. От этого зрелища кожа покрывалась мурашками.
Постепенно люди растворились в лабиринте — я остался один. Каждый раз, когда заходил в тупик, на зеркале передо мной вспыхивала надпись: You died. Как в хоррор-квесте. Брр.
Не знаю, везло мне так или лабиринт и впрямь невзлюбил меня, но я плутал довольно долго. Уже начал злиться, когда впереди внезапно открылось пространство — полукруглая ротонда.
Я вспомнил, что при сборке лабиринта мельком видел схему: где-то внутри спрятана «пасхалка». Её удаётся найти не каждому.
В самом центре — огромный прозрачный экран, опутанный Красной нитью. Он делит круглое помещение надвое. Только если два человека одновременно коснутся специальных меток по обе стороны стекла, нити исчезнут, и на экране всплывёт новая надпись: You recovered — «Вы исцелились».
Это была не просто игра на выживание. Это был намёк: дело не в бегстве. Правильный выход — в исцелении.
Я подошёл к экрану. За ним, в полумраке, смутно обозначилась чья-то фигура.
Я приложил ладонь к отмеченному месту. Красные нити вздрогнули, как от удара, дёрнулись — и начали осыпаться. Через секунду они рассыпались в белые хлопья, словно снег.
Надпись You recovered вспыхнула надо мной. Я замер, чувствуя странную, тихую победу, и вгляделся в лицо по ту сторону стекла.
Это был Шэнь Унянь.
Наши пальцы соприкасались через экран. Он смотрел вверх, на слова You recovered, и, кажется, даже не замечал меня.
А я-то думал, он занят гостями… А он — здесь, в интерактивной зоне. Как ни в чём не бывало.
Я не стал его окликать. Он смотрел на надпись — я смотрел на него.
Он был слишком сосредоточен. Всего два слова, легко считываемые за долю секунды, — а он смотрел, будто читал поэму. Будто вчитывался в них до самого дна. Наконец, словно вырезав эти буквы в собственном сердце, он отвёл взгляд — и неожиданно встретился со мной глазами.
— Чжун… Ай? — произнёс он моё имя с такой неуверенностью, будто сомневался, существую ли я на самом деле.
— Это я, — я улыбнулся и шагнул ближе, чтобы он мог меня разглядеть. — Вот уж совпадение — встретиться именно здесь.
Он медленно поднял руку и, через экран, кончиком пальца провёл по контуру моего лица.
— Да… совпадение.
— Значит… — я запнулся. В такие моменты слова будто переставали слушаться. — Значит, мы связаны?
Он молчал. Смотрел, не отводя глаз. Тишина затягивалась, и чем дольше она длилась, тем сильнее я терял уверенность. Словно сжимался изнутри.
— …разве не так?
В этот момент надпись начала исчезать. Красные линии поползли вверх по стеклу, как кровь. Но прежде чем они снова затянули экран, он успел произнести:
— Да.
Этого слова было достаточно, чтобы я непроизвольно улыбнулся. Хотел ещё что-то сказать, но за спиной послышались шаги — к зоне подошли другие посетители.
— Я пошёл! Увидимся снаружи! — крикнул я и поспешно вышел из ротонды.
Выход из лабиринта оказался совсем рядом. За ним начинался коридор с серией инсталляций, посвящённых синдрому Красной нити.
На фоне гигантских композиций они казались скромными, почти незаметными. Людей было мало. И я сразу заметил его — Фан Сюй стоял один.
Он явно подготовился: волосы аккуратно зачёсаны, подбородок гладко выбрит, на нём белоснежная китайская рубашка с тонкой, почти ювелирной вышивкой.
Он стоял перед тёмно-красной инсталляцией и так внимательно вглядывался в неё, что не сразу заметил моё приближение.
— Господин Фан… — тихо окликнул я.
Он обернулся. Его глаза были красными — казалось, он недавно плакал.
— Чжун Ай… — Фан Сюй отвернулся, быстро вытер глаза рукавом. — Учитель что-то хотел мне передать?
— Нет-нет, просто увидел вас и решил поздороваться, — я отвёл взгляд, чтобы не смущать его, и перевёл внимание на картины. — Это Юй-лаоши сам писал?
По фактуре было похоже на масляную живопись.
— Мы с учителем доделывали их вместе, — ответил Фан Сюй. — Но эскизы остались ещё от Юй Ло. Жаль было держать их в столе. Я предложил продолжить — и мы с Юй Сяошанем потихоньку завершили серию.
Юй Ло, сын художника, с детства был обречён соответствовать. Пока другие учились держать палочки, он уже держал кисть. В семь лет начал заниматься у мастеров. Но сам он живопись не любил. Для него это было не выражение — обязанность. Навязанная, неизбежная, чужая.
— Учитель всегда был с ним строг. Никаких увлечений вне рисования. Ни шага в сторону. Юй Ло почти никогда не говорил, что ему действительно нравится. Пока не появился Лян Вэйжэнь… — голос Фана дрогнул. — Почему это должен был быть именно синдром Красной нити? Почему — именно Лян Вэйжэнь?
Я наклонился ближе к табличке под картиной. Действительно — под ней значились три имени. Раньше я этого не замечал.
— Эти картины…
Я хотел продолжить, но в этот момент у входа в зал поднялся шум.
Мы с Фан Сюем переглянулись и одновременно поспешили туда.
Похоже, провокация Фана сработала — Лян Вэйжэнь явился. И не один. С ним были семь или восемь охранников — мрачные, настороженные. Он не успел войти, как тут же наткнулся на Лян Цзая. Между ними вспыхнула ссора.
— Не думай, что я не знаю, кто все эти годы подкармливал этого старого черта! — Лян Вэйжэнь сверлил Ляна Цзая злым, обжигающим взглядом. — Я молчал, закрывал глаза — и ты решил, что тебе всё можно? Что можешь сесть мне на шею?!
Вблизи он выглядел иначе. Уставший, постаревший. У висков пробивалась седина, тонкие морщинки легли у глаз. Лицо осунувшееся, с землистым оттенком кожи. Он выглядел так, будто последние годы были для него куда тяжелее, чем он хотел показать.
— Что такое? Учитель тебя чем-то задел, старший брат? — Лян Цзай стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на него как на чужого.
Нет. Даже не как на чужого. Как на пустое место. Когда он впервые встретил меня, в его взгляде было больше участия.
— А, значит, делаешь вид, будто не понимаешь? — Лян Вэйжэнь усмехнулся холодно. Потом резко взмахнул рукой: — Разнесите всё. Всех — вон!
Охранникам не понадобилось объяснений. Один остался рядом с ним, остальные быстро рассредоточились по залу. Послышались крики, звон, грохот. Люди в панике бросились к выходу — им даже не нужно было ничего приказывать, страх всё делал сам.
— Не смейте! — Фан Сюй рванулся вперёд, заслоняя собой одну из инсталляций.
Я не мог его бросить — кинулся следом и стал перед другой композицией.
— Давайте спокойно поговорим…
Сцена была до боли знакома. Всё напоминало времена в «Цзиньхуэйхуан» — когда стоишь на пути у разъярённой жены, ворвавшейся ловить неверного мужа, а Тони шепчет сзади: «Держи дверь, родной».
— Что вы себе позволяете? Это беззаконие! — в толпе гостей, среди которых были весьма уважаемые лица, росло возмущение. Поведение Ляна Вэйжэня явно выходило за все рамки приличий.
Сзади появилась Сюй Мэйцин. Обычно безупречно сдержанная, сейчас она была взбешена:
— Уходите. Или я вызываю полицию!
Лян Вэйжэнь, как ни в чём не бывало, отыскал где-то стул, уселся с видом полководца в осаде и, игнорируя возмущения, дал понять: уйдёт только тогда, когда разнесёт всё до основания.
— Брат, тебе уже за пятьдесят. Неужели и вправду нужно так себя вести? — Лян Цзай холодно посмотрел на него и кивнул охраннику.
Тот всё понял без слов. В следующую секунду вся команда рванула вперёд — и культурная выставка в одно мгновение превратилась в поле боя.
— А-а-а! — Фан Сюй был крупным, но драться не умел. Один толчок — и он уже летел назад, прямо на акриловую инсталляцию. Та под ним треснула и рассыпалась.
— Господин Фан!
Я хотел броситься к нему, но сам оказался под ударом. Один из охранников выбрал меня, как, видимо, наиболее безопасную цель, и уже заносил руку.
Я вскинул руки — но удара не последовало. Меня резко дёрнули за ворот.
Шэнь Унянь оказался рядом. Молча, с поразительной точностью, он ударил противника ногой в живот. Того отбросило назад — он проехался по полу, как хоккейная шайба.
— Найди, где спрятаться, — бросил Шэнь, снимая очки. Одним движением стянул галстук и начал наматывать его на кулак.
— Ага, да-да! — я метнулся в сторону и юркнул за ближайшую стенку.
Там уже кто-то прятался. Это была Ни Шань. Она прижалась к стене между двумя мусорными баками, дрожала и бормотала:
— Меня здесь нет. Я просто дизайнер. Маленький, несчастный подрядчик… Никто не говорил, что за этот проект придётся рисковать жизнью…
Я махнул ей перед лицом:
— Шаньшань, ты в порядке?
Она вздрогнула, побледнела, но, узнав меня, тут же вцепилась в мою руку:
— Чжун Ай, я чуть не умерла! Кто эти психи? Почему всё громят?!
— Не бойся, не бойся. Мэйцин-цзе уже вызвала полицию, — успокаивал я Ни Шань, но взгляд невольно всё равно возвращался к Шэню Уняню.
Разобрать, кто есть кто, в этой свалке было почти невозможно — все охранники на одно лицо, все в чёрном, дерутся так, будто у них личные счёты. От ударов доносились глухие звуки, будто это вовсе не люди, а бойцы в клетке.
И в этом хаосе Шэнь выделялся. Не только тем, как двигался — а тем, как точно, уверенно и… страшно он это делал.
Он подкрался к одному из охранников, что ломал очередную инсталляцию, и резко перехватил его сзади. Обмотанная галстуком рука — прямо в висок. Мужчина осел, даже не пикнув. Ловко, выверено. Как будто он всю жизнь делал только это.
Охранник захрипел, инстинктивно вцепился в руку Шэня, пытаясь её ослабить.
В этот момент краем глаза я заметил: кто-то в углу поднял с пола острый обломок акрила и метнулся к Шэню сзади. Он его не видел. Обе руки заняты, повернуться не может…
Осторожно!
Я хотел закричать, но не смог. Всё тело взорвалось командой: беги!
С детства я бегал средне. Ни первым, ни последним. Обычный, как и всё во мне. Но в этот момент я бежал так, будто жизнь моя — это бег.
Одним прыжком оказался у него за спиной. Между ним и атакующим.
Удар всё же пришёлся. Я почувствовал его — глухой, звонкий, сквозь всё тело. В глазах потемнело, и я рухнул в сторону.
Кровь. Что-то тёплое и липкое потекло по лицу. Где-то рядом Ни Шань закричала:
— Чжун Ай!!
Рядом с моими ногами рухнул тот охранник, которого Шэнь душил. Он уже был в отключке.
Я поднял взгляд. Сквозь мутную пелену поймал взгляд Шэня. Его глаза были ледяные. Меня передёрнуло.
— Сдохни.
Охранник с обломком снова поднялся, замахнулся. Но Шэнь уже был в движении. Ушёл вбок, перехватил руку с оружием, удар — прямо в лицо. Затем — нога в голень, заставившая врага согнуться. А потом — колено под подбородок. Секунда — и тот уже лежит.
Шэнь наступил ему на грудь, не давая встать, схватил за ворот и стал хладнокровно бить по лицу.
— Сначала ты.
Каждый удар был точным, тяжёлым. Лицо охранника уже потеряло форму. Я смотрел с ужасом. Он не остановится.
Мне стало страшно: он ведь действительно может убить.
— Шэнь… Шэнь Унянь! — кровь стекала в глаза, жгла, мешала видеть, но я изо всех сил сел, надеясь докричаться до него.
Галстук пропитался кровью, на лице — брызги. Его грудная клетка вздымалась от ярости. Он был полностью захвачен этим безумием, будто остался наедине с яростью — глух к голосам, к боли, к реальности.
Я не узнавал его. В нём будто проснулся кто-то другой. Кто-то чужой, жестокий, одержимый. Безумный — как… как Шэнь Яо.
— Шэнь Унянь! — крикнул я снова. Он не такой. Он не может быть таким. Он — не Шэнь Яо.
Не знаю, сработал ли мой голос, или внутри него что-то дрогнуло — но рука в воздухе замерла. Он впервые запнулся.
Я уже собирался позвать его вновь, как вдруг с высоты раздался хриплый, дрожащий голос Юй Сяошаня:
— Всем прекратить!
Здание бывшей фабрики, где сейчас располагалась выставка, не имело потолка — кроме зоны зеркального лабиринта. Над остальными секциями простиралась высокая крыша и металлический мост между балками.
Юй Сяошань стоял наверху, держась за перила. Смотрел вниз на Ляна Вэйжэня с лёгкой усмешкой:
— Я знал, что ты придёшь. Прошло двадцать лет. Пора заканчивать.
Лян Вэйжэнь поднял голову, неторопливо встал с кресла и что-то тихо сказал охраннику. Тот кивнул — и скомандовал остальным остановиться.
Стычки прекратились. Люди замерли. Все взгляды обратились к мосту, где стоял Юй Сяошань.
— Где прах Юй Ло? — его голос эхом прокатился по залу, глухо и страшно.
Лян сделал пару шагов вперёд, поднял голову, посмотрел прямо на него и спокойно ответил:
— Съел.
Голос был лёгким. Как будто сказал: “Съел лапшу”.
Тело Юй Сяошаня вздрогнуло. Лицо исказилось, но вместо крика он вдруг рассмеялся. Сначала тихо, почти про себя — потом всё громче, надрывнее, пока смех не стал истеричным:
— Я так и знал. Ты никогда бы не отпустил его. Моего бедного мальчика… ты измучил его до смерти… моего единственного ребёнка… моё идеальное творение…
Лицо Ляна Вэйжэня изменилось. Он сжал губы, потом выдохнул сквозь зубы:
— Прекрати притворяться, будто ты его любил. Кто привёл его ко мне? Если я — убийца, то ты и твои друзья — соучастники. Мы одного поля ягоды.
Он бросил взгляд в сторону Фан Сюя, сидящего у стены и прижимающего руку к раненому боку:
— Я прав, стукач?
Фан побледнел. Удар попал точно в цель.
— Ты… я…
— Думаешь, я не знал, чего ты хотел от Юй Ло? — перебил Лян. — Хватит играть святого. Тошно.
В рассказе Фан Сюя момент, как Лян Вэйжэнь узнал, что Юй Ло был носителем Красной нити, всегда звучал туманно, с какими-то недомолвками. Но сейчас, после этих слов, в голове у меня вспыхнула пугающая догадка: Фан сам рассказал ему всё.
Этот тихий, верный, почти незаметный старший брат… он мог быть началом кошмара Юй Ло.
Меня бросило в дрожь. И в этот момент кто-то подошёл. На плечи опустилась тёплая куртка.
Я вздрогнул, обернулся. Это был Шэнь Унянь.
— Прижми, — он протянул мне десяток салфеток, неясно откуда взятых.
Я аккуратно приложил их к ране, попытался держаться бодро и выдавил улыбку:
— Всё нормально. Не волнуйся.
Он будто не услышал. Его взгляд прошёл мимо меня — к Юй Сяошаню, всё ещё стоявшему на мосту.
— Хватит перекладывать вину! — закричал тот. — Я всем расскажу, что ты сделал с моим сыном! Пусть все знают!
Он поднял руку и нажал кнопку на пульте.
Гигантский экран у входа, где до этого крутились видеоролики о синдроме Красной нити, мигнул — и картинка сменилась.
На экране появился худой молодой человек, лежащий на больничной койке, весь опутанный трубками.
Рубашка распахнута — на груди синяки и кровоподтёки. Одни — как отпечатки пальцев, другие — будто от укусов. Аппаратура пищала, врачи метались, растерянно качая головами. За кадром кто-то всхлипывал. А потом в палату вбежал молодой Юй Сяошань — с чёрными волосами, с перекошенным лицом — бросился к постели:
— Юй Ло! Юй Ло!
На его лице — настоящая агония.
— У моего сына был синдром Красной нити, да! Но он никогда не хотел никому вреда! — закричал Юй Сяошань, указывая тростью на экран. — А ты его истязал. Делал с ним, что хотел. И когда он больше не мог — он бросился в море. Ты даже прах его не отдал. Всё ждал, что он скажет тебе что-то напоследок? Так вот — это и есть его последнее слово! Его тело! Смотри!
Лян Вэйжэнь застыл, уставившись в экран. На его лице впервые появилось нечто похожее на замешательство. Или даже ужас.
— Его… его Красная нить… где она?
У Носителей грудь покрывается мраморным узором — главный симптом. Но на теле Юй Ло не было ничего подобного.
Только следы насилия. Никакой болезни. Только боль — причинённая другим человеком.
Смотреть было невыносимо.
— Его синдром исчез. Он исцелился ещё до смерти. Он знал, что ты его любишь — но всё равно выбрал смерть. Знаешь, почему? — Фан Сюй, шатаясь, поднялся с пола. Его голос был хриплым, но в нём звучала горечь и нечто жёсткое, стальное. — Потому что твоя любовь вызывала у него отвращение!
Да. Юй Ло действительно был исцелён.
Я прижался ладонями к вискам, оглушённый, опустошённый. Но, в отличие от Фан Сюя, я не верил, что дело было только в отвращении.
Возможно… это была просто безысходность.
Юй Ло всё это время пытался доказать свою любовь. Пока Лян его ненавидел — у него была надежда. Ненависть можно преодолеть, можно всё объяснить, заслужить прощение. Но когда он понял: Лян любит его… и всё равно причиняет боль — больше не осталось иллюзий. Он не мог себя обманывать. Не мог ждать.
Осталась только смерть как единственный выход.
— Я его любил?! — Лян Вэйжэнь рассмеялся — громко, резко, будто услышал самую нелепую шутку. — Думаете, покажете мне какую-то фальшивку — и я поверю?! Не смешите! Я никогда его не любил!
Он не поверил. Не захотел.
Наклонился, схватил с пола длинный кусок акрила — и с яростью обрушил его на экран.
Экран треснул. В нём зияла дыра. Картинка дёргалась… но не исчезала.
— Ты жалок и отвратителен, — Юй Сяошань покачал головой, не удостаивая его больше ни взглядом.
Он повернулся к залу, расправил руки и громко сказал:
— Благодарю всех, кто пришёл. Вы стали свидетелями моей последней выставки. Всё, что вы видели здесь, — плод двадцатилетней работы.
Пауза. Его голос гулко разнёсся под сводами:
— Мой сын не был ни преступником, ни чудовищем. У Красной нити нет лекарства. Потому что Антидот — это яд. Он отравляет, разрушает, убивает.
— Все эти годы Лян Вэйжэнь пытался заставить меня и моих учеников замолчать. Хотел, чтобы мы забыли. Притворились, будто ничего не было. Но я не забуду.
Он повернулся боком, словно в позе распятия — руки раскинуты, взгляд в потолок, спина к залу.
— Я расскажу всему миру, как ты убил Юй Ло. И ты заплатишь. Кровью — за кровь.
Он замирает. Кажется, в ожидании последнего аккорда.
— Все права рождаются в момент крайнего напряжения. Это — моя последняя работа. Надеюсь, после моей смерти к носителям Красной нити начнут относиться всерьёз. И Лян Вэйжэнь получит то, что заслужил.
Когда Юй Сяошань произнёс: «после моей смерти», я не успел осмыслить смысл этих слов — как вдруг чья-то рука закрыла мне глаза.
— Не смотри, — тихо сказал Шэнь Унянь.
Через секунду зал взорвался криком. Ужас. Паника. И сквозь это — глухой удар тела о каменный пол.
Хруст. Ломаются кости. Уходит жизнь.
В висках защемило. Я понял, что произошло.
Пальцы на руке Шэня, за которую я вцепился, дрожали. Дышать стало невозможно.
Сирены приближались. Быстро.
Так завершилась выставка под названием «Любовь и боль». Она длилась всего один день. И закончилась смертью художника.
http://bllate.org/book/14460/1278975
